Повара и хирурги

– Анатолий Иванович? – кивнул Стальнов старшему группы, человекообразному кабану в надвинутой на лоб фетровой шляпе и с цыганской серьгой в правом ухе, – пришел? Ну что ж, двигай к столу, раз пришел. Хлебнешь горяченького?

– Не-е-е-е-е-е-е-е-е-ет!!! – жалобно пискнул потерявший надежду борщ, увы, никем не услышанный, кроме своего пожирателя, нехорошо усмехнувшегося.

Анатолий Иванович, польщенный предложением хлебнуть горяченького, все-таки вежливо отказался и, привыкший внимать и не слишком-то умствовать, расположился со своими людьми вокруг задумавшегося полубога. А тот, сделав несколько пробных хлебков, безбоязненно, как самую обыкновенную ложку, облизал остро отточенное ножевидное черпало, и отослал робевшего официанта Пашу подальше.

– Итак, повестка дня остается прежней. – Движения Стальнова, обычно грубые и лишенные хоть какого-нибудь шарма, обрели подстать голосу картинную выразительность. – От нашего дряблого Санкт-Петербурженьки так и тащит паленым, и кому как не нам, борцам за противопожарную безопасность, побеспокоиться о бездымном будущем любимого городишки! Кому как не нам остановить выкипание невского болотца! Кому как не нам встать на пути огненного беспредела! О, кому как не нам?! – Стальнов остановился и выдержал величественную паузу, следя за произведенным эффектом. – Мы и беспокоимся, да, мы беспокоимся! Мы совещаемся, постановляем, митингуем, мы делаем тысячу всевозможных вещей, да только делаем все это из рук вон плохо, безобразно делаем. Мы проводим брифинги, а пожары не утихают, мы заявляем протесты, а пожары не слышат, мы устраиваем вечера культуры и отдыха, а пожаров все больше и больше! Откуда берется этот растущий разрыв между небесной высотой наших помыслов и грязными пепелищами будней? Ответ очевиден: сказывается недостаток дисциплины в наших рядах, сказывается недостаток элементарной субординации. Подчеркну: элементарной субординации! Сказываются также служебная лень, творческий застой и непростительная халатность, сквозь которые проглядывает преступное мурло равнодушия! – Стальнов опять со значением умолк и выдержал следующую, не менее величественную паузу. – Отсюда и вывод: назрела насущная необходимость скрестить два вектора – интенсивности и экстенсивности. Иного пути у нас просто нет. Интенсивность плюс экстенсивность. Иными словами – икстенсивность!

Глава №25

(шифрованный язык поваров мира)

Пришедшие, оценив по достоинству новое, специально для брифинга изобретенное словцо «икстенсивность», с уважением закачали головами и механически, словно роботы, исказили верхние половины подбородков в негибкие кривды улыбок.

– Что ж, обратимся к конкретике, обсудим наши упущения, достижения и неотложные задачи, призванные сократить первые в пользу вторых. Ъ, Ь, Й, Й, Й! ГН, ДТ, 2, 5, 5, *, + У! – Стальнов, понизив голос, перешел на шифрованный язык, понятный лишь посвященным. – Р, 981, =, УХ, +, +, Ё, \\\, МЗ, ПЗ, ЧУ!

Услышав про «МЗ, ПЗ, ЧУ!», собравшиеся виновато зашуршали плащевкой и на всякий случай отодвинулись от Анатолия Ивановича, привставшего от неожиданности.

– Ь, +, %, 7,7, 4, О, Ы, №, %, ЖЧ, ЪЬЪЬ! – с нескрываемым чувством обиды хрюкнул Анатолий Иванович, задетый несправедливым, как ему показалось, укором начальника.

– Х, Ъ, У, №, ?, (, (, ХРЕ, ХРЯ! – осадил человекообразного кабана Стальнов и, пристукнув кулаком по столу, задвигал поршнями желваков, что могло означать только одно: ЗЪ987!

Анатолий Иванович, прекрасно знакомый с «ЗЪ987!», вовремя одумался и поспешил присесть. Полагая отвести возможные подозрения в левом синдикализме, правом коллаборационизме и мракобесном геоцентризме, он извлек из-за пазухи свой общегражданский паспорт, открыл его на нужной странице и показал всем присутствующим штампик прописки.

«=0=%+!-**,5%ЁьЬьЬ! ЬД, ЁЙ, №6, –, =, ОРО!» – пришла ему на память народная поговорка, содержащая целую бездну премудрости. «И каков же все-таки у народа ум! – с завистью подумал Анатолий Иванович, закрывая паспорт и пряча его обратно за пазуху, – мне бы такой ум! Умнее народа не скажешь!»

Подобревший Стальнов похвалил благоразумие Анатолия Ивановича и хотел было двинуться дальше, однако, вспомнив про умирающий суп, остановился и медленно, с садистским оттягом, зачерпнул.

– Не-е-е-е-е-ет! – взвыл от нестерпимой боли, пронзившей все его морковные жилы и говяжьи наросты, еле живой индивид, опять же никем, кроме своего мучителя, не услышанный.

А тот улыбнулся нехорошей улыбкой и, не желая более тянуть зря кота за хвост, повел брифинг к мощному концептуальному завершению:

–Ну что ж, вот и отлично. А теперь за работу! – вернулся к нешифрованному русскому Стальнов, пожимая одну за другой протянутые руки засобиравшихся к выходу сподвижников. – Эй, пан спортсмен, – позвал он повисшего на гимнастических брусьях официанта Пашу, – принеси-ка мне еще борща, да погуще! – и с интересом потянулся к недочитанной газете «Петрушка Ньюз».

Глава №26

(третье желание Наденьки)

И на фига нам вся эта чушь?! – возмутится читатель. Причем здесь этот малосимпатичный тип, этот бездушный бронепоезд Георгий Валентинович Стальнов, будь он даже двести раз спаситель Санкт-Петербурга?! Не лучше ли нам было остаться там, в неподражаемом Купчино, в гармоничном обществе задремавшей Наденьки и ее сумасбродного дядюшки, без устали болтающего по телефону? Увы, дорогой читатель, Стальнов нам необходим, необходим как никто другой, ведь он, такой обеспеченный и надежный, такой сильный и самоуверенный, такой властный, стальной и надменный, был предметом третьего базового желания Наденьки – выйти замуж. Замуж! Замуж, как известно, выходят, из чего с неизбежностью следует, что замужество – это выход, и у Наденьки, уже созревшей, уже двадцатиоднолетней, имелся цветущий сорокадвухлетний кандидат в мужья – Георгий Валентинович Стальнов. Встречались они редко да метко, и пусть Георгий Валентинович, которого Наденька так и не осмелилась называть просто – Герой, предложения ей не делал, а делал все остальное, сердце девушки знало: не за горами, вот-вот! К тому же – повар, к тому же – начальник, бессмертный вождь международного общественного движения. Чем не жених? Чем не та самая каменная стена, за которой так комфортно немного уставшей от жизненных неурядиц молодой интеллигентной женщине, знающей как потратить чужие деньги?

Пока прикорнувшая после сытного завтрака Наденька скользила радужной психоделической медузой по калейдоскопическим заливам сновидений, ее дядюшка Марлен Буремирович громко дебатировал по телефону со своими соратниками.

– Какой злой демон послал мне тебя, и за что?! – Наденька окончательно проснулась – Чего орать во весь голос, будто ты Владимир Маяковский? Ты что, Владимир Маяковский? Нет, ты не Владимир Маяковский, а раз ты не Владимир Маяковский, тогда и во весь голос орать тебе нечего! Не забывай, что ты Марлен Буремирович, а не Владимир Владимирович! Облако в штанах – вот ты кто!

Наденька вырвала трубку у дядюшки и, оборвав голосовой пассаж Люксембурга Либкнехтовича на соль-бемоле второй октавы, принялась набирать номер подруги, но передумала. Да и Стальнову она звонить не хотела, уж больно он грозный, пусть лучше сам позвонит.

Глава № 27

(Петербургский или Петербуржский?)

М-да, кому Гранд-Ленинбург, кому Петрозаводск, а у меня своя пробуксовка!

Не могу сообразить, как пишется правильно: петербургский или петербуржский? Тюкнуло меня вдруг этим острым языковедческим вопросом в самую гущу сплава бревенчатых мыслей, и вполне заслуженно тюкнуло: я ведь, в конце концов, не про Челябинск, Рыбинск или Актюбинск – я про Петербург пишу, значит, должен соображать, какие прилагательные от имени собственного «Петербург» происходят. Увы мне! – что-то я не совсем уверен, что соображаю и, скорее всего, – не соображаю вовсе или, что тоже возможно, наверняка не уверен. Посмотрел, пригляделся, как там другие выкручиваются, и у них обнаружилось то же самое постыдное раздвоение. Одни машут – «петербургский», «петербургская», другие мажут – «петербуржский», «петербуржская», и ведь каждый имеет при этом многозначительную такую мину – мол, у меня-то все правильно, это у соседа ложная буковка вперлась! Эх, махалы и мазилы! До склоки у них пока не докатилось, но, боюсь, однажды докатится, непременно докатится, не уживутся вместе «петербуржские» с «петербургскими», распадутся на враждующие банды, вооружатся кольями, арматурой, самопалами и – полетят клочки по закоулочкам! Тут уж не ходи к гадалке: всегда так бывает! А мне? Как же тогда мне, безлошадному художнику-мудьку, случайно ступившему в слякотное месиво научно-уличной бойни, действовать? Бездействовать? Смыться? Принять одну из враждующих сторон? Выхватить из рук слабеющего бойца окровавленный металлический прут, исказиться мрачным бурачным восторгом и перекрыть хриплый вой озверелого симпозиума, изрыгнув из себя в багровый кошмар смерти «петербургский» или «петербуржская»? Фиг вам, была охота! Вот я и подумал, а что если… А что если мы, пусть пока в виде робкого орфографического эскиза, объединим оба варианта в один и во избежание роковых разногласий будем писать не «петербуржский», «петербуржская» или «петербургский», «петербургская», а «петербургжский», «петербургжская»? Не плохо ведь, правда? Конкурирующие написания сливаются в одно, их объединяющее и навсегда примиряющее, и всем оттого становится гораздо лучше, ей-богу лучше! И, главное, без крови, без мерзкого черепного хруста, непрошенных свинцовых гостинцев в издырявленной котомке брюха и галопирующих санитарных носилок посреди концерта сирен «скорой помощи». Ты только вдумайся, читатель, полушариями вникни: петербургжский стиль, петербургжское пивоварение, петербургжская осень, петербургжские белые ночи. Каково! Звучит презентабельно, благородно, и одной буквой больше, что только добавляет почтенной весомости. По-моему, стоит попробовать…

Ладно, мы тут уже до Великих Лук докатили, что за сотни километров от обутых в гранитные чуни брегов Невы, а посему вернемся к повествованию.

Глава № 28

( Доклад-шоу под гримом Фантомаса)

Утро было нежно-голубым и прозрачным, как после разгона облаков, а привокзальная площадь малолюдной, как после разгона антиправительственной демонстрации, что и позволило встречавшим Кудрявцева великолукским антрепренерам безошибочно распознать именитого хирурга в невзрачном, плохо одетом субъекте, мерявшем пустотой шагов неприкаянность автобусной остановки. Антрепренеры, в прошлом полотеры, два вихрастых малых с неестественно скользящей, словно на лыжах, походкой, чьи строгие деловые костюмы броских тропических расцветок делали их друг на дружку, как Уругвай с Парагваем, похожими, и чьи имена Кудрявцев сразу же забыл, едва высвободил ладонь из приветственных рукохватаний, усадили его в старенькую, когда-то новенькую «копейку» и со скрежещущим посвистом расшатанных колес, доставили в центр города, где к ним присоединилось человек пятнадцать партнеров, тоже антрепренеров, но судя по оранжевым дворницким жилетам – не полотеров. Прибывшему из Питера медицинскому светилу были оказаны воистину королевские почести: его накормили бесплатным завтраком в самой престижной пирожковой города (черный хлеб без черной икры, черничный пирог без черники и черный чай без черного кофе) и с шиком разместили в президентском – четыре шага в длину, полтора в ширину – пятиместном люксе центральной городской гостиницы – многоэтажной, блочной, советской и, что крайне важно, накануне сбросившей позорное иго неизвестных науке тварей, произведенных на свет свальным грехом местных мышей и сбежавших из заезжего цирка тарантулов.

На первом этаже гостиницы, неподалеку от стандартного вестибюля с засиженными, лучше не садиться, диванчиками и засмотренными, лучше не смотреться, зеркалами находился вполне сносный бар, смахивающий на кубрик затонувшей атомной субмарины («..Мы живем в желтой субмарине, желтой субмарине, желтой субмарине!… – бодро неслось из динамика над стойкой), где Кудрявцев, переодетый в одолженный антрепренерами полосатый, а-ля зебра, концертный фрак, просторные гавайские шорты и традиционную русскую косоворотку, скоротал пару часов за бутылкой шипучей минералки «Архыз».

Пошипев так обидами и пузырьками, Кудрявцев подгреб к оформленной в виде атомного реактора стойке и, расплатившись с барменом остатками рублевого балласта, всплыл на поверхность. Он отправился на ознакомительную прогулку по городу, доставившую ему массу удовольствия: он умудрился провалиться в канализационный люк, едва не попал под рейсовый автобус, попал под дождь, промок, высох, воспрянул духом и на гребне поднявшегося настроения заглянул в утреннюю пирожковую, куда его, сославшись на переучет, не пустили. Переполненный впечатлениями и от ходьбы утомившийся, объявился Кудрявцев к положенному сроку в Доме культуры, куда уже ломилась тысячная толпа, заинтригованная предстоящим хирургическим шоу, о котором больше месяца кричала ядовитой химической синью половина городских афиш. Вместительный зал Дома культуры с порога ослепил досточтимого пришлеца миганием трехрожковой домашней люстры, привешенной к потолку вместо прежней, пятирожковой, приватизированной дирекцией, и поразил до глубины души развесистыми гирляндами муляжных, в натуральную величину, колбас, сплетающихся над порталом сцены в аббревиатуру спонсора – ВЛМК, что расшифровывалось до дури просто – Великолукский мясной комбинат. Кудрявцеву это название было знакомо, он и в Питере не раз покупал изделия комбината – они привлекали его ценой и вкусовыми достоинствами, разительно отличаясь от овощей и фруктов. Обсудив с подскочившими антрепренерами-полотерами урезающие поправки к символическому (до сих пор символическому!) гонорару и наскоро затвердив рекламный текст, назначенный завершить лекцию, оставшееся перед выступлением время Кудрявцев провел в объятиях гримера, смешливой девицы с коротко остриженными соломенными кудряшками и хитро вздернутым носиком, придавшей его маловыразительному лицу шокирующее сходство с легендарным Фантомасом, а потом, передумав, принявшейся обогащать инфернальный лик Фантомаса подкупающим выражением сдержанной и знающей себе цену мудрости, точь-в-точь как у его главного оппонента – комиссара Жюва. «Не переживай, дядя, один раз – не Фантомас! – хихикнула девица, выталкивая Кудрявцева из гримерки, когда прозвенел третий звонок.

Взойдя на солидную, украшенную логотипами ВЛМК, ЦСКА и прочими серпами, молотками и двуглавыми орлами трибуну, Кудрявцев оказался перед заполненным до отказа залом, нетерпеливо гудящим в ожидании начала. Добродушный лектор облизнул злодейские фиолетовые губы, откашлялся в свинцово-серый кулак и, оправив фалды полосатого концертного фрака, устремил взгляд на слушателей, то исчезавших, то вновь возникавших в мигании трехрожковой домашней люстры. По каким-то едва уловимым и лишь одному ему ведомым признакам, Кудрявцев почти сразу признал в собравшихся медицинских работников, преимущественно хирургов. Хирурги, возбужденные предстоящим шоу, грызли семечки, толкались, щипались, развлекались бутылочным пивком и обменивались восклицаниями: «Коллеги, это же Фантомас!» «Какой, к бабушке, Фантомас?! Это комиссар Жюв!» «Тс-с-с-с! Это гораздо круче, это – Кудрявцев!» «Кудрявцев, тот самый?» «Тот самый, и Фантомас рядом с ним – сопляк, младенец!» «Узнают! – с гордостью подумал Кудрявцев, – даже под слоем грима, в образе кинематографического Фантомаса!» Страха в нем почти не было, ибо выработанная годами привычка выступать на людях действовала безотказно, позволяя переводить легкое, иногда возникающее волнение в убеждающую красоту слога. «Ну, дорогой мой Илья Ильич Мечников, вперед, к своим микробам!» – взбодрил себя Кудрявцев лестным сравнением с выдающимся русским микробиологом и, упершись ладонями в края трибуны, обрушил на закопченные мозги аудитории намыленное мочало прозрений о самом главном, о том, что вызывало в те дни яростные дебаты в медицинской, да и не только, среде:

– Дамы и господа, здравствуйте! Надеюсь, вам известно, что я провел шестнадцать с половиной тысяч операций. Случай в современной хирургической практике редкий и, без ложной скромности, – вселяющий надежду. (Первые робкие аплодисменты). Я напоминаю вам об этом вовсе не для того, чтобы лишний раз себя похвалить и, так сказать, самому припасть к своим же стопам с жаркими лобызаниями – нет, дело здесь не в жарком лобызании стоп! Моя цель – вызвать ваше доверие к моему, возросшему на дрожжах практики опыту, к моей, возросшей на дрожжах опыта практике и к рождающимся в тесном взаимодействии с ними теоретическим выводам.

А выводы эти гласят: между поварами и хирургами – пропасть, и родство их – фикция! Да, господа, фикция, очевидная фикция, не более чем один из нелепых псевдонаучных мифов, прочно утвердившихся в массовом и отчасти профессиональном сознании. Сомневаетесь? Тогда покажите мне хотя бы одного повара, который, несмотря на виртуозное владение ножом и вилкой, смог бы выполнить простейшую хирургическую операцию! Или покажите мне хирурга, который, отойдя от операционного стола, смог бы приготовить что-нибудь сложнее яичницы! Ведь это же так очевидно, господа! (Аплодисменты).

Мясо – есть альфа и омега нашего дискурса, господа! Мясо – тот самый водораздел, по сторонам которого разместились истина с ложью! Как, скажите мне, можно ставить знак равенства между живым, пронизанным возбужденными нервными окончаниями мясом пациента и мертвым, по обличью похожим, но по существу диаметрально противоположным мясом бездыханной курицы или коровы, из которого сварят питающий бульон? Как?! Мне кажется, такой знак равенства несет в себе следы не только глубокой некомпетентности, но также – а это куда важней, господа! – нравственной нечистоплотности, я бы даже сказал – цинизма! А ведь ставят, ставят этот бессовестный знак равенства, буквально на каждом шагу уравнивая живое и мертвое! Глядят и не видят разницы. Или делают вид, что не видят, списывая все на пресловутый структурный изоморфизм! Почему? – спросите меня вы. Ответ, к сожалению, банален: а потому что выгодно, – да, да, господа, кому-то это выгодно! Сомнительная перспектива сиюминутного успеха и легкой, связанной с успехом наживы бросает решительный вызов почтенной строгости научного исследования! Увы! И кому же это выгодно? – опять спросите меня вы. И я вам отвечу: конечно же, не хирургам.

У хирургов, уважаемых и обеспеченных членов общества, и без того все в порядке. А если не хирургам, тогда кому? – продолжите вы. Что ж, интересный вопрос, достойный . И где же тут родство между поварами и хирургами? Я лично тут никакого родства не вижу. Мне кажется, что опасная иллюзия родства имеет под собой известную гносеологическую небрежность, проявляющуюся в непредумышленном, а кое-где и предумышленном смешении разных функциональных аспектов ряда первостепенных для нас объектов – ножа, вилки и, так сказать, самого существенного – мяса. Нож – это что? Нож – это нож! Режет? Режет! Вот и вся наука. Но, простите, разве это наука? Разве это серьезный разговор образованных людей? Разве, когда я извлекаю своей тщательно стерилизованной вилкой какой-нибудь прокисший орган из брюшной полости больного, мое действие идентично движению повара, подцепляющего своей, как вы понимаете, сугубо поварской и отнюдь не хирургической вилкой кусок пирога или омлета с подгоревшей сковороды? Нет, господа, тысячу раз нет!

Да, господа, совесть поваров нечиста, ими движет ревность, корысть, плебейское желание запрыгнуть на заоблачную вершину, куда им путь заказан, и, закрепившись там, в желанной близости к хирургам, возвестить о себе всему миру. Увы, как это ни печально, но заключивший в себе все добродетели и заветы высокого гуманизма художник-хирург всегда был предметом зависти ремесленника-повара. Таково положение вещей. Не мы его придумали, и не нам его менять, наша задача – отстоять его от нечистых поползновений со стороны всевозможных выскочек и любителей пожонглировать словами. И я счастлив, что здесь, в замечательном городе Великие Луки, нам удалось спасти истину, сбросить с ее многострадальной выи давящий груз вздорных вымыслов. (Опять, опять аплодисменты).

Следующая часть доклада посвящена некоторым принципиальным особенностям моей практической деятельности и ее возможной полезности в пределах общехирургических практик. Как нам, хирургам, поднять уровень успешных операции со среднестатических 5-10% до 40-50, а то и 60%? Как избежать лишних человеческих жертв нашей горячо любимой и вечно юной хирургической Музе? Что ж, у меня нет секретов, и я всегда с готовностью делюсь профессиональным опытом. Итак, прежде всего – чистота. Господа, не ленитесь стерилизовать рабочие инструменты! Вдумайтесь только, как можно погружать в человеческие внутренности именуемый скальпелем хирургический нож, заляпанный со вчерашнего обеда ливерной колбасой, шпротным паштетом или земляничным (вкуснейшим, не спорю!) вареньем?! Как?! Оближите его сначала, а еще лучше – прокипятите!

Категорически недопустимо также использование свежего надреза на теле пациента в качестве пепельницы. Это касается, прежде всего, курящих хирургов. Господа, имейте под рукой нормальные пепельницы, а в случае их отсутствия тормошите руководство клиник, жалуйтесь в министерство здравоохранения, пусть, черт побери, обеспечат вас всем необходимым! И ни в коем случае не стряхивайте пепел на живые кишки и злокачественные опухоли, не бросайте туда окурки! Помните, такая небрежность чревата усложняющими операцию ожогами внутренних тканей, гнойными сыпями, экземами и даже – о, ужас! – непроизвольными возгораниями, не забывайте, пожалуйста, об этом. (Шум, неразборчивые выкрики). Не забывайте, господа, все мы давали клятву Гиппократа, который, для тех, кто забыл или не знает, был очень знаменитым и очень древним египетским или ассирийским или, дай бог памяти, греческим врачом! И мы с вами тоже врачи, а не пьяные грузчики! Сознательно серьезное, почти религиозное отношение к труду – вот залог успеха и незамутненной медицинской совести! Итак, запомним, чистота – залог здоровья! (Бурные продолжительные аплодисменты).

Еще один момент. Подсознание и эстетика. Знаете, врач-хирург всегда напоминал мне беременную женщину, своего рода раскоряченную шведскую роженицу, и вот почему. Мы прекрасно осведомлены, насколько благотворно сказывается на психике созревающего человеческого плода созерцание будущей матерью чудесных живописных полотен и прослушивание умиротворяющей, преимущественно классической музыки. Но ведь хирург, он тоже своего рода будущая мать, готовящаяся к родам! Только его малышом будет не крохотное, скользкое, похожее на черепашку без панциря и противно повизгивающее создание, а удачно проведенное вскрытие или, скажем, удаление аппендицита. Отсюда и вытекает значимость манифестируемого мной эстетического фактора. Господа, украсьте свои операционные репродукциями живописных шедевров, установите там современные акустические системы и наслаждайтесь полноценным звуком! (Аплодисменты, горячая поддержка). Результат не заставит себя долго ждать. Светлые образы искусства, проникнув в темные погреба подсознания, окажут благотворное воздействие на вашу сознательную деятельность. Ваши руки обретут дополнительную уверенность и плавность, ваш глаз будет следить за движениями работающих рук спокойней и пристальней, появится необычайная легкость и естественность, ощущение радостной уверенности в теле, сеющем в окружающий мир посредством ножей, отверток и плоскогубцев возрожденный союз красоты и гармонии. (Восторг, овации). Сошлюсь в очередной раз на собственный опыт. Надеюсь, вам хорошо знакома картина художника Ивана Репина «Илья Грозный убивает сына». (Крик из зала: Не Илья, а Иван! Иван убивает, Илья рисует!) Простите, простите, господа, оговорился. Конечно же, Илья убивает Ивана. (Снова из зала: Илья не убивает, Илья рисует!) Вот проклятье! Простите, бессонная, знаете ли, ночь в обществе семейки болтливых педерастов… Так вот, репродукция известной картины художника Ильи Репина «Иван Грозный убивает сына», украшающая мою операционную, неизменно оказывает самое положительное влияние на проходящий там трудовой процесс и его результаты. Затейливое сочетание красок, тонко продуманные градации цветовой насыщенности, а также изумительная игра света и тени, пронизывающая полотно, как бы переселяются в меня и гармонизируют палитру моих душевных состояний. Я знаю: рука не дрогнет, не промахнется, не оттяпает что-нибудь здоровое вместо больного, а ведь это так важно, так важно в нашей профессии, господа! Безусловно значима для меня и тема картины: сыноубийство. Страшная и бессмысленная смерть юного царевича, так талантливо и со знанием дела изображенная художником, будто бы перевоплотившемся в акте творчества в обезумевшего отца-убийцу, мобилизует во мне дремлющие силы жизни, выводит в явственность все то, что протестует в глубинах человеческого существа против смерти, особенно смерти насильственной, да к тому же и от руки ближайшего родственника. Я живу, я хочу жить, я хочу дарить жизнь, а не отбирать ее! Я не хочу быть царевичем, я не хочу быть царем, я решительно выскакиваю из порочного круга смерти и увлекаю за собой храпящего под наркозом больного! (Бурные продолжительные аплодисменты, крики «браво!») Надеюсь, все собравшиеся здесь прекрасно понимают, насколько это важно для практикующего хирурга.