Повара и хирурги

Итак, казалось бы скромный список рекомендаций, легкая зарисовка, неброский этюд. Быть может, оно и так, господа. Однако же, смею вас уверить, это выстраданный список, рожденный высокоточным методом проб и ошибок – ошибок подчас трагических, непоправимых, что коренным образом меняет ситуацию, наполняя каждый мой совет не только профессиональным, но и глубоким экзистенциальным смыслом. Да, господа, за каждым пунктом моего доклада стоят жизни людей, когда спасенные, а когда и не очень, а потому с особым правом вопиющие к вам из подземных склепов: помните! помните! помните! Итак, с позволения усопших напоминаю вам стержневые мысли доклада. Между поварами и хирургами нет ничего общего! (Аплодисменты). Чистота – залог здоровья. И благотворное влияние живописи и музыки на подсознание хирурга. (Аплодисменты).

И самое главное, Господа, покупайте продукцию великолукского мясного комбината! Она вкусна, питательна, никогда не портится и повышает работоспособность! Перед тем как зайти в операционную, я обязательно съедаю палочку-другую великолепной великолукской колбасы и получаю необходимый для полноценной работы запас белков, жиров и углеводов! Моя жизнь с великолукской колбасой стала похожа на сказку: я достиг высот мастерства, я никогда не чувствую усталости, за мной толпами бегают женщины, передо мной снимают шляпы мужчины! Батон великолукской колбасы – это сверхскоростной «Боинг», на котором вы взлетите к успеху! Великолукская колбаса, господа! Великолукская колбаса! Обостряет вкус жизни! Покупайте-приобретайте! До новых встреч, Великие Луки, я люблю вас! (Бурные продолжительные аплодисменты, переходящие в мясо оваций).

Глава № 29

(Марево Мексиканского сериала)

Раздался резкий щелчок, и две романтические фигуры, обнявшиеся на берегу Карибского моря, превратились в светящуюся точку, скоро погасшую. Наденька Крылова, недосмотрев несколько минут любимого сериала «Испепеленные страстью», выключила телевизор и бросилась в прихожую. Она торопилась на свидание со Стальновым, своим суровым кабальеро, накануне позвонившим и, судя по беспокойному голосу, решившимся сделать ей предложение. Наконец-то! Совсем как в кино, у мексиканских влюбленных! Дав щелбана завернутому в розовую махру дядюшке, увлеченно толкующему по телефону с неизменным Куйбышем Куйбышевичем, Наденька стрельнула молнией взгляда в отзывчиво сверкнувшее зеркало и, довольная макияжем, выскочила на улицу. Величественные, протянувшиеся вдоль пешеходных обочин панельные громады лачужных жилых комплексов, сгорбленные фигуры прохожих, сбившиеся в пробку колонны автотранспорта на улице Ярослава Гашека, исполинский, синего стекла торговый комплекс, раскинувший блестящие корпуса у железнодорожной платформы и станции метро «Купчино», строгие униформы работников метрополитена, вертушки турникета, вагон, соседи по вагону – все это осталось незамеченным, серой бессмысленной пестротой мелькнувшим перед глазами, обращенными внутрь. А там, внутри, кипела привычная работа отождествления. Дон Августо Санчес и Георгий Валентинович Стальнов, бедная деревенская сиротка Аманда Лопес и она, Наденька Крылова, – что их объединяет, чем они разнятся, как сплетаются линии их судеб? Так, в доне Августо, несмотря на некоторую к нему симпатию, Наденька отказывалась узнавать своего избранника Стальнова, – уж больно легкомысленным казался ей импозантный миллионер на фоне грубоватого и надежного, как крышка саркофага, принца-повара, ее будущего супруга. Пожалуй, единственным, что их хотя бы как-то объединяло, ей почему-то виделся пройдоха Волк из мультсериала «Ну, погоди!», только в случае дона Августо хвостатый негодник был облагорожен соцветием утонченных манер и талантом выражаться так, как это любят женщины, а в случае Стальнова имел совершенно не волчью комплекцию, роднящую его скорее с африканскими бегемотами. В наивной же сиротке Аманде Лопес Наденька обнаруживала немало родственного, и главным, что их, по ее мнению, объединяло, была выдающаяся женская красота. Мисс Санта-Бродильяна и Мисс улицы Олеко Дундича, звезда мексиканских тропиков и звезда дворового купчинского гламура – почти двойняжки! Что же касается душевных и жизненных свойств, то тут Наденька пребывала в некоторой амбивалентности, иногда уступая Аманде, иногда превосходя и даже жалея ее. Как не пожалеть! Прекрасная мексиканка, чье трудное детство прошло в атмосфере гнусных интриг и коварных предательств, не сделала из этого никаких выводов и простодушно надеялась, что дон Августо порядочный человек и непременно женится на ней, а донье Маргарите и двадцати восьми наследникам-студентам, оставшимся без кормильца, обеспечит достойное существование, подарив каждому по роскошной вилле. Ах, как можно быть такой доверчивой?! Как можно было, проведя всю жизнь в порочном мирке Санта-Бродильяны, даже не подозревать о том, что дон Августо далеко не порядочный человек, а известный всей округе мот и сладострастник, совративший добрую половину Мексики? Неужели было не ясно, что он никогда не бросит свыкшуюся с москитами и супружескими изменами дряхлеющую игуану донью Маргариту, и что его мало интересуют бесценные сокровища девичьей души, а, увы, исключительно холмы и ложбины ароматного, созревшего для глубоких проникновений тела? Однако же простодушная девушка, вместо того, чтобы взять да и разуть глаза, верила своим слепящим иллюзиям, и верила свято. Помимо того, к великому несчастью Аманды, имелось еще одно серьезное обстоятельство, делавшее ее сердечные виды на импозантного старикана совершенно бесперспективными. Она, бедняжка, и ведать не ведала об известном всем телезрителям магическом талисмане шестисотлетнего колдуна Антонио Рибейро, служившего астрологом еще в отряде Эрнандо Кортеса, завоевателя царства ацтеков, и соблазненного четыреста пятьдесят лет спустя всеядным ветреником доном Августо в пору голубой его юности, – о черном талисмане, приковавшем неутомимого осеменителя к подолу яркой юбки доньи Маргариты, об ужасном талисмане, проливающем свет на вековую вражду Санчесов с Нуньесами, о том самом кровавом талисмане, случайное знакомство с которым стоило жизни любопытной Камилле Суарес, обнаруженной на задворках публичного дома с торчащей из груди индейской стрелой 52 серии назад! Бедная, бедная Аманда Лопес! Как после всего этого не пожалеть ее, как не посочувствовать ей, немножко недалекой, немножко лопес? И Наденька Крылова жалела и сочувствовала. С другой стороны, и завидовала тоже, ибо внутренняя строгость Аманды, ее готовность бороться за счастье и поразительное ее бесстрашие перед лицом опасностей, стоящих на пути к нему, казались Наденьке идеальными свойствами женщины, достойными подражания. Один только ответ бессовестному шантажисту китайцу Жи-Ши чего стоил! Какой от ворот поворот в жирный живот получил противный желтоглазый прилипала, торговец электронными игрушками! Неравнодушие Аманды к острым мексиканским блюдам и, в частности, к перченым кукурузным чипсам, так аппетитно хрустящим из серии в серию, также чрезвычайно импонировало нашей героине, падкой, как мы знаем, до пахучей и сытной жратвы. А вот Стальнов… да, приходилось признать, что общего у него с доном Августо, да и с троюродным братом дона Августо по материнской линии со стороны двоюродной тети доном Диего Чучувесом ничего и не наблюдалось. Кроме Волка из «Ну, погоди!», разумеется. Да, ничего кроме трансформированного в африканского бегемота советского мультипликационного Волка. Скорее Стальнов походил на Родриго Нуньеса, смертельного врага дона Августо Санчеса и предполагаемого убийцу любопытной Камиллы Суарес – такой же крупный, махинообразный, словно из железа выкованный, и с голосом, совсем как у артиста Анатолия Папанова. И все-таки Родриго Нуньес – отпетый злодей, как можно рядом с ним ставить ее принца Стальнова? Тут сходство скорее чисто внешнее, не по существу, не по заслугам.

«Невский проспект. Следующая станция – Горьковская!» – развеяла жаркое марево мексиканских сомнений трескучая пурга вагонного динамика. Пора выходить!

Наденька выпрыгнула из вагона и полетела к эскалатору – уже две минуты седьмого, а Стальнов не любит, когда она опаздывает! Он, хоть и принц, хоть и кабальеро, а мужчина строгий, с ним не пошалишь! Наденька, если честно, побаивалась Стальнова, понимая принципиальную разницу между ним и тщеславным болтуном Марленом Буремировичем, в которого не грех и стулом иногда запустить. С этим же не пошутишь, в этого не запустишь, с этим надо быть податливой, пушистенькой, этакой заинькой-паинькой. Оно, впрочем, того и стоит – надежный, как крышка саркофага, и при деньжищах! При деньжищах – еще одна общая точка с доном Августо! Как сразу-то в голову не пришло, вот дуреха! Правда, в отличие от ветреного мексиканца, скуповат, прижимист, – бриллиантов в форме влюбленного сердца не дарит, на клевой тачке по модным барам не возит, на дискотеки не приглашает, – да и хрен с ними, с барами и дискотеками! Главное другое – он богатый, как пить дать богатый, не зря же бессмертным вождем общественного движения заделался, а они всегда чертовски богатые, эти бессмертные вожди, разве что иногда откровенные жмоты! Ладно, выйти бы поскорей замуж, а там приглядимся, приноровимся, и – держись муженек, спасай свои закрома!

Наденька, поднимаясь на эскалаторе, живо вспомнила безумного поэта в черной шляпе с бородкой и усами, читающего в вагоне свои экспромты о любимых ею сериалах и, почему-то одно их них всплыло в памяти:

Была Мария у Хуана

У них росла марихуана

А Хулио, их друг-приятель

Тайком Марию конопатил.

За что Хуан зарезал Хулио?

За то, что тот сказал: « А хули он?!

Глава №30

(Черпак и ручка)

Ага, вот, наконец, и он, Стальнов. Стоит в толпе за стеклянной дверью, облаченный в пурпурный – статусный – кожаный плащ и, как высящийся неподалеку памятник полководцу Барклаю-де-Толли, спокоен: не жмется, не переминается, по сторонам не смотрит и не курит, потому что бросил. Наденька, томимая свадебными предчувствиями, спрыгивает с движущейся ленты эскалатора и устремляется сквозь толпу, крича: «Георгий Валентинович! Георгий Валентинович, я здесь!» Небрежно улыбнувшись, Стальнов принимает как должное Наденькины поцелуйные восторги, покровительственно хлопает ее по занавешенной короткой юбчонкой заднице, и тут их выталкивают на хрен, то есть, я хотел сказать, на Невский проспект.

О, Невский проспект! О, широкая улица, местами асфальтированная, местами мощеная, не очень длинная, не слишком короткая, обставленная большими домами, гнутыми фонарями, гордая своей неразгаданной тайной и украшенная парочкой засиженных скверов! О, нарядные анонимные толпы, торжественно проплывающие в свинцовом тумане автомобильных выхлопов по мощеным тротуарам обставленной большими домами улицы! О, тысячеглавые волны, перекатываемые с утра и до вечера ветрами сомнительных странствий, – куда, в какие земли и к каким берегам устремляетесь вы? Куда вас несет? Эй, волны, куда вы? А несет их обычно в двух направлениях: вперед и назад. Случается еще, что и поперек, на зеленый сигнал светофора, но это гораздо реже. Сколько раз – о, сколько раз! – автор сих строк, терзаемый подлым антигуманным похмельем, прогуливался из конца в конец загадочной улицы, а потом, перейдя ее, менял направление на противоположное! Десятки, сотни раз проделывал он сей идиотский трюк! Совсем как на фондовой бирже: «быки» и «медведи». Туда и сюда. Одни играют на повышение, другие – на понижение, одни за подорожание, другие – за удешевление. Вот и выходит, что прогуливаясь от Адмиралтейства к Московскому вокзалу, становишься как бы «быком», а возвращаясь от Московского вокзала к Адмиралтейству, с неизбежностью пополняешь ряды «медведей». Туда и сюда, «быки» и «медведи», курсы ценных бумаг, индекс Доу-Джонса, обвал на нью-йоркской бирже, Великая депрессия, паралич банковской системы, – здесь мы, кажется, и подошли вплотную к разгадке стародавней тайны Невского проспекта! Вот оно что! Ага! Невский проспект – это, стало быть, вовсе и не Невский проспект, это гораздо хуже, это – Уолл-стрит! Черт побери! Уолл-стрит! Та самая беспокойная заводь, топорщимая хищными плавниками биржевых акул! Гигантский аквариум, населенный намертво сцепившимися осьминогами корпоративного бизнеса! Продолговатая лужа, пестрящая златоперыми боками холоднокровных рыб развлекательной индустрии! О, Невский проспект, так вот кто плавает по твоим тротуарам! Какой кошмар!

До самого поворота к арке Генерального штаба они, как обычно, не проронили ни слова. Она стеснялась, а он все что-то обдумывал. «И угораздило же его предложить прогуляться по Невскому! – сердилась Наденька. – Сейчас пешком, прошлый раз пешком, когда меня на машине-то начнет катать? Наверняка личный автопарк имеет, а я тут ноги почем зря мозолю! Эх, знаю я таких: денег куча, а копейки считает! Скупердяй! Еще и молчит! Ну, чего воды в рот набрал, истукан?! Давай, разинь пасть, зови замуж!»

– Э-э-э, детка… значит так, детка, послушай-ка меня, – погруженный в свои мысли Стальнов, будто услышав внутренние попреки спутницы, наконец разродился чем-то вроде смыслосодержащего скрежета, – у меня есть к тебе одно предложение, серьезное предложение…

– Я согласна! – вскричала истомленная ожиданием Наденька, – хоть сегодня, хоть сейчас! – Она выскользнула из зажима клешневидной, на мускульном приводе лапы, бросилась бойкой козочкой по блестящей амальгаме луж и громко забила в ладоши, привлекая недоверчивое внимание прохожих к себе и озадаченному спутнику. – Согласна, согласна! Замуж – это прикольно!

– Эй, потаскушка, заткнись и послушай! – осадил ее ставший пурпурным, как статусный плащ, Стальнов. – Слушай, тебе говорят! У меня созрел один образ, и он кажется мне удачным… – Стальнов наморщил лоб и тяжело запыхтел, удерживая в голове счастливо найденную метафору. – Я долго думал, перебрал весь поварской инвентарь и лучше ничего не нашел. В общем… «В общем, не тяни резину!» – прошипела про себя Наденька, больно задетая «потаскушкой». Она вскользнула обратно в протянутую клешневидную конечность и приняла вид робкий, ангельски внимающий: «Давай, давай, шевели языком, ржавый остолоп!» В общем, удачный образ, вполне… Во всяком случае он имеет отношение к моей профессии… Представь себе, детка, большой такой кухонный черпак. Представила? «Чего-чего?! Какой еще, в жопу, черпак!» Тебе, наверное, доводилось его встречать, им в котлах помешивают, когда еду готовят, крайне важный для повара инструмент. Так вот, кухонный черпак состоит из металлического ковша и деревянной, из влагостойких пород, ручки. Если нет ковша, а есть одна только ручка, то это уже и не черпак вовсе. И наоборот, когда отсутствует ручка, а один только ковш в наличии, то это тоже не черпак, а просто так, ковш без ручки. «Ты что, экскаваторщик?! Чем ковшами мне мозги грузить, сравнил бы меня лучше с горной лавандой, хоть бы с лютиком сравнил!» М-да, такая, детка, особенность этого поварского инструмента. «Эх, и покажу я тебе «детку», когда замуж выйду!» Понимаешь о чем я?

– Не совсем, Георгий Валентинович, вы как-то расплывчато…

– Все для тебя расплывчато, детка, ты какая-то бестолковая. «Эй, умный, давай, на колени падай и бриллиант в форме влюбленного сердца дари!» Иными словами каждый черпак есть нераздельное многоженство, нет, я хотел сказать – неразрывное двуединство ковша и ручки. Они всегда вместе: где ковш, там и ручка, где ручка, там и ковш. И любая уважающая себя ручка старается обзавестись своим ковшом, ну и ковш соответственно – ручкой. «Черт возьми, какая прозаичность! А где же кругосветные путешествия, романтические ужины на замковых террасах? Где движимое и недвижимое? И чем без конца трепаться о ковшах и ручках, мог бы пообещать мне что-нибудь необычное, эксклюзивное, копыто Медного всадника, например! Я бы его на цепочке носила». Вот я и решил, что настала пора стать мне ковшом, а тебе ручкой, и вместе мы образуем единый семейный черпак, узаконим, так сказать, отношения. Вникаешь? «Вникаю, вникаю, ты, давай, договаривай!» Сейчас у нас апрель, а в июне мы того, черпаком станем.

Стальнов, довольный, что разделался с затянувшейся свадебной увертюрой, нехорошо, по своему обычаю, рассмеялся.

– Георгий Валентинович, я, надеюсь, не ослышалась и все правильно поняла?

– Да все правильно ты поняла, ты же понятливая, хоть и тупая!

«Сам тупой, чудила из Нижнего Тагила!»

– Значит, вы делаете мне предложение и спрашиваете меня, согласна ли я за вас выйти замуж и разделить с вами движимое, недвижимое и…

– А ты что, не согласна?

Стальнов, оборвавший Наденьку на полуслове, остановился и, даже не удостоив ее взглядом, лишь вопросительно скрипнул кожей статусного, до пят, плаща.

– Согласна, согласна, – не стала понапрасну ломаться красавица Наденька. – Я вижу, вы меня любите, жить без меня не можете, ночей не спите, голову потеряли, лоб у вас в морщинах, шляпа набок, и ваше предложение стать ковшом и ручкой проистекает из самого сердца, ведь так?

– Что-то в этом роде, проистекает… – равнодушно согласился Стальнов, рассматривая обгорелый шпиль Петропавловской крепости: Невский проспект с его шумом и гамом уже давно остался позади, и наши влюбленные стояли на набережной, у Дворцового моста, с его шумом и его гамом. – Так что готовься, детка, два месяца осталось до закорючки в паспорте.

– А нельзя ли раньше? – поинтересовалась на всякий случай Наденька. – Чего ж до июня тянуть, если можно и сейчас, в апреле, в самый разгар весны, когда птицы с юга прилетают, или… – здесь Наденька немного засомневалась, – или наоборот, отсюда на юг улетают… Словом, когда они с места на место перелетают…

– Весной нельзя. Свадьба должна состоятся в дни летнего солнцестояния. Это имеет отношение к моим идеологическим убеждениям, – пояснил Стальнов, переводя рассеянный взгляд с обгорелого шпиля Петропавловки на высокую грудь Наденьки, волнительно заходившую под джинсовой курткой. – И еще один существенный момент. Сначала сыграем свадьбу, а в ЗАГС потом уже сходим, не удивляйся.

– А почему не наоборот? – все-таки удивилась Наденька.

– По кочану! Так надо, – сказал как отрезал Стальнов, а наглого взгляда от куртки, подлец, не отвел.

– Так надо, так надо, – надула губки июньская невеста. – Вы, Георгий Валентинович, какой-то черствый, не такой, как мексиканские мужчины в телевизоре.

Она демонстративно шмыгнула носом, притопнула каблучком и – борзеть так борзеть! – задрала подбородок как можно выше, со значением замолчав.

– У-а! Да брось ты свое занудство, детка, – зевнул на протестный демарш невесты непробиваемый никакими маршами и демаршами жених, – не зацикливайся на ерунде. И, знаешь что, пошли-ка лучше кататься! – У него, судя по всему, зародилась некая идея. – Ты же хочешь покататься? Хочешь? Ну, чего воды в рот набрала, чурка ты безмозглая?!

– Хочу! Кататься – хочу! – тут же покончила с молчаливой забастовкой негордая Наденька, чье воображение, как вместительный гараж, распахнуло ворота перед сияющим «роллс-ройсом», готовым прокатить ее с ветерком аж до самого Купчино.

– Тогда пойдем!

Стальнов, бросив прощальный взгляд на обгорелый шпиль, повернулся спиной к парапету, готовый перемещаться.

– И куда мы пойдем, Георгий Валентинович? В ваш персональный автопарк?

– В метро.

– В метро?! – Наденька едва не расплакалась. – Спасибо, я только что из метро. И сегодня утром была в метро, и вчера, и позавчера, и вообще, я каждый день в метро езжу.

Стальнов, хотевший было прихватить Наденьку за талию, презрительно скривился, остановил движение руки и вполоборота, сквозь зубы, пояснил.

– Да не в твое же общественное метро мы пойдем, дура, а в метро для VIP персон, в метро для миллионеров!

Глава № 31

(метро для миллионеров)

В метро для миллионеров!

– Как, неужели?! Георгий Валентинович, вы, вы…

Наденька припухла.

Наденька конкретно затормозила.

Наденька реально попятилась и облокотилась.

Метро для миллионеров! Сердце девушки остановилось, а каблуки-шпильки ее лаковых туфелек цвета непреодолимого желания выйти замуж едва не сломались, съехав в щели между выстилавшими мостовую гранитными плитами. Неужели правда? Неужели не втирает? Крылатый огнь, стремительно пролетевший, наполнил бесплотную емкость души таким дымом, таким чудным чадом и в такую вонь спертыми дивными благоуханиями, что Наденька о «роллс-ройсе» и думать забыла! Покататься в метро для миллионеров – это же самая последняя ее мечта, тайно лелеемая надежда, сверхмодный писк, разделяемый всеми ее подругами от Светки Филимоновой до Ленки Лесниковой! О, Стальнов, добрый гений, наконец-то ты стал по-настоящему раскошеливаться и делать достойные ее выдающейся красоты подарки! Это же редчайший питерский эксклюзив, о котором может только мечтать далекая Санта-Бродильяна со всеми тамошними пляжами, пальмами, пятизвездочными отелями и расшвыривающими баксы туристами-гринго! Это же грандиозное на лачужном фоне редкозубой «каррамбы»! У Светки Филимоновой точно челюсть отвалится! И у Таньки Брусникиной! И у Нинки Пластинкиной! А у Ленки Лесниковой колготки от зависти лопнут! Метро для миллионеров!

Метро для миллионеров? – удивится читатель, – вот так новость! И что же это за хрень такая? Что это за хохласто-залупастая выхухоль? И чем отличается это самое метро для миллионеров, одно упоминание которого вызвало в Наденьке столь бурный подъем эмоций, от простого метро, для всех остальных, кто депозитом не вышел? Жетоны там из чистого золота или рельсы из серебра? Или, быть может, шпалы инкрустированы редчайшими каменьями из эрмитажных коллекций?

Ничего подобного. В сущности, ничем таким оно и не отличается: те же тряские, видавшие виды вагоны с рядами дерматиновых сидений вдоль стен, те же переполненные, промелькивающие за окном платформы, те же бесконечные перегоны в крысином сумраке криво изогнутых, то сходящихся, то расходящихся и куда-то ведущих – наверное в ад! – тоннелей. В общем, все то же самое, всё как у всех. Так в чем же тогда заключалась фишка модного развлечения сезона, доступного только самым состоятельным из богатых и самым богатым из состоятельных? В чем, простите за ехидный укол, весь прикол ситуации?! А фишка тут не в приколах и уколах. Фишка тут в умопомрачительной скорости и головокружительном ощущении свободы, от этой скорости возникающем. Фишка в том, что за офигенные бабки на какое-то время арендовался целый состав с чубатым машинистом из числа прошедших спец. подготовку лихачей-камикадзе и – вперед, сломя голову, не разбирая дороги, и хоть до утра после завтрашнего дня и послезавтрашней ночи! Руководство метрополитена, чуткое к пожеланиям клиентов, за дополнительную плату снабжало арендованный состав выездной ресторанной бригадой, цыганским хором с бубнами и гитарами и, в качестве бонуса, ансамблем полураздетых, готовых на любые безумства стриптизеров и стриптизерш, приправленных для разнообразия занятной копеечной мишурой вроде фокусников, жонглеров, пожирателей огня, акробатов, чтецов-декламаторов, хиромантов и народных целителей. Во избежание столкновений с обычными, следующими строго по графику поездами, последним строго предписывалось: строго из графика выходить и беспрепятственно пропускать тех, у кого карман глубже и душа шире.

– Георгий Валентинович, да вы прямо «Ласковый май» какой-то… Да вы, да вы – Юра Шатунов современности… – пролепетала потерянная Наденька, зачем-то извлекая из отстойников памяти некогда легендарную поп-группу, чье ласковое творчество нельзя описать никаким иным словом, кроме слова «волшебный».

Теперь читателю ясно, что Наденьке было от чего сойти с ума. Фантастика! Беллетристика! Такое ведь и в телевизоре не всякий день случается! Она прокатится в метро для миллионеров со скоростью звука! Сотканная из невесомых пушинок надежды пелеринка мечты становится осязаемой и доступной, как магазинная блузка за пятнадцать долларов!

– Пусть это будет нашим предсвадебным путешествием, детка, – осклабился «Ласковый май» Стальнов, размашистым жестом просвещенного в доску монарха приглашая Наденьку войти в вагон уже подогнанного для них состава.

– Я не верю своим глазам, – невнятно, как загипнотизированная, пробормотала Наденька, направляясь к открытым вагонным дверям, за которыми тускло желтел состарившейся краской заоблачный мир престижа.

Что это? Реальность? Сон? Она даже не помнила, как они со Стальновым шли обратно по Невскому, – живые образы памяти расползлись, расклеились и какими-то рваными клочьями витали в тусклом мареве размякшего ее мозга: вот они входят в метро, вот Стальнов, порывшись в карманах пурпурного плаща, что-то достает, что-то командует, что-то вкладывает в чьи-то цепко мелькнувшие руки, вот, прихватив воротник ее джинсовой куртки, волочит за собой по остроугольным стукающим ступенькам вглубь рассеченной надвое толпы. Странное оцепенение, раз возникнув, не отпускало ее! И как не понять душевное состояние Наденьки! Почти каждый день ей доводилось наблюдать роскошные, больно бьющие по женскому самолюбию сцены, героиней которых была не она, а какая-нибудь длинноногая цаца в стильной, небрежно наброшенной на дикорастущую грудь норковой шубейке. Для нее, для цацы, усердствовали плечистые охранники метрополитена, кулаками, матюгами и дубинами трамбуя протестующее скопище петербургжцев и гостей города, когда та, как ни в чем не бывало, шла виляющей модельной походкой под ручку с кремнистым уродом-спонсором по очищенной от человечьего присутствия платформе в нанятый для удовольствий поезд. И вот – чудеса! – по платформе виляет уже не цаца, а она, Наденька Крылова, и для нее, для Наденьки Крыловой, в импровизированной подземной филармонии поют жестокие романсы резиновые дубины охранников, и вместительная станция «Невский проспект», спрессованная до невозможности дышать и располагаться, жжет ее спину восхищенно-ненавидящим взглядом!