Цивилизация «Талион»

– Хоть бы анекдотец какой, – сетовал он, постукивая большими пальцами по рулю, ожидая начала дорожного движения и конца рекламного блока.

Объявился радиоведущий, только анекдот, видимо, тоже застрял где-то в дороге. Беседу ведущий начал весьма бойко, комментарии его, однако, удручали. В жизнь россиян несколько дней назад ворвалась политика, Стас же за эти дни пришел к мнению, что визит слишком затянулся. Социальные сети, мамочки на детских площадках, сбросившие оцепенение журналисты, базарные торговцы, таксисты – словом, все судили да рядили одно. Казалось, что городская фауна тоже вносила свою лепту: сорочьи хвосты сбрасывали обрывки подслушанных фраз, бездомные собаки подбирали и оголтелым лаем передавали дальше.

Тыканье кнопок магнитолы облегчения не принесло: песенные вопли провоцировали головную боль, реклама обещала сытую жизнь под минимальные двадцать пять (!) годовых, а между воплями и рекламой нескончаемым потоком, безо всяких дорожных заторов или хоть каких-нибудь причинных заторов – лились обсуждения закона-закона-закона.

– Зачем нам еще закон, если граждане сами неплохо справляются?.. Да что вы ерунду всякую мелите! Достали! – осерчал Стас и выключил радио.

В тишине мысли его почувствовали близкую свободу, встрепенулись, оглядываясь, взлетела лишь одна, вероятно, самая расторопная и бойкая. Стас поерзал в кресле, подбирая удобную позу, вытянул руки в локтях, лицо его расслабилось, предвкушая что-то приятное; а дальше – полет мысли.

– Допустим… Хм, вполне. Но почему? А если… Это вряд ли. Ну а вдруг?.. Да нет. Он бы не стал. Не тот характер. А все-таки? Стряслось что-то и вот вам – «вдруг». Возможно, да, возможно… Но нет, характер-то куда? не таков характер, чтобы…

Начатая мысль постепенно меняла направление, все норовила свернуть в проулки, в темноту, как будто от чего-то пряталась. Стас было сопротивлялся, возвращал мысль обратно, на широкую равномерно освещенную дорогу, но время шло, мысль юлила, и его лицо постепенно принимало настороженное выражение.

– Характеры оскотиниваются на раз-два, даже принципиальные, они-то, может, и в первую очередь… Согласен. Чем глубже принцип, тем давления больше, тем острее несправедливость. Чтоб принцип жил, нужна подпитка – благоразумная, чистая. Где только ее взять, если сам в потемках. Так, что ли? Лады, допустим… Но чтоб настолько! Нет, тут особый повод нужен, без причины и вдруг мизантроп?.. А если первобытное? Без причин и принципов – схватить и кончено. Дают – бери, бьют – беги. Урвал, а дальше хоть и в пропасть… Ах ты заноза! Характер-то разве позволит? Измучит ведь характер, себя же самого изъест. Таков и закон – сам казнит себя человек¹³. А они закон-закон… И все же нет, была бы сразу червоточина, а так… Чтобы миг и схватить, миг и кончено? Нет, причина нужна. На все должна быть причина.

– Слушаю, Ордалин! – рявкнул Стас в телефонную трубку, отвечая на звонок. Посмотреть номер звонившего он не потрудился; автомобили двигались со скоростью наполненной гужевой повозки, и если не пением и мыслями, то надо было себя чем-то занять. – Ого! Вот-те фокус… Говорю: понял!.. Да-а, проблемка. Сторожа опросили?.. Говоришь, фуры пустые?.. Да понял я, понял. Но кому-то они все же понадобились. Вопрос: зачем угонять… Который час?.. Да подожди ты! Я в отдел еду, часика через два-три подскачу к тебе, лады?.. Слышь, Репа! Ты сторожа придержи и видео с камер подготовь, приеду – глянем, лады? А, погоди, отправь сообщением номера, кое-кому перешлю…

II

Телефонный звонок прервал неприятную мысль, Стас получил возможность сосредоточиться на другом, вдруг он со всей силы нажал на клаксон, потом открыл окно и, высунув голову, закричал:

– Что вытворяешь? Ты очки потерял? Бочину же мне попортишь! и себе заодно! Ну глянь, как прижался, и вперед посмотри. Я на своей полосе, а ты? Чего жмешься-то? Исполосуешь мне бочину в синий цвет – из-под земли ведь достану!

Дело словами, однако, не решилось. Автомобили двигались едва-едва, синяя «Лада Гранта» остановилась, ее водитель покинул свое место и направился к Стасу. Он тоже вышел. Отовсюду раздались гудки, к ним добавились чужие выкрики, обрывки насмешливых комментариев, ироничных советов. Водитель «Гранты» приблизился буквально в несколько шагов, еще быстрее толкнул Стаса в грудь. Удар. Стас влетел в своего же «Патриота» спиной.

Здоровяком водитель оказался отменным: ниже ростом, но шире как бы и вдвое – косая сажень в плечах. Стас еще изумился про себя: «Могут ли эти плечи втиснуться в „Гранту“?» и еще сам чуть шевельнул плечами. Здоровяк ничего более не предпринимал, молчал и таращил шарообразные воспаленные глаза, наполовину выставленные из глазниц. Если бы захотел, Стас мог бы пересчитать все лопнувшие капилляры в белках. И вот зря он отвлекся на капилляры, минуты не прошло, а водитель уже помахивал битой! Откуда? Как? Он покинул машину – Стас был уверен – с пустыми руками! Но даже и теперь Стас продолжал стоять, как будто происшествие вполне рядовое и едва ли заслуживало внимания. Призрачная ухмылка коснулась уголка его рта и тут же исчезла. Немного растягивая слова, но без ехидства, демонстрируя неподдельный интерес не особенно к водителю, а ситуации в целом, Стас уточнил:

– Мужик, ты здоров? – Оглянувшись по сторонам, он усилил аргументом: – Камеры везде. Кончай дурить. Ты едва аварию не спровоцировал. Повезло, что я правее взял, иначе ты весь бок мне исцарапал бы.

У здоровяка на лбу вздулась вена, расширились ноздри, совсем жутко выпучились глаза. Натешившись битой, которая все это время проскакивала между противниками маятником, и посчитав устрашение исполненным, здоровяк заговорил, басовитый голос его потрескивал:

– Не понял, ты самый смелый, что ли? Я еду ровно, понял? Ты мог чутка отодвинуться, но ты ехал прямо на меня. Понял?

– Я ехал? – На мгновение Стас забыл и о здоровяке, и где находился, настолько оглушило несправедливое обвинение.

На всякий случай, не потому что усомнился в себе и своем глазомере, а лишь с целью «проверки показаний на месте», он осмотрел оба автомобиля: колеса «Гранты» мало того закрыли дорожную разметку, но даже заступили ее.

– Ты глянь, глянь… – сдерживая улыбку, Стас указывал на колеса. – Поверни же голову! У тебя колеса на моей полосе!

Здоровяк смотрел на Стаса в упор, головы так и не повернул. Хотя что ему стоило оценить собственными воспаленными глазами, которые видели по чистому везению, не иначе, после такого-то кровоизлияния, но все же пока видели.

– Ты чего, мужик? Плохо тебе? Скорая нужна? – недоумевал Стас, хотя и не так чтобы очень, подумаешь кровь в глазах, подумаешь бита среди бела дня.

Промолчав и теперь, здоровяк взмахнул битой, но как бы не всерьез, больше для острастки, и видя, что Стас не реагирует на провокацию, призадумался. Думал здоровяк недолго, он шагнул в сторону, еще раз замахнулся, теперь уже иначе, вздергивая биту выше. Не до конца веря в гадкий замысел, тем не менее Стас заслонил собой старичка «Патриота», поднял руки: «Сдаюсь. Твоя взяла!» – выкрикнул громко и раздельно, чтобы через уличный шум, гам, сигналы недовольных водителей здоровяк точно услышал и понял. Судя по неподвижному лицу и замершему взгляду, цель была достигнута. А Стаса одолело чувство, которое он презирал, особенно по отношению к себе, но было невозможно смотреть в кровавые шарообразные глаза и не жалеть, – однажды здоровяк их действительно потеряет, если не научится беречь здоровье. Воспользовавшись заминкой, Стас вынул из внутреннего кармана куртки удостоверение и поднес его почти вплотную к противной физиономии, начинавшей уже вздуваться венами и желваками.

– Майор полиции Ордалин. Гражданин, предъявите, пожалуйста, ваши документы и поскорее, – тороплюсь по службе. Полагаю, не надо объяснять, что означает, когда полицейский занят оперативно-разыскными мероприятиями? Или все-таки объяснить?

Остальное разрешилось мгновенно. Бита исчезла, здоровяк вскоре после нее, Стас тоже садился в машину. У открытой двери и занеся ногу, он почувствовал захват на плече, а в ладонь лег небольшой рулетик. Рука сжалась механически, мозг воспринял механически, только Стас все равно чего-то недопонял, сел и поехал.

А в дороге довелось пережить много неприятных минут. Началось рукой. Управляя автомобилем не задумываясь, Стас машинально перехватил рулетик и пристроил между пальцами, а основанием ладони переключал рычаг скоростей. Когда же мозг определил что-то мешающее, Стас посмотрел на правую руку, зарычал и, словно обжегшись, затряс ею, рулетик куда-то закатился. Потом Стас долго что-то обдумывал, поминутно взглядывая на руку, в конце концов рассердился так, что отлупил руль. «Корочка есть – рулетик, корочки нет – бита!» – вопил Стас про себя и задыхался.

Но и этим не кончилось. Нахлынули воспоминания о стычке с Сарыковым, пошли сравнения Сарыкова и здоровяка. Справедливей было бы назвать анализом самого себя и своего поведения в общении с людьми разного типа, но Стас упорно избегал употреблять местоимение я. Обратной метаморфозой гнев из проявления внешнего перестроился во внутреннее, и внутри у Стаса завязалась борьба.

– На все должна быть причина. Так, кажется, кто-то говорил? – с издевкой и почти безжалостно вопрошал он, подразумевая самого себя и свои же недавние слова.

Он бы завыл. Очень хотелось.

– Лучше бы я его арестовал, – с мукой простонал он.

– Подлец – да. Тысячу раз – да! Но трус?..

Вспоминая, как пропустил удар здоровяка, Стас винил себя не в ротозействе. Самобичевание было ему чуждо, но струна, потревоженная и горестно звеневшая, была одной из самых тонких, и весь остаток пути Стас себя изводил. Вообще, он был человеком, вполне разрешившим для себя добро и зло. Процесс этот вполне оформился рано, годам к двадцати, и не был легким. По правде, он был слишком нелегким, и отчасти потому переживания свои, если таковые находились, а с возрастом их удивительным образом становилось меньше и меньше, Стас привык хранить внутри себя и обдумывать волнения, если поднималось до степени, требующей обдумывания, – также предпочитал наедине с самим собой. Однажды определив для себя правое и левое, он оставался верен этому убеждению. И засомневайся кто-нибудь в его системе и даже победи доказательствами, невозможно сказать заранее, принял бы Стас поражение так, чтобы пусть не измениться, но хотя бы попробовать разобрать ошибку и на ней выучиться новому опыту.

Сейчас, когда перед ним возникла дилемма, он не был готов ее решать, а назавтра текущее недоразумение вытеснится из памяти естественным путем, заботы, суета поглотят, и останется лишь то, в чем Стас когда-то определился наверняка.

III

В кабинете уголовного розыска было тихо и накурено.

– Разукрасит полковник ваши наглые морды и будет прав, – рассердился Стас.

Первым делом он открыл окно, запуская в помещение сырость и прохладный воздух.

– Привет, высокому начальству! – воодушевленно поздоровался Костя, не замечая настроения, с которым вошел Стас.

– Сам бросил, теперь нам не даешь, – заворчал Матвей. – А полковник не дерется. У него статус.

– Зато я дерусь. Хоть со статусом, хоть без. Не ной. Докладывайте обстановку.

Отчитывать Матвея по утрам было таким же обычным, как утренний кофе и беготня Матвея же за ним; Стас задумался ровно об этом самом, не послать ли за кофе, но выбрал самообслуживание, позже, по пути.

– По вчерашнему двойному убийству нового нет, – отчитался Костя.

– У следствия Андрейка суетится – нам хлопот меньше, – прибавил Матвей.

– Полегче, Матюш. Ты не ляпни при ком-нибудь. Ряды на бирже труда пополнишь быстро.

– Ребенок я, что ли? – с обидой прогундосил Матвей и тут же ввернул колкость: – Очередей по трудоустройству к нам я что-то не наблюдаю.

– У меня сложилось впечатление… Мизинчик считает дело почти раскрытым. Это так? – с небольшой заминкой уточнил Костя.

– Разве его можно считать раскрытым, если уголовный розыск никого не поймал? А перед тем хорошо бы установить личность того, кого ловить, – удивился Стас.

– То есть ты не согласен?

– С одной стороны, что-то кажется очевидным, с другой – много непонятного. И в причастность Сухостоева в отношении Погодиной верится слабо. Тем более судмедэксперт подтвердил: у Сухостоева полового контакта не было. Следы на запястьях девочки мог оставить кто угодно.

– Почему? Был ли он сообщником? Думаю – да. Квартира его, девочку он знал. Сопротивляться долго она бы не смогла – силенок маловато, когда с ней закончили, он сел выпить, тут его убивают, по-моему, стройная версия, – внимательно вглядываясь в Стаса, Костя ждал ответа.

– Ты рассуждаешь об убийстве самого Сухостоева, а я про другое. Сесть и выпить, когда закончили, – согласен. В таком случае для чего Сухостоева убивать? Особенно если они были заодно?

– Чтобы не выдал?

– При одном важном условии, Матюша. Если Сухостоев сам участвовал или допускал насильственные действия, заметь, в его присутствии. И непонятно для чего убивать Сухостоева раньше времени? Если он следующий в «очереди», то пусть он выпил для храбрости, собрался приступить, вдруг его бац по башке – не дали ему приступить. Почему?

– А если убила мать? – осененный догадкой, вскричал Костя и даже привстал.

– Лаврентьич не исключает женщину… Тогда Сухостоев неважно что совершил, мать пришла в поисках дочери, никто из них не ожидал… Она видит дочь, осознает случившееся, аффект накрывает, она хватает любой предмет и шарахает Сухостоева по голове… – Стас говорил вдумчиво, с задержками, как будто одновременно со словами проигрывал в воображении описываемую им сцену. Затем он притих, погрузившись в размышления, а когда очнулся и посмотрел на Костю, то решительно отверг: – Нет. Дело в другом. Вряд ли мать.

– Но почему? Складно же выходит! – вместе выкрикнули Костя и Матюша.

– Во-первых, Сухостоев чист. Хоть что кричите, предполагайте, но с экспертным заключением не поспоришь. Он мог держать, смотреть, что угодно мог, но в скверности участия не принимал – факт. Во-вторых, мы опять возвращаемся к тому, что там был кто-то еще, этот кто-то мужик, потому что… понятно почему. Но он куда-то делся, ушел, сбежал, испарился. Мать явилась и видит пьющего Сухостоева, мертвую дочь… а что, возможно, и мать…

– Ну вот!

– Лады… Э-э, не-ет, где тогда второй? За сигаретами побежал? Или сделал грязное дело и подумал: подышу-ка я воздухом? Если он вышел проветриться, то хоть кто-то из соседей его бы заметил, и он не мог не понимать, чем рискует.

– Или мать или второй. Складно.

– Матюша! Сколько раз повторять! Складность не есть доказательство. Следователь твою складность кроме носа опять же твоего ни к чему не пришьет.

– Подумать есть над чем, – примирительно сказал Костя.

– Кто же второй? – Облокотившись на стол, Стас подался вперед и немигающим взглядом уставился перед собой, а через минуту-другую воскликнул: – Найди мне второго, Костя! Вот как нужен этот второй, – постучал он ребром ладони по своему кадыку.

– Сухостоев мог не знать, что девочка не дышит, подельник обнаружил, и тогда Сухостоев становится ненужным свидетелем, – еще предположил Костя.

– Мог, не мог, к гадалке сбегай. Сухостоев чист и мертв. Его биография характеризует его человеком принципиальным, а у нас труп ребенка. Не вяжется. По прошлому разбою подельников он не сдал, значит, имел принципы. Такие не оскверняют детей и таких не убивают исподтишка… – Стас впился в Костю взглядом человека, кто за рассуждением случайно подцепил кончик запутанных нитей, и оставалось лишь слегка потянуть, но очень аккуратно, чтобы не порвать. – Кто убьет сзади, крадучись, как бы опасаясь за собственную шкуру?.. Подельник – распоследний трус.

– Он мало трус, он убийца, это еще хуже, – буркнул Матвей.

– Не поспоришь, – как бы словом отмахнулся Стас и продолжал смотреть на Костю. Тот же отвечал взглядом, полным растерянности: «Я бы и рад помочь, но скажи, чем именно». Стас тоже хотел бы знать ответ. – Нам нужен второй. Ищите второго. Второй даст все разгадки.

– А где искать и кого? Следов нет, зацепок нет, у экспертов глухо, – пожаловался Матвей.

Кабинет оперативников был достаточно просторным, хотя это достоинство Стасу по временам мешало, чем располагало. Уже несколько лет в мечтах он видел себя в отдельном кабинете, с единственным столом, сейфом и единственной дверью, надежно защищавшей от… ото всех. К подчиненным Стас относился с выдержкой и терпением, почти всегда, но порой хотелось тишины. Возможность претворения мечты в жизнь находилась поблизости, гораздо ближе, чем случается с большинством такого рода идей. Об отдельном кабинете, его расположении и устройстве Стас был хорошо осведомлен, а хозяйничал там полковник Склавиш Игорь Германович, начальник Стаса. Игорь Германович тоже питал тайную страсть: по выходе на пенсию обжитой уголок передать преемнику, но не абы кому, а Стасу. Два желания как нельзя лучше подходили друг другу и взаимно дополнялись, объединив усилия, и Стас и полковник достигли бы цели, удовлетворив прихоти каждого полностью. При всем взаимном благоволении эти двое разошлись как раз таки на близких по духу желаниях.

«Звездной» страстью Стас не горел, а вот побаловать себя мгновениями тишины, чтобы поразмышлять без суеты или просто насладиться в рабочие часы кратким уединением было бы приятно. Полковник о том, разумеется, знал. Стас не скрывал своей позиции, он ею в некоторой степени даже фанфаронил. Натура подчиненного для полковника была, что называется, на ладони. Но, возможно, он знал несколько больше, чем центральные черты характера, или видел за ними что-то другое, или имел на уме личные соображения. Однако на «такой-то мелочевке», как вздыхая сетовал полковник, и строилось разногласие. Стас мечтал об отдельном кабинете, Игорь Германович подкупал таким кабинетом. Взамен Игорь Германович требовал согласия на повышение, Стас противился категорически. Здесь даже нет особой вины настойчивого полковника, таково жизнеустройство – привилегированность выдается с возложением определенных обязанностей, под которые, в свою очередь, приходится подстраивать образ жизни. Другой вопрос, часто ли вспоминают обязанности те, кто привилегированных кабинетов удостоился. Это, впрочем, не к нашей истории (хотя вполне о временах). Это отдельный тип, очень несчастный, быть может более несчастный, чем кто бы то ни было.

А что же у нас? Начальственный образ жизни Стасу был противен, он даже мысленно с трудом ставил себя на должность Игоря Германовича: сутками караулить кабинет, отбиваться от проверок, выезжать только к вышестоящим, а если на место преступления, то с обязательным условием «резонанса», тонуть в ссорах и дрязгах личного состава и проч. Одним словом, истерическая нервотрепка без начала и конца и все на одном и том же кресле, и все в тоскливом уединении, и все обрастая специфическими «сидячими» диагнозами. Стас, может, и мечтал о тишине, но лишь после того, как увлеченно, с задором, на кураже исполнит то, что уже было возложено на него должностью начальника отдела. Званием майора и своими обязанностями он был доволен (большинство коллег, к слову, поведение такое оценивали не принципом, а хитроумной тактикой). Оставаясь равнодушным к чинам, погонам и перспективам, Стас соглашался делить кабинет и значительную часть жизни с рядовыми оперативниками, а запретить мечтать не в чьей-либо власти.

Рабочие столы стояли по углам квадратной комнаты: Стас и Костя – друг напротив друга, Матюша – правее от входной двери. Четвертый стол хотя пустовал, но не совсем, на нем то разворачивалась карта местности, то вырастали стопки текущей бумажной работы.

– Матюша! – сердито воскликнул Стас. – Соседи, камеры, магазины ближайшие, социальные сети, в конце концов. Почему я должен повторять от дела к делу? Если ты не запоминаешь, то записывай, шут тебя побери. Установите ближний круг этого Сухостоева. Сожительницу следователи отработают. Надо разузнать: с кем он сидел, с кем общался пока сидел, чем дышал после того, как вышел. Ясно? – Несколько долгих минут Стал переводил тяжелый взгляд с Кости на Матвея и обратно. – Лады… – Хлопнув ладонями по столу, он встал.

– Уже уходишь? – вскинулся Костя.

– Надо заскочить кое-куда… Кстати, у Репы четыре фуры угнали, прямо с базы, при камерах и при охраннике. Во дают, да? Ни шута не боятся. Отчаянные головушки.

– Вот это наглость! – Костя присвистнул. – Мы с Матюшей прокатимся?

– Я сам. Ищите второго. И потрясите эксперта, может, удалось смазанные отпечатки сопоставить и поинтересуйтесь заодно отпечатками матери.

IV

Спустя час или около того Стас перебирал школьный фотоальбом. Однако прежде чем продолжить, добавим немного подробностей. Квартира Стаса имела две комнаты, кухню, ванную и коридор. Из двух комнат полноценно использовалась одна, изначально планируемая в качестве гостиной, вторая – после ремонта должна была превратиться в спальню. Ремонт завершился больше года назад, спальня же так и не блеснула, в ней появились ламинат, обои, люстра тоже повисла, но комната осталась пустой и всегда за плотно прикрытой дверью, – еще в ходе ремонта Стас успел понять, что ему одному и дивана в гостиной достаточно.

Отдельные фотографии Стас откладывал в сторону, иные задерживали его внимание, но были и такие, на которых он останавливался по целым минутам. Несмотря на почти банальную сцену, назвать Стаса меланхоликом нельзя. Он бы не припомнил, когда в последний раз доставал эту коробку, кроме случая ее обретения. Как раз то событие – находка простой картонной коробки – вспоминалось куда чаще, нежели содержимое. Стыдно признаться, а впрочем, нет повода краснеть, раз уж на этих страницах установилось общение вполне доверительное: коробку, приспособленную под фотоальбом, Стас не купил. Она ворованная. «Подлец, но не вор!» – не раз заявлял он о себе и, конечно, повторит; помня об этом, и мы не будем спешить с осуждением. Коробка досталась не из магазина – это правда. А вот что произошло.

Стас брезгует лифтом; в этой чудаковатой особенности нет какого-нибудь двойного дна, детского страха или неприятного опыта, просто так сложилось, если есть возможность воспользоваться лестницей, Стас предпочтет ее, этажа до девятого-десятого он, как правило, взойдет пешком, так же спустится. Однажды поднимаясь по лестнице высотного дома (обычно жильцы выбирают лифты, чтоб подняться даже на третий этаж, не то что выше, наверное еще и потому описываемый эпизод стал возможен), Стас шел себе, считал ступени, и вдруг его взгляд наткнулся на черный пакет, приваленный к стене, – кто-то выставил мусор на лестничную площадку. Этот кто-то явно торопился, раз уж пожалел время отнести пакет по назначению и не удосужился стянуть завязки, на случай если пакет упадет. Из открытой верхней части солидно выпирал угол и блестел. Подойдя ближе, Стас определил картонную коробку, раскрашенную синими полосами детского узора.

А дальше случилось то, что, наверное, не так-то легко понять, еще сложнее объяснить. Фотографии у Стаса жили среди бытовых мелочей в тонком прозрачном пакетике, который выдают в продуктовом магазине под картошку, пакетик был далеко не первым, он постоянно рвался, фотографии рассыпа́лись, Стас их даже подумывал выбросить или сжечь. Но вот он увидел коробку, понял, насколько она ему необходима, понял, куда именно он ее приспособит, с первого взгляда как бы даже запечатлелся с ней, схватил ее и сунул подмышку. И все-таки сущность поступка скрывалась не в практической пользе коробки. Вероятно, нечто похожее ощущают женщины и дети, привлеченные эффектными сапожками и игрушечным паровозиком в витрине магазина. С расплюснутыми о стекло носами вдохновенные особы рассматривают недоступное и делаются потерянными для остального мира. Вот и Стас единственно чувствовал – тягу. Когда коробка уже была при нем, и он своим телом ощущал ее твердые бока и грани, то еще некоторое время оставался там же, возле пакета с мусором. На площадке – четыре квартиры, четыре плотно закрытые двери, на каждую из них, сдерживая дыхание, Стас воровато посматривал, а когда убедился – кругом тихо, он не обнаружен, то направился по своим делам. Озорная улыбка плясала на его лице, и он чувствовал себя по-детски счастливым.

– Надо же… А я и забыл… – что-то похожее время от времени нашептывал Стас, рассматривая фотографии. Отвлек телефонный звонок.

– Ну, Санек? не нашли?.. До завтра найдете?.. Нет? а когда?.. В любом случае, за мной должок. Лады.