Цивилизация «Талион»

– Вы серьезно? Михаил Лаврентьич! Мужчина – это все, что вы можете сообщить? Я и без экспертиз догадался, что искать нам не женщину! – осерчал Евгений Степанович.

– По отношению к девочке – да, разумеется. А насчет мужского трупа я бы не был столь категоричен. Женщина в состоянии душевного волнения вполне могла нанести похожий удар. Если этот Сухостоев сидел, а женщина стояла позади, то…

– Черт-те что!

– Разрешите добавить, товарищ подполковник?

– Не у генерала на докладе, Андрей Валентинович, говори, что у тебя.

– Личность девочки установлена. Она проживала в соседнем доме с матерью. Погодина Людмила Александровна, 2009 года рождения – это девочка. Ее мать – Погодина Виктория Брониславовна, 1989 года рождения. Работает медсестрой. Дочь воспитывала одна, с ними проживает бабушка, то есть мать Виктории Брониславовны.

– Давай ближе к делу. Почему так поздно обнаружили? Мать куда смотрела?

– Она была на дежурстве. Утром решила, что дочь в гостях у одноклассницы, панику подняла только к вечеру.

– То есть сутки прошли, ребенок дома не ночует, ни звонка, ничего… Да-а, времена. Обнаружил, стало быть, кто? И нашли на вторые сутки, так? Почему?

– Гм, искали, как положено… гм, вот так получилось… Да, мать в разговоре с участковым вспомнила соседа, мог ли он видеть девочку. Рвалась сама, но участковый уговорил ее остаться дома, на случай, если девочка объявится, проверил адрес – и нашел, – Андрей Валентинович, как бы извиняясь, развел руками.

– А мать что? Есть основания ее подозревать?

– Непохоже, что она обманывает, – предположила Люба. – Скорую ей вызывали, два укола успокоительного, и то едва утихомирилась.

– А связь между убитым и матерью девочки есть?

– И да и нет. Неделю назад Сухостоев чинил им утюг, он подрабатывал мелким ремонтом по соседним домам, – ответил Андрей Валентинович.

Совпадение или нет, но после слова «утюг» присутствовавшие обернулись на Стаса, все, кроме подполковника Мизинчика, тот продолжал задавать вопросы:

– А говоришь связи нет. Стало быть, за что он срок отбывал?

– Разбой группой лиц, из троих осудили лишь его, подельников не сдал… Герой целый… Присудили пять, освободился по условно-досрочному.

– Обстоятельства обрисуй, только коротко.

– Если коротко, то пацанская мелочь насмотрелась фильмов, надела маски и страйкбольными пистолетами ограбила ювелирный магазин. – Андрей Валентинович разулыбался, словно говорил не о настоящих, живых или живших совсем недавно людях, а пересказывал сюжет. Судя по его физиономии, он нисколько не осуждал, не холодел от ужаса содеянного, и как бы ни было невероятно предположить, но он словно испытывал подъем духа. Как будто чудовищное происшествие своей дерзостью и призрачной вероятностью успеха возбуждало в рассказчике симпатию. Только чем веселее становился Андрей Валентинович, тем сильнее мрачнел Стас. Сначала он хотя бы изредка поглядывал на рассказчика, а под конец смотрел в стол и сжимал кулаки. Андрей Валентинович продолжал:

– Охранников отключили, не убили, а именно вырубили, продавщица успела нажать тревожную кнопку, наряд приехал быстро, одного нападавшего повязали, двое скрылись, личности их так и не были установлены. Вообще, грамотные ребята, если бы не продавщица, вряд ли бы их поймали. Пути отходов учли, жестокость не проявляли, действовали слаженно, а Сухостоеву просто не повезло. На следствии и во время суда он упорно молчал. Скорей всего Сухостоев и его сообщники – друзья.

– Ценности вернули?

– Частично. Я же говорю, сообразительные больно – поделили наживу.

– Ясно, подельников не сдал, принципиальный, значит. И «ответочки» быть не должно, хотя как сказать, как сказать… Другие варианты? Сел по дурости, вышел матерым? Да еще извращенцем? – предложил версии Евгений Степанович.

– Не согласен! – решительно возразил Стас.

– Обоснуй.

– Если во время отсидки он заимел склонность к девочкам, то за столько лет наверняка где-то засветился бы. И сомнения у меня есть…

– Говори по существу или не мешай, Ордалин. – Сидя за широким начальственным столом, расставив по краям его руки так же широко, Евгений Степанович изображал утомление, будто обсуждение неприятного дела лишало его сил, вернее силы из него высасывал Стас, обнаруживая нелепые замечания, которые не помогали следствию, а даже колебали ясность Евгения Степановича и мешали ему удержать в теле бодрость. В стенах управления такое поведение Стаса могло быть расценено, и весьма даже смело, как живейшее воспрепятствование отправлению правосудия, ну или «правоследствия».

– Не знаю, пока догадки. Посмотрим. Только поза убитого не дает мне покоя…

– Вот если не дает, стало быть, иди и работай. Нарой что-нибудь, и поза от тебя отстанет. Поза ему помешала, ишь ты. А поза девочки тебе не мешает? – рассердился Евгений Степанович.

– В том-то и дело, что нет.

Евгений Степанович крякнул, брови бесцветные его скакнули вверх, он ничего не сказал более, и только по выражению лица его допускалось предположить – он хотел разъяснения. Взгляд, обращенный на Стаса, вспыхнул и ярко загорелся вызовом, – если разъяснений не последует, то Евгений Степанович уже как будто сочинял будущий рапорт, с поправкой на прошлые неудачи.

– С девочкой ясно, убийство, как я понял, произошло после… я прав, Михаил Лаврентьич? – Получив согласный кивок от судмедэксперта, Стас продолжил развивать свою мысль, но не успел. Михаил Лаврентьевич свой кивок дополнил словами:

– Повреждения прижизненные.

– Тогда предполагаем, что убийство было не целью, а для сокрытия другого преступления. У Сухостоева был половой контакт?

– Нет, исключено.

– Слышите?.. Исключено! Вот об этом я и говорю – не сходится! – закричал Стас и продолжил чуть спокойнее, однако воодушевленно: – Сухостоев не виновен – это факт. Он сидел спиной, то есть ел себе, пил, а ее там сзади… Или пришли именно за Сухостоевым, расправились с ним, а после приволокли девчонку? Ну бред, полный бред, согласитесь! Зачем тащить девчонку туда, где уже труп? И вряд ли девчонка к малознакомому дядьке привела таких субъектов, которые вдруг повздорили с Сухостоевым, да так, что убили его. Тот или те, кого мы ищем, не имеют к девочке отношения. И тогда снова не сходится, если злоумышленники – гости Сухостоева, то почему он спокойно сидел, почему не предотвратил, не помог?

– Не помог девочке или подельникам?

На мерзкую издевку Стас промолчал, впрочем, остальные присутствовавшие тоже. Евгений Степанович и сам несколько смутился, почувствовал, видимо, что замечание вышло безобразным. Он зашевелился, убрал руки со стола, скрестил их на груди и откинулся на спинку своего широкого, удобного кресла, в котором смотрелся особенно жиденько, поскольку хлипкое телосложение его почти утонуло в широте сиденья. Как будто уловив что-то этакое, Стас, наоборот, расправил плечи, приосанился, а Евгений Степанович усиленно делал вид, что не заметил движения Стаса.

– На месте преступления нашли пачку изделий номер два, – добавила Люба.

– Биологических следов на Погодиной не обнаружено, – пояснил судмедэксперт.

– Преступник, стало быть, аккуратист, – подвел итог, но несколько ехидно Евгений Степанович.

– Был ли он один…

– На что ты намекаешь, Ордалин? – недовольным тоном осведомился Евгений Степанович.

– Если бы я знал… Нас учат: одному человеку совершить два разных по характеру преступления и почти в одно и то же время – сложно. Нужен либо выверенный расчет, либо спонтанность с фантастическим везением. Ведь к Сухостоеву могли прийти соседи, если уж он прославился ремонтом утюгов. Слишком много риска и непонятно ради чего.

– Стало быть, картина вырисовывается следующая: к этому Сухостоеву пришел подельник, они выпили, бутылок в квартире достаточно, – Михаил Лаврентьевич подтвердил экспертизой. Жаль, что отпечатков, подходящих для сличения, нет, все заляпано следами Сухостоева. Погодина могла уже находиться в квартире, а могла зайти позже, не суть. Сухостоев с подельником решили воспользоваться ситуацией. Погодина угодила под горячую руку, что называется. Поза убитого, Ордалин, как раз и доказывает его причастие и почему он был спокоен. Пока его дружок занимался, Сухостоев девочку удерживал, следы на ее запястьях это доказывают. В итоге она умирает: возможно, она кричала, подельник шарфом хотел ее усмирить, но не рассчитал. Сходится? По-моему, вполне. Возможно, шарф держал Сухостоев.

– Нет, группа крови у Сухостоева первая, а у того, кто душил шарфом, вторая, – возразил судмедэксперт.

– Пусть так. – Евгений Степанович продолжал без какого-либо смущения: – Дальше Сухостоев прикладывается к бутылке. А подельник в этот момент осознал убийство девочки и в принципе осознал сколько и чего натворил, тогда Сухостоев становится неудобным свидетелем, поэтому подельник ударяет его сзади по голове первым попавшим под руку предметом. Вот тебе развеяны сомнения о позах, Ордалин.

Примечания

10. Подлец, но не вор. — Цитата из романа «Братья Карамазовы» Ф. М. Достоевского (СПб., М., 2024. Стр. 608). «Дмитрий Карамазов подлец, но не вор!» — восклицает о самом себе герой романа.

11. Слышал у вас опять 131-я и опять по третьему пункту? — Статья 131 УК РФ. Изнасилование. Часть третья: изнасилование несовершеннолетней.

8. Левое или правое, все равно ошибка

I

(В то же утро, в том же здании, где находился Стас, этажом только выше.)

– Как это понимать, старший лейтенант?

Вопрос звучал примерно раз в десятый, и к этому времени Лиза почти отчаялась обрести возможность ответить на него. Едва генеральский голос переставал грохотать и понижал частоту звуковых колебаний или делал небольшую паузу, вероятно, для необходимого вдоха, в тот же миг Лиза принималась тараторить. Она искренне надеялась скоплением коротеньких фраз или одним удачно вставленным словцом отстоять свою позицию, но имелась ли у нее хоть какая-то позиция? Грохочущий Иван Иванович очень уж сомневался. И даже больше, Иван Иванович ясно излагал: позиций у Лизы нет, не было никогда и не предвидится тем паче. И едва Лиза произносила даже не слово, а лишь первый слог от слова или короткое «я», Иван Иванович тотчас возобновлял гневную арию и наскоком сразу в крещендо и будто не уставал, будто он мог с самого утра и до глубокой ночи единственно заниматься голосовыми этюдами, распекая Лизу или кого другого, кто совершил похожую ошибку. Хм, другого? Ну-у, это вряд ли. Повторить легкомыслие вроде того, какое совершила Лиза, – фантастика, а среди ее коллег и подавно.

Так сложилось, что вращалась она среди людей, созданных для чего-то иного, скроенных по каким-то иным лекалам и меркам. Словно существует некий механизм, невидимый внесистемному глазу рычажок, он запускается в студенчестве или в начальной практике, и тогда иммунитет напрочь отсекает колебания, тогда сознание раз и навсегда фиксирует позицию, правое есть правое и левым никогда не станет. Словно быть и казаться – уравнения, решенные однажды, таковыми остаются на годы. И все бы хорошо, можно даже перенять или в крайнем случае приспособиться… а с какой стороны начинался счет? По наблюдению Лизы, от коллег даже самого легкого, самого незначительного колебания можно ждать и преставиться, не дождавшись. Только чем меньше колебаний, тем жестче амбиция. Искры летят на километры, перья вздымаются до облаков – самоуверенность и воззрение скрещивают сути левого и правого. Но все это софистика, блажь, скопление разрозненных мыслей и большей частью порывов, от которых Лиза, даже если хотела, избавить себя не могла. Не в ее силах было изменить то, что как будто не ею было создано, как будто порывы эти предопределены для нее задолго до появления на свет. Неприятно сознавать себя «белой вороной», но коллеги Лизы были вымуштрованы перешагивать именно ту кочку, о которую споткнулась она. Споткнулась и утонула в позоре, в самой его пучине, а как выбираться Лиза не представляла. Положим, существовала такая редкость, когда Лиза украдкой позволяла себе насмешку высокомерного оттенка, что вполне понятно для ее возраста перед более старшими и опытными, то жизнь наглядно демонстрировала: если мнить себя умнее других – ума не наживешь. Мнение человека о самом себе в высшей степени предвзято, даже когда утверждается обратное. До таких велеречивых фигур, указывающих не столько на высоту, сколько на бремя одиночества, Лиза пока не доросла; меж тем она встала на путь, для нее – увы – неизбежный.

Низкопробный анекдот обещает два типа юристов: тех, кто знает закон, и тех, кто знает судью; преодолев порог немудреной классификации направлением вниз, Лиза с тоской осознала – она не подходила ни к одному из типов. Зато в течение последнего получаса она многое узнала о личностной характеристике. Иван Иванович внятно и доходчиво вдалбливал в чем именно она не права, и получалось – во всем (?). Беда, однако, состояла не в том, что Лиза впервые услышала о своей бестолковости. Эту черту совсем недавно она прочувствовала сполна и даже больше – со всех возможных ракурсов рассмотрела, изумилась до крайности, вырвала у себя на голове несколько клочьев волос (все равно лишние, неудобно береты носить) и опустила руки. Ну а что еще делать горемычной, если жизненные ориентиры пропали втуне. Двери, прежде видимые и распахнутые настежь, теперь представали опечатанными, да и не воспринимала она запертых дверей уж вовсе, она просто шла по тусклому коридору без начала и конца и без каких-либо прямоугольников и параллелепипедов. Повернуть назад – глупо, идти вперед… вот ведь незадача, и слова уместные бегут врассыпную. Страшно впереди? Да черт бы с ним, страхом этим. Пусть страшно. Даже когда страшно, надо идти, вполне можно идти. Сколько бы сердце ни трепыхалось, все одно: останется там же, на том самом месте. Так что пусть себе трепещет и пусть страшно. Но здесь было что-то другое. Как для человека, потерявшего важную цель, второстепенные стремления тоже теряют значение, так и Лиза не понимала, зачем продолжать борьбу, и опустила руки. Но лишь пока, нынче опустила, а дальше… Надеялась она, что изречение «все превратно – все коловратно» хоть сколько-нибудь правдиво, ведь должны в бесконечных прямоугольных коридорах найтись прямоугольники, параллелепипеды поменьше, открытые специально для нее и для нее же хранившие свет.

II

Утром, еще до визита к генерал-майору (в таком звании пребывал начальник Лизы, однако для удобства опустим полное именование и ограничимся удобным «генералом»), Лиза, рискуя опозданием, сперва чистила обувь, смывала с брючин слякоть, вылетевшую из-под чьих-то бесцеремонных автомобильных колес; сменной одежды с собой не было, а к генералу хоть бы грязной или даже в исподнем, чем вообще не явиться. Разводы на одежде остались, но после первой же стирки они исчезнут, а как отмыться от разноса начальства – вопрос риторики, который только предстояло разрешить. Иван Иванович, в отличие от Домового, Лизу не жалел, а то, что Домовой ее щадил, сейчас она понимала отчетливо, даже слишком.

– Надоела ты мне! – выплюнул обиду Иван Иванович полчаса криков спустя.

Еще что-то ворча, он встал, походил немного по кабинету, мимо Лизы, стоявшей по струнке, прошел. Возможно, тишина его слегка успокоила, он вернулся за рабочий стол, садился медленно, опираясь на подлокотники кресла, а когда сел, то сложил руки одну на другую, как школьник, и уставился выпученными, водянистыми глазами на Лизу. Ужасный взгляд. Этого взгляда боялось все следственное управление. Вроде и бесцветный почти, невнятного голубоватого оттенка, но как вытаращится, хоть и без того глаза навыкате, как уставится не моргая… Трудно под таким взглядом сохранять невозмутимость. Иван Иванович словно душу из собеседника вытягивал и топил в скользком болотце своих выпученных глаз.

– Приступай, Рябинина, оправдывайся, – сказал генерал размеренно, как бы приготовляясь слушать.

От немыслимой удачи Лиза на секунду онемела. Она думала: встреча закончится, как началась, – Иван Иванович лютует, Лиза сносит. Но чин генерала за здорово живешь не дают, ежели чин на плечах устроился, значит, кое-какими навыками прочих претендентов генерал обошел.

– Так будет лучше для всех, – тихо-тихо, почти беззвучно пролепетала Лиза и склонила голову вниз, доставая подбородком до груди. Ощутив препятствие, голова дернулась вверх и вернулась, внизу безопасней, наверху бушевали чины.

– Это я понял, что лучше. Только почему неделю назад было хуже, а теперь вдруг лучше. А, Рябинина? Тебя предупреждали: иди до конца или не начинай, даже не заикайся, чтобы свернуть. Ведь я лично тебя предупреждал, вот в этом самом кабинете. И свалилась беда на мою голову, ох, свалилась… За что, Рябинина? За что ты так со мной? Измываться надо мной явилась? Крови моей захотела?! – снова кричал Иван Иванович, и руки его вместо прилежной позы школьника живописали в воздухе объемные фигуры, видимо, чтобы Лиза окончательно уяснила тяжесть генеральского положения.

Если на то пошло, первых пяти минут было достаточно для полного осознания неподъемности мучений Ивана Ивановича. Он очень старался внушить Лизе испытываемую им тяжесть; на внушение она отзывалась с присущей молодости горячностью. Однако не только из-за переживаний глубоко личных и не только из-за ряда ошибок, совершенных по той же пылкости молодых лет, Лиза внимала генеральскому страданию. Разыгрываемый Иваном Ивановичем образ был уж очень фундаментален, убедителен, почти телесно осязаем, так что проникнуться душой и посочувствовать горестному положению начальства Лизе (с ее-то наклонностью к «порывам») было легко. И тем чудовищней в воображении представало сотворенное ею.

– И что ты предлагаешь, Рябинина? Тебе известно, что дав ход той статье обратно не повернешь. Освидетельствование сделано, доказательства есть. Как собираешься выкручиваться? Законом примирение не предусмотрено.

– Так, события же нет, товарищ генерал, – вскинулась Лиза с надеждой донести наконец свой замысел.

– События ей нет. Думаешь, вчера событие было, а сегодня – нет, и все? Шито-крыто? Эко у тебя лихо выходит, Рябинина. Вчера одно, сегодня супротивное, с чем пожалуешь завтра, и представить страшно.

– А что же тогда делать?

– Ты… Да ты… Ты у меня спрашиваешь, Рябинина?! Когда чертила каракули, разве за советом ты ко мне обращалась? А, Рябинина?

– Товарищ генерал…

– Ой, да помолчи уже! – Иван Иванович встал с кресла и нервным шагом пошел по кабинету, заложив руки за спину. Пусть движения его были неспокойными, но тело свое и форму на теле Иван Иванович носил с гордостью. По осанке можно было издали различить – офицер, вблизи – понятное дело, служба, но зато чин. Большая звезда на каждом плече располагала к определенной горделивости.

– Для чего ты просилась ко мне переводом? Для чего я хлопотал о присвоении тебе следующего звания? Что бы ты вместо работы хвостом мне тут крутила? Ведь знал же! Чувствовал! Во сне даже видел, как физиономия твоя смазливая корчила мне рожи. И что? Полгода не прошло, как ты здесь и на тебе! А я ведь предупреждал, я ведь просил: до конца, Рябинина, только до конца, до победы. А ты… Эх ты…

– Товарищ генерал…

– Если события не было, то что было, Рябинина? Что тогда было?.. Чего молчишь? Стыдно? Раньше надо было о стыде вспоминать, Рябинина, ой раньше! Отец твой…

– Недопонимание, Иван Иванович. Досадное недопонимание.

– Вот что вы, бабы, за люди… Вчера бы его изгнали с позором и определили за решетку, а сегодня – недопонимание… Тьфу на тебя, смотреть тошно… Никогда бы не подумал, что с такой легкостью ты растопчешь человека. Ты о нем разок хотя бы обеспокоилась? Или все о себе да о себе? Ты на зону человека отправляла! А теперь – недопонимание… Слушай, Рябинина… – Иван Иванович остановился возле Лизы, она подняла робкий взгляд, наткнулась на тонкогубую кривую ухмылку и сразу опустила ресницы. – Твое сегодняшнее, как ты говоришь, недопонимание, завтра же станет оговором и не абы кого, а целого майора. А что бывает за оговор должностного лица? да еще с обвинением по тяжкой статье, да еще самой позорной? Помнишь статейку-то, Рябинина? Вижу, что помнишь… Вот и помни! Помни, Рябинина, дело рук твоих!.. Значит так, получишь расчет и будешь дожидаться повестки в суд за ложный донос. И тогда уже не он, а ты, ты, Рябинина, ответишь по всей строгости. Может хоть тогда головой научишься думать, а не другим местом…

– Меня уволят? – вскинулась Лиза, подбородок ее задрожал.

– А как ты хотела? Ты обвинила, потом от обвинений отказалась (сама, добровольно!), следовательно, первые твои показания, что? Правильно, донос… Конечно, тебя уволят! Я, Рябинина! я тебя уволю! И сделаю это с величайшим удовольствием! Вдобавок матери твоей позвоню и расскажу, насколько бестолковой выросла дочь почившего полковника Рябинина. Это же надо отмочить такое… Был бы Миша жив… Да он бы тебя собственноручно…

– Я не подумала, – едва слышно проблеяла Лиза, голова ее пока держалась прямо, но взгляд уже привычно был устремлен вниз, на плотно сведенные мыски очищенных ботинок.

– Она не подумала… Она не подумала! А кто за тебя должен думать, Рябинина? Я, что ли? Ой, да сядь ты уже! Стоит, трясется. Смотреть тошно… Раньше бояться надо было. Обвинила черте в чем, теперь трясется… Вот ответь мне, может, я чего не понимаю в ваших новых временах, – но ты когда-нибудь задумываешься о собственных поступках? Хотя бы иногда? Вот как прибил бы… – последняя фраза была произнесена прямо над головой Лизы и негромко, но лучше бы громко, если Иван Иванович не кричал, Лизе было страшнее.

Это она не видела кулака, зависшего в воздухе около ее головы. Возможно, именно от предощущения занесенного кулака Лиза непроизвольно сжалась.

– И что мне с тобой делать, Рябинина?

Звонок стационарного телефона спас Лизу от необходимости отвечать. Иван Иванович неспешно дошел до своего места, телефон терпеливо звонил до самого момента снятия трубки и, вероятно, звонил бы еще долго, кто-то достоверно знал о местонахождении товарища генерала. Он заслушал доклад, повесил трубку и уставился на Лизу. Скользкий, водянистый взгляд был безжалостен. Генерал остался стоять и давил не только взглядом, но и всей фигурой в опрятном кителе и ореоле крупных наплечных звезд.

– Служебная проверка по твою душу.

– Иван Иванович, – пискнула Лиза, уж который раз за одно только утро.

– Довольно! Не побоялась пойти против целого майора, не побоялась пойти против двух управлений, не побоялась пойти против системы, а теперь хочешь, чтобы я поверил, будто обычный допрос способен тебя напугать. Нет уж, дудки. Больше ты меня не проведешь. Все твои фокусы, Рябинина, я теперь вижу… как есть вижу. Видел бы твой отец…

– Иван Иванович… – беспомощно повторяла Лиза.

– Да, Рябинина, подставила ты меня, крепко подставила. Ну, что уж теперь… Сказала а, говори б. Иди прочь, устал я слушать твои оправдания. Пусть другие слушают. Устал я от тебя. Последние нервы мне измотала. Уволю к чертям, и дело с концом.

Лиза встала поникшая, уверенная: дело ее кончено. Надо что-то придумать! Срочно, прямо сейчас! Как-то оправдаться, замолить поспешность свою, уговорить на второй шанс. Ей был нужен лишь один шанс, хотя бы призрачный, хотя бы намек на ориентир, хотя бы чуть-чуть понимания в какую сторону идти. Только вместо идей перед глазами проносились вереницы допросов. В эту самую секунду решалась ее судьба, быть может, именно эта секунда поворачивала судьбу Лизы на неизвестный даже градус, а она вспоминала допросы. И не какой-нибудь один конкретный, а множество, нескончаемую вереницу, те, которые видела лишь наблюдателем, те, в которых участвовала сама, перед глазами у нее последовательно, друг за дружкой неслись вопросы, несвязанные между собой, второй цепочкой бежали ответы, тоже несвязанные ни с кем и ни с чем. Какая-то чехарда из воспоминаний. Но именно эта мысленная чехарда путала и окутывала мраком Лизин рассудок и сердце. В груди у нее замирало, по спине полз холодок, но очень быстро змейка холода просочилась внутрь, достигла продрогшего моментально сердца, чтобы обвить его еще сильней и еще больше леденить. Неужели обвиняемая? Она? Ведь речь теперь о ней, а не о тех допросах, где она участвовала, пусть и с «правой стороны». Вопросы, ответы, личное, чужое, левое, правое – безумная, мучительная чехарда. Вчера обвинитель – сегодня обвиняемый, разве не от этого предостерегал с малых ее лет ныне покойный отец. «Это виноваты порывы», – припомнила Лиза свое смятение в больнице, причиной которому были слезы мальчика и матери, тянувшей к сыну руки. Но если бы тот случай был единичным.