Цивилизация «Талион»

Как только Стас нажал отбой, телефон зазвонил еще раз.

– Уже еду! – рявкнул он в трубку грубо и, не дожидаясь ответа, отключился.

В пути он несколько раз пожалел, что отказался от предложения Кости. Лучше было бы поручить ему и Матюше. Дело представлялось несложным, скучным, отнимавшим драгоценное время, плюс, однако, во всем этом имелся и был достаточно жирным, чтобы на него отвлечься. Опустошенные кофейные стаканчики множились в центральной консоли автомобиля; когда Стас подъехал к металлическому двухметровому забору, то безуспешно воевал с резями в животе. Не выходя из машины, Стас позвонил. Калитка в заборе открылась, на улицу выглянула лысая голова, почти сразу калитка захлопнулась, и пришли в движение откатные ворота.

В первой половине дня лил дождь, теперь в синеве неба лениво плыли кучевые облака – светлые шапки на темно-серых подошвах, послеобеденное солнце ласкало сырую землю холодными косыми лучами, а переполненные жижей ухабы отражали унылые блики. Стас осматривал внутренний двор, обходя лужи.

– Наконец-то! Заждался! Мог и быстрее. Ну, что скажешь?.. Не молчи, Стас, я весь извелся! – полноватый мужчина в мятых брюках и куртке с высохшими каплями грязи, особенно заметными на манжетах рукавов, мелко семенил рядом со Стасом и все норовил заглянуть ему в лицо.

– Ты ждешь ответы сию минуту? Разве я похож на гадалку? Когда ты к шутам собачьим засыпешь дыры? – рассердившись, Стас брезгливо потряс ногой, – он не заметил ямы и провалился аж по щиколотку.

– Ты ведь сам просил не звонить в полицию. Что прикажешь делать?

– Охранник ночной где? Ты бы переоделся, смотри, куртку загваздал. – Кивком Стас указал на перепачканные манжеты.

На замечание переодеться мужчина никак не среагировал, он махнул рукой в сторону двухэтажного здания, метров пятьдесят от места, где они встали, пока Стас встряхивал ботинком. Мужчина первым пошел вперед, движения его были суетливы, он весь как бы вздрагивал и часто оглядывался:

– Стас, а Стас, ты найдешь машинки? Мне что прикажешь делать?

– Раньше надо было делать, Репа. А теперь вместо тебя делать буду я. Ты иди, я скоро – осмотрюсь и догоню. Иди, Репа, иди.

V

Территория логистической базы, принадлежавшей приятелю Стаса, была обширной, периметр огораживался забором из металлического профлиста. Возле одной заборной стены ровным рядком высились свечи тополей. Всякий раз, когда приезжал, Стас останавливался полюбоваться. В первый день ноября смотреть уже было не на что, но Стас помнил благородную зелень с мая по август, до появления желтизны. Изумрудный с одной стороны, серебристый с другой – тополиная листва возбуждала в душе ребяческий восторг.

Приятель Стаса, хозяин четырех угнанных фур, по паспорту именовался Егором Николаевичем Репкиным, все знакомые далекие и близкие, особенно близкие, звали его Репой и вовсе не из-за говорящей фамилии. Даже не зная фамилии этого гражданина, однако видя его воочию, прозвище Репа рождалось легко и в памяти укреплялось также легко. Природа, посредством живейшего участия Репкина-отца (Стас его видел однажды и еще отметил внешнее сходство отца и сына, чем польстил обоим), наградила Репкина-сына непримечательной внешностью: низенький, полненький, облысевший ото лба до затылка, поясок русых тоненьких волосков окаймлял светлокожую круглую макушку. Внешность вся целиком была тусклой и незначительной, зато среди этой неказистости имелось почти судьбоносное – череп! У кого-то голова по форме напоминает луковицу, у иных – тыкву, голова же Егора Николаевича Репкина в точности копировала его фамилию – была кругленькой, беленькой и приплюснутой сверху и снизу, как есть – репка, которая уже отметилась в роду. Их род, между прочим, почитал овощ чуть ли не за идола; фигурки репы скупались всеми членами семьи в невообразимых количествах, а по особым случаям изготовлялись на заказ.

Другой особенностью Репы, как бы косвенно подтверждая его низенький рост, была прижимистость. Егор Николаевич экономил на всем, что только не угрожало напрямую его существованию. Если, к примеру, Стас присоветовал для ограждения не дырявый забор, а сплошной, то, подумав над словами приятеля, Репа открывал кошелек. Если опять-таки Стас присоветовал профессиональную охранную фирму с соответствующим пакетом услуг или хотя бы видеокамеры более дорогой марки с очевидными, казалось бы, плюсами в виде долговечности пользования, здесь уже Репа кошелек прижимал к телу крепче, выбирая выгоду сегодняшнюю и не задумываясь, что через год-другой войдет в траты по аналогичному поводу. Старенький «Мерседес» служил Репе без малого пятнадцать лет и скорей всего следующие пятнадцать тоже предстоит отработать.

Своеобразные причуды волновали Стаса мало, поскольку несмотря на известную жадность, долги Репа не копил. Едва приятели сходились в цене, то деньги Стасу выдавались наличными и сразу. Поэтому он и поехал сам, чтобы ничего не пропустить и отработать на совесть.

– Ты идешь? – окликнул Репа издалека.

Стас решил не отвечать, сделал вид, что задумался. Не прошло минуты, голос раздался близко к уху:

– Что-то заметил? – спросил Репа. А не дожидавшись ответа, он заподозрил неладное и закричал охране: – Макар, идите проверьте забор! Поживей! Что вы как мухи в киселе, едва плететесь? Бездельники-обормоты… – последнюю фразу Репа проворчал тише, как бы самому себе.

– Тебя удар сейчас хватит. На себя посмотри, уже не репа, а свекла.

– А что прикажешь делать? Ты молчишь! Скажи, что́ мне делать, и я пойду делать. Спрашиваю ведь, а ты смотришь на забор и молчишь.

Стас прибавил шагу. Жаль, отмахнуться от приятеля, особенно приятеля, приносившего маленький, но стабильный доход, нельзя. Времени в обрез, а после школьных фотографий дел у Стаса прибавилось…

Через час он выдал Репе инструкции. Ночной охранник уже был допрошен, шишка на затылке вроде бы делала его непричастным, однако Стас взял его на карандаш, а фото паспорта отправил Косте.

– Работай, как раньше. Машины увели пустыми, ты никому ничего не должен, так что спи спокойно.

– Спокойно? Но почему спокойно, Стас? Как это: спокойно? Что это значит? У меня же график, эти фуры мне нужны! Чем я их заменю, у меня нет простоев! Что же делать, что делать, Стас?

– Репа! Замолчи!

Еще одной особенностью Репы была страсть к драматическим переживаниям. Даже в малюсенькой заминке он предвидел роковой конец, потому ужас своего положения стремился донести до каждого, с кем имел счастье заговорить. Прикрыв глаза, Стас потер виски. «Любаша приедет сегодня или нет? Увижу ли круглые коленочки?» – подумал Стас и постарался погасить в себе неизвестного рода обиду, всколыхнувшую душу только что. «Шут бы побрал коленочки, даже из слоновой кости, если их приходится ждать», – подумал он еще, а Репе раздраженно высказал:

– Что делать? – работай. Не хватает машин? – возьми в аренду. У тебя же сотня машин? Куда ты их дел?

– Сдал в аренду, – после заминки и смущенно ответил Репа.

– Ха, ну сто сдал, четыре возьмешь. Прибыль! Минус четыре фуры – тоже мне, трагедия Шекспира, ты, как обычно, преувеличиваешь. Скоро Новый год, все хотят заработать. Что я тебе объясняю, сам разберешься. А машины скоро вернутся. Лады, я поехал.

– Ну если ты говоришь: «вернутся», тогда я спокоен. Я ведь не специально. Мне же много не надо, дай мне понимание, и я пойду работать. Неприятно, гадость свалилась ни с того ни с сего. Откуда я знаю: писать заявление – не писать, звонить тебе – не звонить, бежать в прокуратуру – не бежать. Слушай, Стас, а это надолго? Ты говорил, кто-то из ГАИ поможет. – Мужчины стояли на улице, Репа обошел Стаса как бы заступая ему дорогу.

– Приемник-навигатор отключен, искать придется ножками, а по времени – как повезет. Если фуры засветятся на трассах, то обнаружат быстро, если их спрятали в ангар, то искать дольше. – От объяснений Репа побледнел. Чтобы усмирить панику в самом начале, Стас поспешил успокоить: – Думаю, несколько дней. Вряд ли перегнали далеко. Странно другое, зачем вообще кому-то понадобились пустые фуры, для чего? И угонять, какой смысл…

Стас всмотрелся в лицо приятеля. Не находя внутренних сил пережить внимание к своей персоне, Репа аж затрясся.

– Ты ничего противозаконного не возил? Может, влез куда-то, а теперь поёшь мне про угон. А, Репа? В глаза смотри! – грубо рявкнул Стас.

Репа пыхтел, обвинение прозвучало, и нужно было что-то отвечать. Он и пытался, но, вероятно, в горле клокотал спазм, и кроме пыхтения ничего не удавалось воспроизвести. Наконец он себя переборол, только голос сорвался визгом:

– Ты меня знаешь! Я никогда! Зачем мне это! Зачем! У меня налоги! У меня контракты! У меня кредиты под эти контракты! Зачем мне проблемы! – выкрикивал Репа, притоптывая. Затем его осенило, он резко умолк, сощурил правый глаз, наставил указательный палец и осмелел ткнуть Стаса в грудь, а вдобавок, не отнимая пальца, высказал: – Ты! Это ты!

У Стаса взметнулись брови, едва заметно дрогнули кончики губ, но он ничего не ответил, предположив, что Репа не затянет. Репа и выдал:

– Ты обещал мне защиту! А в итоге что?

– Что? – повторил Стас и лицо его приняло выражение, с каким обычно смотрит человек натворивший шалость, однако уверенный, что добьется снисхождения.

– Где твоя хваленая защита? Где, я тебя спрашиваю? Меня грабят, завтра убивать придут, а ты стоишь и ухмыляешься. За что я тебе плачу? Как ты меня защищаешь? Меня убивать придут, а ты ухмыляешься! – Репа вопил и тыкал пальцем.

Вполне веря в драматический талант приятеля, Стас молча пошел к «Патриоту». Репа моментально смолк, дернулся было догнать, но, видимо, передумал и кричал вдогонку: «Найди их, Стас! Поскорей найди!». На вопль Стас не обернулся, только махнул рукой, давая понять, что услышал.

Примечание

13. …сам казнит себя человек. — Цитата из романа «Подросток» Ф. М. Достоевского (СПб., М., 2024. Стр. 359). «Человек чистый и ума высокого, — внушительно произнес старик, — и не безбожник он. В ём ума гущина, а сердце неспокойное. Таковых людей очень много теперь пошло из господского и из ученого звания. И вот что еще скажу: сам казнит себя человек.»

11. Молодые наивности

I

Лиза рассматривала фотографию миловидной девочки, лицо было неулыбчивым, но спокойным, немного печальным, однако за печалью угадывалась именно та черта, которая присутствует в каждом из детей и лишь по разным причинам и в разные годы покидает их. Лизе подумалось, что вернуть самой себе неуемную любознательность, когда-то заставившую совершить много безрассудных, наивных и очень-очень – в детском понимании – важных поступков, было бы приятно. Девочка со снимка поджимала губы и смотрела чуть исподлобья. Глаза ее блестели живым блеском и привлекали, если бы не тень, какая не должна омрачать взгляд в двенадцать лет.

Лизе случайно припомнилась рёвушка и ее обращенные в пустоту руки. Родители девочки с фотографии, они так же тянули руки? Горе человеческое невероятно по природе своей – задумалась Лиза. Разве человек при всем внешнем величии не самое беспомощное существо? Врачам, наверное, об этом известно больше других. Может и так, тогда при бессилии сила человеческого страдания удивляет особенно. Скульптуры, романы, симфонии, изобретения, мировые открытия – из-под мученического гнета наиболее великолепны, живучи, правдивы. А поколения даже сотни лет спустя внемлют линиям, краскам, механизмам, как бы созданным и очищенным слезами, обмирают от восторга и раболепно пригибаются, ведь почти любой смотрящий тайно понимает, что таких высот и откровений ему не достичь. Потому ли переживающих горе сторонятся? А впрочем, это только мысли или даже не мысли, а какие-то очередные порывы¹⁴…

– Даша была хорошей девочкой, послушной.

Возле Лизы на журнальный столик опустилась чашка горячего чая и сахарница. Юрий Андреевич Слепцов, отец погибшей девочки Даши, присел в кресло, оставив диван в распоряжении Лизы. Юрий Андреевич трудился в архитекторском бюро, его супруга была домохозяйкой, а сейчас лежала в больнице. «Нервный срыв», – объяснил он отсутствие жены. Манера двигаться его была несколько замедленной, как бы сонливой.

– Вы не работаете?

Лиза размешивала сахар в чае, стараясь не бренчать, ложку она положила на блюдце почти бесшумно. И потом только сообразила, что Юрий Андреевич не спит и не обязательно так уж осторожничать. В квартире царила тишина, и любой шорох казался громогласнее во стократ.

– Отпуск взял за свой счет. Оленька оклемается, тогда вернусь на работу, – говорил Юрий Андреевич, как и двигался, неохотно, через силу и сонливо.

– Можете рассказать о подругах Даши?

– О подругах? – рассеянно переспросил Юрий Андреевич, затем поводил головой по сторонам, как бы заново узнавая свою гостиную и предметы в ней, но продолжил с того же места: – О подругах… Оля могла бы, но она сейчас в больнице. А я уже рассказал все, что знал.

– Да, с вашими показаниями я ознакомилась. Юрий Андреевич, давайте начистоту. Вы обратились к депутату с просьбой возобновить расследование. Мне поручили перепроверить факты по вашему случаю. Этим я и занимаюсь.

– Вам? – неподдельно изумился Юрий Слепцов, останавливая взгляд на Лизе, словно заметил ее только что. Круглые его глаза, оттенка темного шоколада, смотрели ясно и доверчиво. – Вы одна? Но как же… А больше никого нет? Получается, это вы будете вести дело Даши?

– Именно так. Поэтому я должна вас опросить. Вероятно, я кажусь вам молодой, но что поделать, извиняться за свой возраст не стану.

– Мне на мысль даже не пришло оспорить вашу компетентность. Просто если пересмотр, то я решил… Понимаю теперь, что поторопился. Но я думал, дело передадут кому-то более… Предыдущий следователь не особо…

– Моего опыта и знания законов достаточно, чтобы оценить полноту собранных показаний. Юрий Андреевич, мы продолжим обсуждать меня, или вы, наконец, расскажете о дочери?

– Поймите правильно, я не сомневаюсь в ваших способностях. Просто дочь у меня единственная и…

Пока Слепцов раздумывал и оценивал Лизу, она сосредоточилась на чашке с чаем и ждала вердикта. Вчерашний визит к Светлане и текущий разговор соединялись в какую-то несуразную парность. Лиза предлагала помощь, но люди, такие как Слепцов, отказывались ее принимать. По их мнению, собрать улики, определить подозреваемых и выдвинуть обвинение по силам лишь человеку, накопившему скорбных морщин и мрачной подозрительности. Опыта Лизе и впрямь не доставало, но ее действия всегда оценивались Домовым и даже более высоким начальством. А возврат дел судом на доследствие и пересмотр не такая уж редкость, с возрастом следователя точно не связанная. Доказать коллегам или потерпевшим свою исключительность Лиза не стремилась, хотя принимать похвалу за выполненную работу ей было отрадно. В степени большей, однако, радовало другое: преступник должен получить наказание – такой повод казался вполне достаточным для жизненной позиции. И все-таки поспешные упреки ее молодости вызывали досаду, внутреннее желание протеста, что вкупе с детскими остатками веры в лучшее оборачивались бессонницей. Возможно, Лиза выбрала не совсем ту профессию, чтобы позволить себе полет мысли. Правое – левое, общее – личное, благородное или выгодное… не время задумываться, когда есть протокол, установлен порядок. Только Лиза задумывалась: как быстро в окружении «цивилизованных удобств» прогрессивные мысли делаются ничтожными, разве протест не искривляется из высокой идеи в обыкновенное горлопанство и разве можно высокой идее закрепиться там, где царят идеи другие, мелкие, но прагматичные и много дающие в коротком отрезке, а не в сомнительной перспективе… Впрочем, о будущем пока рано, о потомках тем более, а в настоящем Лизу ждала работа с ее заученной рутиной, полетом мысли в строгих рамках построения версий и не всегда желанной, но весьма полезной, рациональностью.

– Даша играла на скрипке, а еще занималась борьбой, возможно, из-за этого – мало свободного времени – подруг у нее было не много. Будь Оля здесь, она бы лучше рассказала, она бы сумела объяснить.

Все-таки Юрий Андреевич рискнул довериться. «Или потерял надежду», – мелькнуло у Лизы в голове.

– Но с кем-то Даша общалась больше остальных? Наташа Гущина, например. Как вы опишете их отношения, они дружили? – Имя одноклассницы Лиза почерпнула из дела. Только прочитать чьи-то показания, пусть даже самые подробные – это одно, а составить личное мнение в живом общении – совсем другое.

– С Наташей дружила. Хотя… Они созванивались, встречались вне школы, ходили друг к другу в гости… Наверное, да – дружили… вполне дружили.

– А Карина Острожная, что вы о ней скажете? Даша с ней общалась?

– Вы о той самой Карине?.. Нет, ее никогда не видел. То есть, я имею в виду, может, видел в школе или возле школы, но вместе Дашу и Карину не видел. Вам лучше дождаться Олю, она скоро вернется и объяснит. Уже скоро. Она собиралась купить к ужину… – он поморщился, напрягая память, – хлеба, она вышла за хлебом. Она вернется и расскажет. У нее всегда с Дашей получалось лучше, чем у меня.

– Вы о супруге? Разве она не в больнице? – удивилась Лиза.

Юрий Андреевич вытянулся лицом, руки его, прежде мирно лежавшие, стиснули подлокотники кресла до побеления, он весь как бы окаменел изнутри, и, казалось, тело его вот-вот пробьет судорогой, так он напрягся. Постепенно к лицу вернулась краска, черты разгладились, обмякло тело и руки. Ослабевшим голосом он выговорил:

– Да, да, вы правы. Я забыл. Я теперь многое забываю, извините.

– Не извиняйтесь, я понимаю. Это я должна просить прощения за беспокойство, если бы можно было обойтись, то…

– Спрашивайте. Я готов. – Юрий Андреевич несколько даже приободрился или сделал вид.

– Мой вопрос покажется бестактным, но я вынуждена его задать. Даша, она была в кого-то влюблена?

– Вы издеваетесь? – с чувством вскричал Юрий Андреевич. – Какая ерунда! Вы уверены, что внимательно ознакомились с делом? Моей дочери двенадцать лет. Двенадцать, понимаете? – Оскорбленное достоинство словно пробудило отца, он «ожил» буквально на глазах.

– Понимаю больше, чем вы думаете. Юрий Андреевич, вы тоже поймите, некоторые влюбляются в детском саду. В этом нет ничего нескромного или предосудительного, испытывать чувства уместно в любом возрасте, хоть в десять лет, хоть в сто десять. Или вы не согласны?

– Какие грубые намеки! Знаете что… – Сверкая гневным взглядом, Юрий Андреевич порывисто встал. – Полагаю, я ответил на ваши вопросы, остальное прочитаете в материалах дела. Сейчас вам лучше уйти, тем более мне пора… надо собираться к жене. Часы посещения ограничены.

– Извините еще раз за беспокойство, Юрий Андреевич. Я сочувствую вашему горю, и у меня нет цели тревожить раны, честное слово, – искренне заверила Лиза и тоже встала. На полпути к выходу из гостиной, обернувшись через плечо, она дерзнула: – Еще одна просьба: позвольте осмотреть Дашину комнату. – Оценив выражение лица Юрия Андреевича, Лиза торопливо прибавила: – Обещаю, я быстро – пять минут. Будь это несущественным, я бы не просила. Пожалуйста, Юрий Андреевич.

Оба притихли. Лиза ждала, а Слепцов задумался. Покачиваясь с пятки на носок, он разглядывал узор ковра у себя под ногами. Одетый в классический клетчатый джемпер и велюровые брюки Юрий Андреевич на первый взгляд представал этаким поэтом, задумчивым и с печалью на сердце, и только болезненная худоба (когда человек сбрасывает несколько килограммов за каких-то два-три дня) и проступавшая сквозь задумчивый взгляд пустота – приоткрывали скорбность его переживаний.

Толщину ворса Лиза тоже оценила: ноги без тапочек не мерзли. Она отвлекалась на пустяковый ковер, как бы нарочно избегая мысли о причине визита и густой тишине, витавшей в квартире Слепцовых. Человек, не вовлеченный лично и привыкший к явлениям зла, сохранит долю здорового скептицизма, таким человеком казалась себе Лиза, и все равно внутри у нее что-то звенело, она чувствовала себя достаточно сильной и уверенной, чтобы сохранить дистанцию, и тем сложнее было признавать слабость собственных коленей. Как будто напряжение в груди ослабляло конечности. Наверное, найдется профессия, где взведенные нервы могли бы явиться определенным подспорьем, только пределы у каждого человека свои, и важно помнить, что душевные расстройства не всегда наследуются.

Наконец, Юрий Андреевич переборол отчужденность, проводил Лизу в детскую, при этом не обронил ни слова. Комната Даши не отличалась от комнаты других двенадцатилетних девочек. Плюшевые жирафы с медведями, гигиеническая помада и флакон духов в розовой косметичке, два томика «Консуэло» советского издания. «Смесь наивности и предчувствия неизбежности», – думала Лиза, перебирая на письменном столе исчерченные карандашом нотные листы. Кожаный футляр для скрипки стоял сбоку от стола и был единственным черным предметом в комнате с бирюзовыми шторами и стенами, выкрашенными в небесно-голубой; под потолком плыли кружевные облака.

II

Возвращалась домой Лиза, когда стемнело. Понимая, что нужно непременно купить что-нибудь съестное с запасом хотя бы на пару дней, из метро она побежала в ближайший магазин, она не замечала, как шлепала прямо по лужам. А в квартире, едва она вошла и еще не успела освободить руки от сумок, на плечо Лизы, цепляясь за ее джинсы с курткой, взобрался кто-то сердитый, ворчливый и пятикилограммовый. Бросив пакет с продуктами, Лиза потерлась щекой о шерсть и немного пожурила:

– Ты хоть понял, что залез по моей ноге? Мне больно. Подожди, я дверь закрою… Только не жуй мое ухо, я купила нормальную еду. Ладно, уговорил, я не обижаюсь, знаю, что ты не нарочно. Прости, задержалась. Зато мы с тобой сейчас поужинаем. Будешь ужинать? Глупый вопрос. Конечно, ты голодный.

Лиза бережно спустила кота на пол и разулась. Уже на кухне одной рукой она выкладывала продукты, второй – набирала сообщение маме. Созванивались они ежедневно, но сегодня Лиза чувствовала, сил ее хватит, чтобы «поесть и поспать» или даже только «поспать».

– Два дня анабиоза, а лучше три, – предложила она коту.

Чтобы никто не смел будить, шевелить, понукать, чтобы Лиза сама очнулась и ощутила в теле желание двигаться, – только такой отдых казался ей залогом будущего успеха, но именно этот вид отдыха сколько бы она к нему ни стремилась, все куда-то ускользал. А прямо сейчас она была рада довольствоваться малым: дождаться минуты, когда закроет глаза, и мысли в ее голове наконец-то затихнут. Словно предчувствуя боевые действия за меховую подстилку, брошенную тут же на полу, в уголке, образованном стеной и шкафом, оживился Оливье (кота звали Оливье). Место это было облюбовано неслучайно, вторым ярусом в кухонный шкаф была встроена духовка, и в осенне-зимний период кот ее обожал всей впечатлительной душой, возможно, что и презрев чувства к Лизе, а может, и не «презрев». Все-таки понимание: кто именно включал духовку, Оливье имел вполне четкое.

Телефон зазвонил мелодичной трелью, которая после напряженного дня, отзывалась в ушах Лизы скрежетом соседского перфоратора.

– Лизонька, случилось что-то? – сразу к делу перешла мама.

– Привет, мам. Только вернулась. Оливье накормлю и спать.

– Ох, где же ты задержалась? Десять часов! Как же так?

– У тебя что новенького? Тетя Нюра выписалась?

– Ой, эта больше выдумывает, чем на самом деле страдает. Ей бы только пожаловаться найти кому, а если ушей свободных нет, то скачет горной козочкой и все ни по чем.

– Угу… М-м…

– Это Иван тебя так нагружает или твой второй начальник… Нафаня, который?

– Его зовут Домовой, мам, как бы странно ни звучало. Не притворяйся, будто забыла. А если в переводе на твой человеческий, то Пал Игнатич.

– На мой человеческий… А ты себя к людям уже не причисляешь? Да пусть он хоть Самокатовичем представляется, мне-то все равно. Только если он решил поиздеваться над новенькой, то я наберусь наглости и позвоню Ивану, чтобы научил своих охламонов, как обходиться с девушками. Сами поди пиво хлещут, а ты носись по городу, каблуки сбивай. Кстати, убери ботинки от батареи прямо сейчас, иначе испортишь обувь.

– С чего ты… – Лиза недоговорила, обернулась, ее ботинки действительно стояли возле батареи. Но запасной пары не было, если только кроссовки; где-то, правда, были запрятаны сапоги, но они неудобные для работы, поэтому Лиза вечерами сушила ботинки.