Цивилизация «Талион»

– Здравствуйте. Старший лейтенант Рябинина, Следственный комитет. Откройте, пожалуйста, мне нужно с вами поговорить.

– Я не вызывала полицию, – возразил голос уже резче.

– А я не полиция. Посмотрите, пожалуйста, в глазок, это мое удостоверение, Следственный комитет, старший лейтенант юстиции Рябинина.

Голос за дверью молчал и явно сомневался, шорохи стихли. Лиза бегло обдумывала подходящие варианты, отдавая предпочтение коротким и емким: пожар, держите вора и что-то в таком духе; от безрассудства уберегли кое-какие воспоминания (еще пока свежие).

Домовой, в миру Павел Игнатьевич, нравоучения раздавать был не охоч. Однако, будучи старшим следователем и имея подчиненных, Домовой как бы чувствовал – должен. Изображать наседку над цыплятами, конечно, излишне, но уголовным кодексом да уголовно-процессуальным, да оба чтоб с комментариями и оба в твердых обложках, да сложенные вместе – и по темечку! Чтобы детство из головы подчиненного выбилось, а понимание неотвратимости, наоборот, вбилось. Это ведь не как наседка, это вроде как воспитательное. Будь все так легко исполнимо, то следователи, прошедшие через руки и научение Домового, стали бы образцовыми профессионалами, порядочными главами семейств и принципиальными, надежными людьми (наверное, при достаточной твердости костей). Однако сложенными томами УК и УПК⁷ лупить по голове запрещено, состав преступления образуется; разве по мягкому месту приложить, но толку…

В свое время покумекав, у старших товарищей справившись об опыте воспитания молодняка, Домовой опробовал искусство втыков. Искусство это Павлу Игнатьевичу было противно, сама его природа отвергала необходимость траты драгоценных минут на воспитание сформированных личностей, пусть даже вопросы затрагивались профессиональные. Ведь по сути это было воспитанием уже взрослых, самодостаточных людей, и именно этот факт Домового удручал. Однажды Савелий упустил важного подозреваемого, вернее, пренебрег опросом, когда подозреваемый еще числился свидетелем, а тот, пребывая на свободе и выставляя чужую оплошность своей заслугой, впоследствии совершил убийство. Тогда Павел Игнатьевич сложил стопкой упомянутые кодексы, оценил малую внушаемость этой стопки, присовокупил уголовно-исполнительный, подумал еще немного и добавил гражданско-процессуальный, он бы добавил и гражданский, но замах становился неудобным. А пока стопка то росла, то уменьшалась, потом снова росла больше прежнего, Савелий глядел на это, не дышал и почти что плакал (позднее он отрицал, однако Домовой клялся, что видел влагу в покрасневших глазах). Покрасневший взгляд Савелия и его же покрасневший самый кончик носа решили исход дела: Домовой сдвинул кодексы на край стола, затем вышел на середину комнаты, вдохнул поглубже и – втыкнул. Это был первый для Савелия втык, для Павла Игнатьевича, как ни странно тоже, по крайней мере, в должности старшего следователя. Так и пошло, раздавать втыки – дело неприятное, требовавшее затрат моральных сил не только получателю, но прежде всего организатору. А как известно, организаторская работа и хлопотней, и ответственней, и кропотливей. Организовывая втыки, Домовой страдал, но искоренение глупости хотя бы таким малопродуктивным способом продолжал с настойчивостью и неотвратимостью.

Павел Игнатьевич часто спрашивал себя: а если проявлю инертность или, уклонившись от воспитательного бремени, просто объявлю служебный выговор, или при случае совсем вопиющем нажалуюсь начальству, то нерадивца уволят и дело кончено. И вот тогда не к месту или, напротив, очень даже – в памяти у Домового всплывали они. Некогда живые существа, а теперь полупрозрачные фантомы: без лиц, имен, биографий, телесных увечий; всего лишь они, условные тени, скопление теней, большое скопление тех, кто мог бы, но уже никогда не сможет, кто хотел бы, но слишком поздно, кто исправил бы последний шаг, только за них это сделали другие и по-своему. Павел Игнатьевич хорошо спал, аппетитом радовал жену, а находчивостью восхищал десятилетнего сына, однако он помнил и требовал от себя этой памяти – за ошибку, совершенную по глупости, цена расплаты особенно велика.

Лиза же ее личный втык, организованный Домовым специально для нее, помнила весьма отчетливо. Ей пока было невдомек, что с воспитательной точки зрения, ту взбучку и втыком-то назвать было нельзя. Ну покричал немного Домовой, ну пошумел; да разве в двадцать пять уразумеешь, что крик не всегда уполномочен на зло? Вероятно, Лизе повезло, родители не использовали повышение голоса для достижения воспитательных целей, и она воспринимала крик реакцией на боль, восклицанием радости, сознавала, как вынужденную меру в работе с отдельной категорией подозреваемых, хотя про себя считала способ малоэффективным, а чтобы понять крик за желание уберечь от ошибок, как переживание за саму Лизу, жизнь ее, психику ее в том числе, за будущее, за успехи, за становление ее профессионализма, человечности ее становление – не хватало опыта и воспринималось книжной аллегорией. А Павел Игнатьевич несовершенства взрослых самодостаточных людей переступал, но оживала его память, и ежели он вспоминал, то раздавал втыки.

Пока Лиза прикидывала объем и громкость будущего воспитательного события, дверь в квартиру отворилась. Это была она! Лиза плохо помнила ее лицо, но сразу поняла – это она, рёвушка.

IV

– Здравствуйте, я не займу много времени, – торопливо поздоровалась Лиза и, пока хозяйка надумывала повод отказать, проникла в квартиру. Именно – проникла. Отчасти поведение обусловливалось недавно увиденными эксцентричными методами «домашнего песика», отчасти – личными соображениями. Некоторую оправданность все-таки можно было допустить. Вскользь брошенный взгляд на лицо рёвушки, скорей всего, бессознательно вывел Лизу к проявлению настырности. Рёвушка, так же как утром, была в шаге от истерики, сейчас она не плакала, но поселившееся в ее груди страдание периодически будет выплескиваться, и даже неплохо, если дело обойдется рыданиями. Один неверно истолкованный взгляд, одно опрометчивое слово – и рёвушка вытолкает Лизу взашей. Этого допустить было нельзя.

– Извините, что врываюсь. У меня к вам разговор, – начала Лиза, наклонившись к ботинкам. «Босого человека на улицу не выгонят, – одновременно думала она. – Тем более мать. Скорее даст время обуться, а после может и метлой приложить, но выгнать босой – вряд ли».

Разувшись, Лиза уставилась на рёвушку, и та разглядывала незваную гостью.

– Вы извините еще раз, на улице дождь, а у меня ноги промокли. Если нетрудно, угостите, пожалуйста, чаем.

Лицо Лизы в этот момент выражало все что угодно, кроме цели визита. И рёвушка видела перед собой озябшую молодую женщину с поджатыми пальцами ног, о чем наставительно изрекла: «Носки пора надевать шерстяные», – и пошла, как предположила Лиза, на кухню.

– Повторюсь, меня зовут Лиза Рябинина, я из Следственного комитета. – Присев у небольшого обеденного стола, она спрятала озябшие руки между коленей.

Рёвушка хлопотала, стоя спиной, плавными движениями она слегка покачивалась, как в танце, распущенные пряди волос тихо шелестели по ткани платья, черного, длиной до пят и словно похоронного. Больше, чем от промокших ног, Лиза поежилась от промозглых сравнений.

– Вас ведь Светлана зовут? Правильно? А вашего сына зовут Антон?

Едва услышав имя мальчика, рёвушка обернулась, темные глаза ее полыхали, а скулы покрылись лихорадочным румянцем:

– Что вам нужно от моего сына?

Не успев похвалить себя за выбранную тактику, Лиза с тоской представила завтрашний насморк, потому что Светлана крепилась только для вида и вот-вот выгонит незваную гостью, а стоять в мокрых носках в подъезде, проветриваясь сквозняком, могут либо приверженцы здорового образа жизни, либо те, кто им противоборствует.

Лиза медлила с ответом, рассеянный ее взгляд скользил по кухне, словно кухонная утварь могла подсказать: как быть дальше. «Мужа нет, доход средний», – пришли на ум первые выводы. Ни микроволновки, ни электрического чайника не нашлось, зато помещение «дышало» чистотой: кафельная плитка, варочная панель, стеклянные вставки в дверцах кухонных шкафов, – всё сверкало.

Припомнив особую нежность маминого голоса, появлявшуюся в минуты, когда Лиза мучилась душевными терзаниями и нуждалась в утешении, она задумала повторить тот мамин успокаивающий, обволакивающий тон:

– Мы с вами не знакомы, но мы встречались, сегодня утром, я приходила к тому же врачу, у которого были вы и ваш сын.

Лиза смотрела, как Светлана, отведя руку за спину, стиснула чашеобразную емкость, наиболее вероятно, сахарницу, и наиболее вероятно, что твердость предмета передалась и самой Светлане, поскольку в то же время на лице отразились все тайные помыслы, мучившие ее, она их пыталась удержать, но они были слишком мрачными.

«Неужто накинется? С сахарницей и на босую меня?» – вихрем пронеслось в голове у Лизы, вслух она продолжала по-прежнему ласково:

– Я лишь хочу помочь. Если вы позволите, то я помогу. Вместе мы его поймаем, он получит по заслугам.

– Ясно. Больница настучала.

– Никто не стучал. На бланке анализов фамилия и адрес. Извините… Но я обещаю, никто о нашем разговоре не узнает. Честное слово. Надеюсь на вашу… – под взглядом Светланы Лиза запнулась. – Если вы согласны, то я готова помочь. Честное слово, мы его… – остаток предложения она проглотила.

Светлана смотрела, длинно, нечитаемо и вдруг начала хохотать – громко, нагло, разнузданно. «Дьявольщина», – подумалось Лизе, хотя она понятия не имела, откуда позаимствовала сравнение.

– Да что ты можешь, лейтенантик? – со злобной насмешкой и похожим выражением лица высказалась Светлана, когда остановила смех. – Ты лично, а? Что ты можешь? Ты же о себе элементарно позаботиться не в состоянии! Ходишь с мокрыми ногами, считай, придатки уже застудила, родить – не родишь, а меня жизни учишь. Чему ты собралась меня учить?

Светлана отвлеклась на свист чайника, погремела недолго посудой, и перед Лизой встала кружка с чаем. Сахарницу Светлана припрятала.

– Вы знаете – кто? – спросила Лиза, отхлебывая кипяток и морщась.

– Понятия не имею, о чем речь, – с вызовом ответила Светлана. Она и стояла подбоче́нившись. – По какому праву ты устроила мне допрос?.. Не знаю, в какой больнице и с кем ты встречалась. Лично я вижу тебя впервые, ты обозналась! Да, обозналась. Даже если мы по случаю оказались в одной и той же больнице, чему я не верю, это все равно ни о чем не говорит. Врачебная тайна, насколько я знаю, до сих пор в силе. Это вы там, в полиции, привыкли вертеть законами в сторону личных удобств, если врачи уподобятся вам, то конец света все-таки наступит.

– Я – не полиция, Следственный комитет – это другое. Мы занимаемся де…

– Правда, что ли? Ну так бы сразу и сказала, – издевательски перебила Светлана. – Да какая разница! Полиция она и… везде, в общем, полиция.

– Вы можете надо мной насмехаться, сути дела это не изменит. За вас говорит боль. Если вам так легче, что ж, пусть так. Но перекладывание ответственности на невиновных – не даст вам ничего. Полицейские, следователи, прокуроры – нет особой разницы, кого вы станете корить, потому что за случившееся ответственность несет лишь один человек, и правоохранительные органы здесь ни при чем. Но и на вас вины нет. Антон попал в беду, в моих силах помочь добиться справедливости. Ваш сын сейчас без опоры, он как будто повис между небом и землей, его надо заземлить, справедливость даст ему эту возможность. Добро должно побеждать зло, иначе смысл жизни потеряется окончательно. Антону надо вспомнить, что означает чувствовать внутри себя надежду, постепенно страх его отпустит, а справедливость ему в этом поможет.

– Справедливость? – особенно громко вскричала Светлана, вероятно, она бы продолжила, искаженное страданием лицо говорило именно об этом, о скрываемой жажде карать, но случилось непредвиденное.

– Мама, ты зачем шумишь? – В кухню вошел мальчик, оставаясь в дверном проеме и так же, как утром, избегая телесного контакта с кем-либо, он смотрел исподлобья, разглядывая сначала мать, а после Лизу. – Вы кто?

– Антон, я из…

– Это из управляющей компании. Батареи еле теплые, проводят осмотр, обходят квартиры и щупают батареи, – вклинила свою версию Светлана, более или менее овладевшая собой. Ее лицо походило на маску, ведь она требовала от себя демонстрации чувств противоположным тем, что испытывала, но и того казалось достаточно, чтобы не напугать мальчика.

– Ты проголодался? Разогреть котлетку? Я пирожное купила, твое любимое – картошку, давай чайку попьешь? Только что закипел. Ты ведь не ел сегодня, надо покушать, сынок…

Светлана лопотала что-то еще, кинулась к холодильнику, выставила контейнер с пирожными и небольшую эмалированную кастрюльку. У холодильника она промешкалась и не видела, что Антон молча развернулся и вышел ни на кого не глядя. В пределах квартиры со стуком хлопнула дверь. Лиза встретилась глазами со Светланой, она так и стояла возле открытого холодильника с батоном в руке. Ее растерянный взгляд перескочил с Лизы на пустующий дверной проем.

Светлану била крупная дрожь. Она швырнула хлеб и оперлась руками на стол, и все равно было заметно, как ее колотило.

Лиза вдохнула поглубже, так глубоко и длинно, аж кольнуло в сердце.

– Мне жаль. Честное слово. Можете не верить, но я понимаю ваши чувства и разделяю их… Искренне сочувствую Антону и вам… Пожалуйста, очень вас прошу, напишите заявление. Если вы сомневаетесь во мне, считаете меня некомпетентной, не доверяете следственным органам, то обратитесь в прокуратуру. В каждом отделении есть анонимный ящик, есть горячая линия, все обращения…

– Уходи, – злобно прошипела Светлана, вложив в голос, должно быть, всю беспомощность, которую испытывала.

– Что, простите? – неуверенно переспросила Лиза. Самым краешком сознания она допускала возможность, но получив доказательства в натуральном виде, столкнувшись лоб в лоб с необъяснимым для самой себя упорством в таком особенном деле, растерялась. И ладно упорство случилось бы во благо…

– Убирайся из моего дома, – повторила Светлана грозно. И вероятно, чтобы доказать твердость намерений, она дотянулась до кружки с недопитым чаем, грубым движением ее отняла и приказала: – Уходи сейчас же. Иначе я действительно обращусь в прокуратуру – с заявлением о вторжении.

Уже в коридоре перед открытой входной дверью, ощутив нетерпеливый тычок в спину, Лиза обернулась:

– Почему вы упорствуете? Вы же были у врача, повреждения ходили фиксировать не просто так. Надо дать им ход. Все, что нужно от вас, – это заявление. Понимаю, вам страшно, вы растеряны, но священник, который был с вами в больнице, воздать по заслугам не сможет, а я смогу. Не хотите заявлений, то назовите хотя бы имя, одно лишь имя. Попробую сначала неофициально, появится результат, тогда напи́шете… – Светлана молчала, и Лиза несколько приободрилась: – Вы боитесь, вам до чертиков страшно, только умножьте свой страх на сто, на тысячу даже и все равно вашему сыну страшнее. Помогите же ему! А если тот, кто причинил зло вашему сыну, позарится на других детей? Нельзя же быть настолько эгоисткой… Ладно, я поняла, вам не до других детей, но Антон, он ведь ваш сын, вы обязаны его защищать.

– А по-твоему, чем я занимаюсь? – ответила Светлана, не повышая голоса, чтобы не привлечь соседей подъездным эхом, однако же одним только тоном ей удалось выразить кипевшие в ней чувства. – О ком мне думать, если не о сыне? Считаешь, Антон заслужил допросы, ваши косые взгляды? Да что я распинаюсь? Очную ставку он переживет, как по-твоему? А школа? А одноклассники? Все это ему как пережить? Он страдает, а ты предлагаешь добавить еще. Вспоминать, говорить обо всем, перед чужими людьми заново переживать, душу нараспашку перед вашими брезгливыми канцелярскими мордами… Вы работу свою сделаете и исчезнете, а ему дальше жить. Как ему жить потом?.. Будь у тебя дети, ты бы здесь не стояла.

Толкнув Лизу в грудь, Светлана захлопнула дверь.

Примечания

6. Там 132-я, скорее всего, Пал Игнатич. — Статья 132 УК РФ. Насильственные действия сексуального характера.

7. …сложенными томами УК и УПК… — Уголовный кодекс РФ и Уголовно-процессуальный кодекс РФ.

6. Беды бывают привлекательными

I

Тот же последний день октября для кого-то заканчивался более приятно, нежели для Лизы. Из ванной комнаты гостиничного номера вышла замотанная в полотенце женщина. Вадим Владленович как раз застегивал рубашку, его руки на мгновение замерли, не преодолев области живота. Он всегда застегивал пуговицы начиная с самой нижней, никакого особого смысла в этой церемонии не таилось, но ему было привычней.

– Уже одеваешься? Почему так рано? Думала, вместе поедем, – с недоумением спросила женщина.

Ни ленивая грациозность походки, ни призыв томного голоса, ни мокрые кончики белых прядей, приставшие к округлым плечам, – ничто из этого не привлекло внимание Вадима Владленовича. Во всяком случае, он делал вид полной невозмутимости. Виляя бедрами, женщина прошла мимо, забралась на кровать и на четвереньках поползла к изголовью. Вадим Владленович знаки отгадал, скорее всего верно, отреагировал же непростительно скупо – шлепками по мясистым икрам. И ведь ни малейшего заигрывания в его движении не было, и взгляд на кромке полотенца и розовых пяточках остановился лишь на секунду. Благоухающее чистотой и молодостью женское тело удостоилось одного бесцветного, равнодушного взгляда, после чего Вадим отвернулся и задумался.

– Ва-а-дик, – обиженно протянула женщина.

На кровати она села по-турецки, вдруг вспомнила о чем-то, известив это событие взволнованным «ой!», потянулась к прикроватной тумбочке, схватила мобильный телефон, после чего устраивалась заново, возилась долго, поправляла подушки, кряхтела. Вадим сначала наблюдал, потом скривился и пригрозил:

– Никаких телефонов. У нас дела.

В номере послышался стук, Вадим уже разобрался со всеми пуговицами, так что, направляясь к двери, он только пригладил кое-где рубашку, поправил пояс брюк и распахнул настежь дверь. Официант вкатил тележку с закусками и фруктами. Одной рукой Вадим вынул из кармана смятую двухтысячную купюру, протянул ее официанту, другой рукой делал взмахи кистью в направлении от себя, таким неделикатным способом выпроваживая изумленного, но и обрадованного официанта. Удостоверившись, что дверь в номер захлопнулась, Вадим подкатил тележку к кровати, взял стакан и бутылку минеральной воды и с вальяжностью занял кресло.

– Договорилась с Альбиной? – спросил он, откупоривая бутылку и наливая воду в стакан.

– Твоя Альбина – некрофаг.

– Прищеми язычок, она тебе в матери годится. И мы говорим о твоей работе, вообще-то. Сумеешь ей понравиться, то получишь реальный шанс задержаться на телевидении. – Вадим разом осушил воду, отдышался, а когда успокоился, то с долей ехидства полюбопытствовал: – Разве не этого хотела амбициозная журналистка Изольда Правдина?

– Но-но!.. Не настолько я амбициозна. И старуха Альбина не в матери, а в бабки мне годится.

– Тем более. Только учти, если вздумаешь декламировать лошадиный жаргон или разговаривать с Альбиной в подобном тоне, то с карьерой на телевидении простись заранее.

Вадим оглянулся в поисках, куда бы пристроить бутылку. Кресло и кровать стояли у одной стены, между ними вклинилась тележка с закусками, противоположную стену занимали небольшой столик и стул.

– Давай мне. – Изольда тянула руку поверх тележки, на что Вадим повторил движение, которое использовал для официанта: отмахнулся. Бутылка и стакан встали на пол.

– Ешь, наверняка пропустила обед.

– Ха-ха, ты никак заботишься обо мне, господин депутат? – картинно передразнила она, наклонив голову вбок. Широкая улыбка открыла ровные белые зубы, мелькнул было розовый язычок, только он исчез, и сама улыбка увяла, – человек, кому она предназначалась, даже не заметил ее.

Глядя перед собой, Вадим ровным тоном произнес:

– Я обо всех забочусь, кто мне небезразличен.

Изольда куснула булочку, запила яблочным соком и, толком не прожевав, промычала:

– Остоошнее…

Как бы осуждая, Вадим качнул головой и цокнул. Оба ненадолго замолчали: она жевала, он вновь стал задумчив. Исходя из обстановки и компании, с кем он проводил время, его задумчивость даже не удивляла, она как будто настораживала. Изольда то и дело косилась на Вадима, он же о ней словно забыл. Расправившись с булочкой, Изольда напомнила о себе:

– Осторожнее с признаниями, Вадим Владленович, а то я девушка доверчивая, могу и согласиться.

– На что? – наконец он повернулся к ней.

– Как на что? На предложение, конечно, – похлопав ресницами, игриво ответила она.

– Что за проблемы с Альбиной? Обрисуй. Я ей позвоню.

Он стойко игнорировал женские подначки, его серьезность заслуживала даже восхищения, вот только что было делать Изольде. Она явно рассчитывала на другое, а не достигнув желаемого, она манерно дула губы, и голос ее звенел плохо скрытым недовольством:

– Сама разберусь. Кстати, я отправила список вопросов тебе на почту, посмотри, когда появится минутка.

– С Альбиной согласовала?

– Откуда столько недоверия, господин депутат? Так и будешь каждый мой шаг проверять? – обиделась Изольда.

Вадим остался невозмутим, единственно позволенное – тонкая усмешка краешком губ и взгляд человека, знающего много больше. А подумав и кое-что решив про себя, он вдобавок пристыдил:

– Соплячка… Амбиции показываешь? И кому – мне! Предположим, показала. Следующая демонстрация какая? Где бы ты была, коли не моя забота? В твоих Воробьях школьную газету рисовала? Если я тебя не проконтролирую, а ты опозоришься, то я всего лишь найму другого человека, а ты простишься с карьерой журналиста. И все твои многолетние потуги увенчаются пинком под откормленный в столице задок, долетишь точнехонько к воробьиной деревне… Что притихла? Не согласна? Опровержение выдумываешь? А что, рискни, далеко ли ты продвинешься без моей поддержки.

– Ну котик, ну чего ты кипятишься. – Проявив удивительную ловкость, Изольда уже сидела на коленях Вадима и водила пальчиком по его выбритой щеке. Она почти что мурлыкала: – Не злись. Лучше вспомни, я всегда с тобой советуюсь. И я не из деревни, и нет никаких Воробьев, я жила в поселке, а называется он Снегири. Очень красивые птички, с красной грудкой, видел их? – елейный голосок Изольды так и лился.

Вадим дул щеки, то ли от важности, то ли – незаметно для себя – поддавался ласке. Намеренно или случайно узел полотенца на груди Изольды разошелся. Она не торопилась прикрыть наготу, а наоборот даже присмирела, пальчик ее больше не гладил Вадима по щеке, зато на губах ее играла плутоватая улыбка. Но и этот фокус Вадим разгадал. «Ах, чертовка, ах, провокаторша! Высший пилотаж!» – думал он, вслух же сердито выговаривал:

– Еще бы ты не советовалась. Еще бы ты не советовалась, дорогая моя! Кто ты такая, чтобы я доверил тебе важное дело? Без обиняков – дело всей моей жизни! Вертеть задом и скалить зубы на камеру великого ума не надо. А ты попробуй протащить закон против течения! Хоть разочек займись серьезным делом. Спорим, на первой же волне и утонешь. Глазом не моргнешь, а ручки-ножки устали, повисли, не гребут. Вам же, молодежи, теперь как? – подавай готовенькое. Работать вы не привыкшие. Как вы говорите? У вас лапки? Только пока у вас лапки, вы со своими лапками и потоните. Ну и черт с вами! Тоните! Если вам так удобнее, то и тоните. А я пахал всю жизнь не для того, чтобы утонуть с тобой на шее. Поняла? Вадим Шушерин не тонет! Поняла? Кукиш вашим лапкам, – он сунул свернутую из пальцев дулю Изольде в лицо, – Вадим Шушерин еще поборется! – кончил он пафосным возгласом и скинул Изольду с колен.

Собрав концы полотенца и прикрыв себя, она молча вернулась на кровать. Возможно, елей в устах Изольды высох раньше, чем благодушие Вадима Владленовича наполнилось. Пока двое людей обменивались молчанием, обстановка в гостиничном номере продолжала разговор за них – напряженно потрескивала.

– Ладно, забыли. Распечатка вопросов с собой? – на деловой тон Вадим переключился довольно легко.

– С собой, конечно, с собой. В портфеле у меня, – подхватила Изольда. – Я специально заранее подготовила, чтобы еще раз по пунктам…