Цивилизация «Талион»

До решающей черты оставался шаг. У Лизы потели ладони, вместо выкрикивания просьб и мольбы у нее крутилась мысль: «вчера обвинитель – сегодня обвиняемый», и Лиза решительно не могла перестать. Этот, чего уж скрывать, пугающий речевой оборот изгнал вереницу прошлых, теперь несуществующих, допросов, но им же, этим оборотом, заклинило у нее в голове что-то. Как назло, не подумалось ведь что-то другое, а именно это, сковывающее и будто пророческое. Стряхнуть морок, взять себя в руки, взять в руки свою судьбу и отстоять правду, собственное имя, честь, доказать им всем! Непременно доказать! Левое и правое, сделка и совесть, повинность и порыв, чехарда и пророчество… или наоборот… Но это неважно, неважно, что они все правы, а она одна не права, пусть даже вина только на ней, пусть, все равно надо доказать…

– Рябинина, стой!

Вопреки законам природы громкий приказ не испугал, возможно, сильнее боятся было просто некуда, да и страх увольнения, по сравнению с уголовной ответственностью, теперь виделся Лизе сущим пустяком, что уж говорить о генеральских криках. «Вчера обвинитель – сегодня обвиняемый», – пульсировало у нее в голове. Как вдруг механически включился умственный анализ. Приказ. Если отдают приказ, из того выходит, что есть начальник и есть подчиненный. Приказ исходил от генерала, а кроме них в кабинете ни души. Получается… Если начальник – это генерал, то подчиненный – это Лиза (?). Через толщу ледяного страха, где-то под сердцем, мигнул крохотный и робкий огонек.

– Лишнего не болтай. Повторяй «отказное» слово в слово. Поняла? Еще одна ошибка, ты даже участковым и даже на север к медведям не устроишься, поняла меня, Рябинина?

– Да.

– Не слышу?

– Так точно, товарищ генерал, приказ понятен. Разрешите исполнять?

9. Некоторые беды выходят из-под контроля

I

Рябинина закрыла за собой дверь, а Иван Иванович полез в сейф, извлек початую бутылку коньяка; одной рукой удерживая ее за шейку, второй – он приласкал округлый бочок, проделано это было с удивительной нежностью; супруга Ивана Ивановича – застань она эту пикантную сцену – могла иметь веские основания для ревности. Человек неординарного склада, каким, несомненно, являлся товарищ генерал, заслуживает все-таки отвлечения и пару абзацев.

Иван Иванович Голови́н, будучи молоденьким курсантом, во времена, когда в русских словарях фразы «брачный контракт» не существовало, а человеческими сердцами вместо Евангелия владели книга «Домоводство», устав КПСС и некоторые выжимки из «Домостроя», верный правому делу Иван Иванович спустя полгода редких вечерних прогулок с дамой сердца решил ускорить события: «Я – добытчик, ты – жена и мать. Если согласна, то распишемся хоть завтра, а если нет – прости-прощай». Одно это «предложение» уже в высшей степени оригинально и показательно – строго по делу, этак «по-партнерски». Но есть еще кое-что интересное. Утверждать наверняка затруднительно, однако вполне допустимо предположить: настольной книгой будущей генеральши по счастливой случайности также явилось «Домоводство». В противном случае вряд ли блаженная женщина, всегда имевшая в морозилке запас льда, дотянула бы до дней сегодняшних без клейма «не сохранила семью».

Заняв сидячее положение, вытащив из нижнего ящика стола рюмочку, генерал откинулся на спинку своего удобного кресла, вытянул ноги до самых кончиков пальцев, аж до проявившегося скрипа кожаных туфель, еще разок погладил бутылочку, вздохнул поглубже, о чем-то приятном подумывая, – тонкие губы его, почти всегда искривленные опущенными уголками рта, сейчас вытянулись в ровную линию. Если уж постоянству генеральской физиономии соответствовала гримаса с опущенными кончиками губ, то ровная линия рта – в случае Ивана Ивановича – искрометная улыбка. Склизкое бесцветное болотце в глазах его колыхалось и было заметно, как нечто, напоминавшее удовольствие, распирало генерала изнутри. В то же время не совсем ясно, чем беседа и на повышенных тонах с молодой сотрудницей, «измотавшей последние генеральские нервы», могла порадовать старого «служивого». Если только поучающий процесс доставил генералу восторг иного толка, называемый иногда административным. Служебный конфуз, носивший характер скорее личностный, нежели служебный, и учиненный дурой, которую генерал приютил-то из жалости и чтобы прервать нудный поток просьб ее матери-вдовы, с одной стороны, грозил доставить неприятности; и по правде, уже доставил, – служебная проверка инициирована. Но хитрая улыбка, то есть прямая линия рта на генеральском лице и выпуклый взгляд, с плескавшейся на его дне интригой, с другой стороны, намекали на обратное. Вообще, Иван Иванович занимал свою должность по праву. Не в том смысле, что выслугой и результатами действительно заслужил, хотя и это имелось в характеристике, а в том, что именно такой человек, каким Иван Иванович себя отождествлял, и мог руководить аж целым следствием. Разделяй и властвуй – сказано не про него, а вот обуздай и властвуй – очень подходило к его натуре. Не всякий подчиненный, выходя от Ивана Ивановича, мог для себя положить что́ такое в кабинете произошло: нагоняй или похвала. Любил товарищ генерал напустить тумана, в тумане накинуть узду, а дальше знай себе потягивай вожжи: определяй левое и правое. Ну и, конечно, нельзя не заметить отблеска граней бутылочного стекла, придававшего бесцветному генеральскому взгляду красок. Не зря Иван Иванович оглаживал бутылочку от шейки к донышку: трепетно, ласково, почти что любовно, и это при заведомом наличии жены, которой в первую очередь должны были предназначаться жадные проявления чувств. Зато многим известное пристрастие с обязательной пометой XO – Extra Old¹² облегчало выбор подарка на генеральские именины. Наконец Иван Иванович умиротворился, – губы его из прямой линии вернулись в начальную позицию подковы, – придвинулся ближе к столу, наполнил рюмочку и…

– Тук-тук, дорогой мой Иваныч.

Генерал не шевелясь посмотрел на дверь. Смотрел секунд десять, затем вместо положенного приветствия повторно открыл ящик стола, извлек вторую рюмку, а после заполнения оной, шумно и как-то горестно вздохнул. Вздох произошел не только в плоскости слышимой, то есть посредством звуков, но и с приведением в движение плеч. Вероятно, опускаться губам Ивана Ивановича, уже изогнутым подковой, ниже было некуда, возможности человеческого лица слишком ограничены для проявления генеральских эмоций, поэтому была задействована верхняя половина тела.

Пока Иван Иванович проделывал все эти манипуляции, визитер прошел в кабинет и расположился на том же стуле, на котором недавно маялась Лиза Рябинина. Новый визитер не терзался муками, наоборот, он источал вокруг себя благодушие, разве что не вполне ясного происхождения. Иван Иванович вдруг завозился, расстегнул верхнюю пуговичку кителя, как будто изображаемая гостем радость душила напряженную шею. В общем-то да, представить, что в кабинет почтенного генерала при отсутствии сведений о рождаемости, смертности и прочих семейных датах, свято чтимых людьми такого возраста, в каком находился Иван Иванович, ворвался некий, охваченный радостью человек – невозможно. Генерал находился на рабочем месте, день хоть и пятничный, но будний, а товарищи генералы – люди весьма занятые: кто чем, но во всяком случае делами. И при отсутствии существенного повода врываться в генеральские кабинеты, привносить смуту в рабочий настрой – надо быть либо глупцом, либо храбрецом, либо владеть информацией.

Опустив приветствие, генерал заговорил:

– Цветешь и пахнешь, аки девица. Смотреть тошно.

– А ты не смотри. У тебя там… – гость указал большим пальцем себе за спину, – без меня есть на кого посмотреть.

– Делать мне нечего, тьфу… Если уж на то пошло, за ними не смотреть надо, а присматривать.

– А еще лучше – следить, да? Ха-ха, ну ты, Иваныч, голова!

– Это тебе. В нашем возрасте сосуды пора беречь. – Иван Иванович осторожно подтолкнул к гостю полную рюмку.

– Рановато о возрасте заговорил.

– Рано – не поздно.

Гость подошел ближе; мужчины, не размениваясь на тосты, чокнулись рюмками и выпили.

– Время десять часов утра, а ты оздоровляешься… У тебя все хорошо? Супруга здорова, сын как?

Иван Иванович взмахнул бледной рукой, затем спрятал в стол две рюмки, а после не поленился, встал и запер бутылку в сейф, приласкав напоследок взглядом. Вернувшись в кресло, Иван Иванович дозволил:

– Излагай, Вадим, с чем пожаловал.

– Излагать, значит? Ну, хорошо.

Вадим Владленович взял паузу, неторопливо переставил стул, расположился удобно – к генералу лицом; а может, затеяно это было с тем, чтобы собраться с мыслями.

– Дело одно надо проверить. Девочка, лет, кажется, двенадцати погибла. Мать от горя попала в психиатрическое, отец… о нем позже объясню, чтобы с подробностями. Следствие закончилось, виновные установлены, и они несовершеннолетние.

– Ясно, ответственности не будет, поэтому родители погибшего ребенка ищут возмездия.

– Очень активный отец. И дело резонансное. Думаю, на этой почве заинтересованные лица начнут раскачивать лодку.

– Журналисты подключились?

– Да если бы… Надо было подсуетиться и верных отправить, но у меня и без того дел невпроворот, чтобы… Короче, теперь там не журналисты, а самоделкины необразованные, таких надо по-хорошему на принудительное обучение отправлять, – Иван Иванович закряхтел, и Вадиму пришлось перекрикивать: – Чтобы ум с разумом встретился.

– Какие еще самоделкины?

– Горе-блогер, некий Василь Ясно Солнце.

– Кхе-кхе… Василь кто?

– Творческий псевдоним у него такой. Творчество его примерно следующее: золотая медаль по мракобесию. Вот, значит, этот Солнце раскручивает отца на интервью, два уже вышли, и как ты понимаешь, пошло-поехало: Интернет, просмотры, комментарии, вбросы…

– Понял, не продолжай.

– Да. Все как обычно.

– Так, так… Если ребенок пострадал, то Следственный комитет дело вел.

– А как же, из твоего, между прочим, управления… Фамилия… нет, не помню, впрочем, неважно, у меня записано, позже тебе напишу фамилию следователя. Важно другое: отец недоволен результатом и строчит жалобы… – Вадим указал пальцем в потолок. – Блогер с солнцем во лбу ему помогает. Пока не разгорелось до пожара, надо тушить.

– Даже так?

– Общественность требует, а ты не хуже меня знаешь: вовремя кость не бросишь – сам угодишь на корм.

– Ой, ой, панику-то не мути… – Иван Иванович тарабанил полированную поверхность стола и рассматривал свою неспокойную руку. – Отец на тебя вышел из-за новостей? – Как только пальцы Ивана Ивановича замерли, то и глаза его моментально уставились на Вадима, который сам пристально следил за генералом.

– Слышал?

– Все слышали, только о тебе разговоров. Планируешь в твоем деле использовать?

– Куда мне лишнюю мороку. Тем более вразрез программы. Был бы отец посговорчивей.

Прежняя веселость, с которой Вадим вошел в кабинет, исчезла, теперь он все чаще задерживался взглядом на генеральском лице, был задумчив и несколько даже погружен в себя, что Иван Иванович наверняка отметил, только не сообщил об этом вслух…

Здесь обнаруживаются два замечания и хотя, может показаться, что в большей степени они характеризуют генерала, нежели депутата, только, как упоминалось в предыдущих главах, пословица: скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты – зачастую открывает персонажа шире и честнее, нежели он сам рассказал бы о себе. Во-первых, Иван Иванович возраста был солидного, старше Вадима на пятнадцать лет, тот, однако, свободно «тыкал», используя для этого не имя, а отчество. Вадим как бы и наглел, но вполовину, как бы демонстрировал свое положение, но не шел «в лобовую», словно исподволь напоминал: возраст в их отношениях – значение второстепенное.

Вторым замечанием отметим еще меньший нюанс, этакий полутон, но игнорировать его, означает возможность портретной ошибки, что допускать решительно невозможно. Взять, к примеру, незнакомца, любого возраста, пола, положения и проч. Надобно с этим незнакомцем установить первоначальную связь с тем, чтобы развить знакомство опять-таки в любой сфере хоть приятельской, хоть служебной. Сходясь с новыми людьми, что бы о них ни было известно с чьих-либо слов или даже без слов, а чистым листом, придется составить первоначальное мнение, к которому звеньями пристегнется и остальное. Не имея сколько-нибудь верного представления о человеке, о его образе мыслей, суждениях и тому подобном, остается довольствоваться внешностью. О том, что зеркало души – глаза, известно каждому, и, любой, кто заинтересован в становлении новой связи, начнет, разумеется, с главного. И кажется, действительно глаза рассматриваются дольше и внимательней, нежели овал лица, формы ушей, носа, бороды и проч. Но как будто много важнее выискивать не что-то там в глазах, – право слово, кроме цвета радужки и величины зрачков, что еще можно углядеть и распознать в глазах незнакомца? Скорей всего ничего, во всяком случае содержательного. А чтобы превратить это «ничего» хотя бы в малость, не будет ли эффективней смотреть не в глаза, а проследить взгляд? Куда смотрит собеседник? Прямо и тоже пытается толковать глазные ребусы? Или скачет взглядом вокруг да около, ни на чем долго не задерживаясь? Или выбирает предмет обстановки и сосредотачивается на нем? Ведь если присмотреться, всегда найдется особенное, что привлекает внимание незнакомца чаще. Что же это будет? Или кто?

Вадим Владленович этим фокусом овладел еще в юности, он смотрел на Ивана Ивановича, и вид, как было уже сказано, у депутата был задумчивый. Генерал поведение гостя заметил, ну а какому генералу понравится, если в его кабинет вторглись, в лицо генеральское смотрят и смотрят с неопределенностью, или того хуже – тайно изучают. Думается, мало найдется людей вообще, а не только генералов, достаточно терпеливых к проявлению, прямо скажем, неуважения. К извинению Вадима, он действительно смотрел, но интересовал его не вполне генерал. Когда в собеседнике, а вернее, из его характера на передний план вдруг выступает некая черта, то глядя на этого человека, мало думаешь о нем. Скорее думаешь о ком угодно, но только не о том, на кого смотришь. Потому как с этим человеком уже что-то новое прояснилось, и, беря во внимание это новое, – удивляясь, разочаровываясь или сочувствуя, – вольно и невольно примериваешь на окружение. «А вдруг они то же самое?» Взгляд Вадима был задумчив, как будто он увидел нечто применимое не совсем к генералу, – хотя частично и к нему, все-таки он послужил или подтверждением старых подозрений, или нечаянным открытием, – а к характерам в целом.

Что же генерал? До появления Вадима Владленовича он имел «удовольствие» говорить с Рябининой. Внешностью она не писаная красавица, зато молода. Как бы ни был генерал сердит подчиненной или ее поведением, однако перед молодостью, перед наивной-то простотой ну как не дрогнуть, особенно прожженному нутру? Но нет, ничего не дрожало, не волновалось, генеральское болотце, обращаясь к Рябининой, побулькивало раздражением, покрикивало, и только. Были у генерала в кабинете еще книги. Несколько полок, что-то около четырех, заполнены были книгами. Взгляд скользил по ним с обидным даже равнодушием. О Вадиме и говорить нечего, генерал смотрел на него как на много раз виденный экспонат. По всему только бутылочка, уже спрятанная в сейф, вызывала в генеральском взгляде блеск. Ну и бог с ней бутылочкой, – подумает уставший от подробностей читатель. Герой не главный, детали излишни, – как будто верно. Но позвольте! Пусть герой не главный и подробностей через край, но ведь герой при чине, возможностях, опыте, при долге, в конце концов!

Вадим упоминал о погибшей девочке. Случился обычный разговор, состоявший из слов и реплик, на установленную тему. И неужели загадочные времена проявляются именно так? – когда слова не монолит, а дуновение ветра. Однако и при ветре нельзя пренебречь обстоятельством: тема беседы – серьезнее не бывает. Смерть, выраженная пусть только словами и дуновением ветра, все равно принудит замереть – любого. Хоть генерала, хоть солдата, хоть бездушного чурбана. На мгновение, на один только вдох, но замереть. А впрочем, генерал, вероятно, и смотрел бы не отрываясь, предъяви ему девочку. Вообразить, будто бы генерал глядел на восковую бледность, оцепенение, кукольную худобу и вспоминал сейф, среднюю его полку и Extra Old, – страшно помышлять о генерале в таком ключе. Наверняка он смотрел бы на девочку, переживал бы смятение, тревогу, а еще наверняка строил бы планы о решительном искоренении несправедливости, все же генерал юстиции. Девочки, однако, в кабинете не было, генерал смотрел на бутылку, в отсутствии оной смотрел на все, что попадалось взгляду, только как бы из одолжения.

II

– Пообещай супруге больничный уход, с работой поправить, то да се, – предложил Иван Иванович, заполняя паузу.

– Уход – не проблема, а с работы его вышвырнули, – подхватил Вадим Владленович, легко выходя из задумчивости и успешно демонстрируя всем своим видом будто никакой задумчивости не было вовсе.

– Добрые времена пошли, сердобольные.

– Или занимайся судами, или работай, мол, ребенка все равно не вернешь – так ему сказали.

– Кхе, кхе, рыночные отношения проникли и в семью.

– С работодателем я договорился, оформили отпуск за свой счет. Но отец же не унимается, понимаешь, в чем дело?

– Мстить будет?

– Да нет, сомневаюсь. Блогер солнечный уж больно вцепился в тему.

– Еще бы, из блогера в журналисты пролезет, потом куда-нибудь на федеральный канал. Приравняли блогерство к диплому вуза. Любопытно даже, что дальше?

– В общем, Иваныч, надо хорошенько над делом покумекать. Может, есть там зацепка… И желательно побыстрее.

– Мешает тебе папаша?

– Ерунда. Он обычный мужик, убитый горем, а вот блогер, признаться, меня беспокоит.

– Зря. Вопрос твой мы решим. А ты слышал, Бабаевские будто груз потеряли? – Иван Иванович встал и пошел наматывать по кабинету круги.

– Нет. От тебя впервые слышу. Проверенная информация? Или слухи? Специально же распространять могут, чтобы… А впрочем, не мне тебе объяснять. – Поворотом головы Вадим проследил генерала, но почти сразу отказался от затеи и продолжил смотреть на опустевшее кресло, а чем дольше кресло пустело, тем мрачнее становился Вадим.

Генерал ответил не вскоре:

– Сыновья отрицают. Но мне как-то неспокойно.

– Если отрицают, значит, все в порядке. А ты у своего спрашивал?

– У Ефимки, что ли? Поинтересовался вскользь. Молчит, зараза. Вернее, говорит, что проблем нет.

– Тогда волноваться не о чем, – резюмировал Вадим с нажимом в голосе.

– Ладно, давай уже о твоем деле…

Иван Иванович вернулся в кресло, а через десять минут он звонил по телефону, еще через сколько-то минут в дверь раздался аккуратный стук, и женские голос напевно произнес:

– Разрешите, товарищ генерал?

– Заходи, Рябинина.

Дождавшись, когда она подойдет ближе и вытянется рядом по стойке смирно, Иван Иванович представил вошедшую:

– Вадим Владленович, знакомься, старший лейтенант Рябинина. На возраст не смотри, энтузиазма в ней столько, что на отряд хватит.

Рябинина покраснела и потупилась.

– Дева она упертая, коли схватит провинившегося за яй… в общем, скрутит и не выпустит. Если только вырвать, с корнем, да, Рябинина? – издевательским тоном продолжал Иван Иванович, а не дождавшись отклика, довольно хохотнул. – Молчишь? Молодец, значит, выводы кое-какие готовишь. Дело тебе поручаю новое, Рябинина. А то энергия твоя молодая да буйная куда-то не туда течет.

– А как же Домовой? То есть Павел Игнатьевич? – смутилась она.

– Без твоих советов обойдусь, – грозно отсек Иван Иванович, Рябинина вспыхнула ярче прежнего и как будто дернулась (вполне возможно, последнее движение Вадиму померещилось, он смотрел с интересом, но мог и ошибиться). – Слушай мою команду, Рябинина. Уважаемый господин депутат проникся горем несчастной семьи…

Она обернулась к Вадиму, их взгляды встретились, и с первого же мгновения Вадим уверился, что вопрос разрешится в его пользу. Рябинина показалась ему действительно энергичной, она впивалась глазами намертво, но он уже представлял как сможет воздействовать. Когда она получила задание, поведение ее несколько изменилось, – теперь уж точно никаких воображений и ошибок, заметил не только Вадим, но, кажется и генерал (Вадим и тут успевал наблюдать), – подбородок ее чуть выдвинулся вперед, губы сомкнулись в твердую линию, внутренние струны ее очевидно пришли в движение, а Вадиму того и надо было.

Иван Иванович внушал значимость поручения:

– Надо внимательно перепроверить. Очень внимательно, Рябинина, как ты умеешь.

– А что скажет… – заикнулась она, но Иван Иванович, предвидя сомнения, не позволил ей договорить.

– Дело передадут тебе, не волнуйся. На предыдущие выводы не смотри, действуй так, будто расследуешь заново. Остальные дела отложи, чтобы не отвлекаться. Есть у вас там один, Рыжов, по-моему…

– Чижов Савелий Никитич, – поправила она.

– Я договорюсь с Павлом Игнатичем, твои незаконченные дела он поручит Чижову. В принципе, сложного нет. Свидетели, подозреваемые отработаны – изучи показания; если сочтешь необходимым, то заново опроси. Помощника тебе не даю, справишься. Если что, обращайся к Павлу Игнатичу, он следователь опытный, а можешь напрямую ко мне, разрешаю. Вопросы?

Рябинина не шевелилась и молчала.

– Вадим Владленович поможет ресурсом, если вдруг. Но сложностей не возникнет, я думаю. Задача ясна?

– Так точно.

– Тогда чего стоишь, сапоги топчешь, кругом – марш! – рявкнул Иван Иванович.

– Есть, товарищ генерал! – с положенным случаю воодушевлением отчеканила Рябинина и, не медля ни секунды, покинула кабинет.

– Я думал у меня работа тяжелая, – растягивая слова, неопределенно высказался Вадим.

– Ой ли, твою синекуру и сравнить-то не с чем, – не удержался от язвительности генерал. – Тут же от проделок отмахиваешься круглые сутки, а еще ведь и выучить надо, и вразумить, и прикрыть горячие, молодые… кхе, кхе, головы. Да ну их! – в сердцах, как бы расчувствовавшись, воскликнул Иван Иванович, взгляд его при этом оставался безучастным. Он хотел было что-то добавить, но Вадим поднялся, вполне обнаруживая свои намерения, генерал тоже встал.

Прощаться они не торопились. Вадим, чуть склонив голову, несколько томительных минут рассматривал Ивана Ивановича, хотя без задумчивости, а похоже на то, как смотрел на представленную Рябинину. А еще он припоминал весь разговор, от начала и до конца. Генерал вел себя как обычно, хотя не без странности. Встреча завершилась благоприятно, только Вадим сомневался, в груди у него давило что-то. Предвидя сложности, он и заходил с улыбкой, чтобы упредить, расположить дружелюбием. Генерал никогда не улыбался, ни жене, ни кому-либо другому, и Вадим, конечно, знал, ну а вдруг. А еще груз откуда-то… Для чего упоминать непонятный груз, всем известно и тому же генералу, что в этих делах Вадим стороной. Тогда почему всплыло это? Генерал проверял, испытывал? Может и так, но есть ли у него такое право – испытывать? Еще вчерашнюю студентку подсунул. «Не смотри на возраст», – а кроме возраста на что там смотреть? Или он с дальним прицелом? Ох уж эти генеральские интриги, – мелькнуло напоследок в мыслях Вадима, после чего он встряхнулся и шагнул. Заметив рывок, Иван Иванович сам пошел навстречу; они пожали руки, обнялись, простыми движениями сглаживая допущенные неловкости.

– Береги себя, Иваныч, Оленьке передавай горячий привет, – сердечно попрощался Вадим.

– И Леночке с Володькой привет. – Продолжая удерживать руку Вадима, генерал уточнил: – На юбилее увидимся?

– Разумеется, – неожиданно сухо ответил Вадим, дернул свою руку и, как бы застеснявшись нечаянной бестактности, спешно покинул кабинет.

Примечание

12. ХО — Extra Old — обозначение особо старого, выдержанного коньяка.

10. Некоторые странности, закономерности, черты

I

В родной отдел полиции Стас добирался через транспортные заторы.

– Хорошо вопят, по-боевому, – хмыкал он, разговаривая сам собой. Такое за ним водилось. Фраза же слетела невольной реакцией на финальное трехголосое подвывание из включенной магнитолы.