Цивилизация «Талион»

– Доставай, не тяни, – перебил Вадим. – Первый выход программы. Первый! Понимаешь, Золька? По нему будут судить о проекте целиком и обо мне. Понимаешь? Это важно для меня. Слишком важно, чтобы споткнуться на мелочи.

– Конечно, конечно. Я сейчас. – Изольда спрыгнула с кровати, продолжая уверять в своей готовности понять и помочь. – Я быстро, они у меня здесь. Кстати, как прошло на радио? Все хорошо? – Забывшись, Изольда развела руки, полотенце сползло, и на этот раз Вадим рассмотрел все, что открылось его взгляду.

– Оденься уже, – буркнул он, отворачиваясь, – только сначала документы. Радио – ерунда, болтай себе без остановки и вся работа. Телевидение – другое, совсем другое. В первый раз нужна безупречность. Буду вежлив, терпелив, в меру настойчив, буду уверен в себе, буду выглядеть…

– Как Ален Делон? – ковыряясь в изящном портфеле из тисненой кожи, подсказала Изольда.

– Ха, скажешь тоже, Делон… Куда мне до него… Откуда ты вообще взяла эту фамилию? Он теперь «история».

– Между прочим, ты намного красивее. Не возьмусь судить о его уме, но если внешне, то ты его превосходишь. И по уму наверняка превзошел, – с нажимом добавила Изольда и протянула документы.

– Подлизываешься?.. С удовольствием полюбуюсь на твою… хм, но завтра, все – завтра, сегодня надо работать… – Вадим часто прерывался, говорил с отдышкой и в упор не замечал протянутые документы.

– Ты же требовал бумаги! – не потрудившись скрыть радость, впрочем, как и наготу, хохотнула Изольда…

II

За работой время летело. Безделье самим своим существованием кому-то могло показаться прелестным, но людям, привыкшим действовать решительно и быстро, почти мгновенно становилось обузой. В работе Вадим Владленович ценил порядок, и сегодняшняя поездка в гостиницу была вызвана единственно желанием сэкономить время и не простаивать в дорожных пробках. Только не имея под рукой личного ноутбука, как нарочно, оставленного в офисе, Вадим засомневался в разумности такого подхода. Даже в квартире, куда он поселил Изольду, работать было бы сподручнее, нежели в гостиничном номере. Изольда же легко обходилась мобильным телефоном, ее продуктивность как будто не зависела от наличия или отсутствия обустроенного рабочего места. Время от времени Вадим зыркал на Изольду, тогда бумаги в его руках тревожно шелестели.

– Послушай, что я нашла! Для успеха в публичных выступлениях Интернет совместно с ИИ⁸ советует: группу людей следует прельщать… Так, так, вот еще – люди отвергают нравоучения, а еще охотно склоняются к имитации. По-моему, недурно… Точно, я вспомнила! Эффект подражания, кажется. Люди всегда подражали актерам, певцам и кумирам вообще – от спортивных до политических… О, слушай, совет Наполеона: «Единственная фигура риторики, заслуживающая внимание, – это повторение». Кстати, у нас и без наполеонов мудрости народной через край: если повторить человеку сто раз, что он свинья, то он в итоге захрюкает. Ха-ха-ха! Переверни мудрость к себе передом, к лесу задом – вот и наполеоны не нужны, ха-ха-ха…

– Золька… – оборвал Вадим и смолк на полуслове.

Долго смотрел он на Изольду, могло сложиться впечатление, будто он забыл, для чего звал, однако спустя время все-таки высказался:

– Ты типичная жертва роботизации. Вместо чтения советов искусственного интеллекта и таких же искусственных блогеров, застрявших в Интернете пожизненно, ты бы лучше книгу умную купила и почитала. Советы ради развлечения – мало бесполезно, но вредно для тебя же. Ты рассеиваешь внимание, а привычку учиться подменяешь праздностью. Ум любит тренировку, только не искусственную, а настоящую.

– Спорное утверждение. Интернет читает быстрее, то есть алгоритмы специальные настроены на поглощение, обработку информации, ее анализ и вычленение нужного. Я буду читать одну книгу неделю, искусственный интеллект справится за секунды и выдаст мне основное, без воды. Да, я утрирую, но все же. Не диссертацию защищать все-таки…

– Помолчи! Во-первых, ты мне мешаешь, а во-вторых, ты повторяешь чужие слова.

– С чего ты взял? Это именно то, что называется – разрыв поколений. Тебе удобнее мыслить по-старому, мне – по-новому.

– Тебя не угомонить… Ну что ж, тогда послушай, чему я был свидетелем буквально на днях. В кулуарах несколько людей вступили в дискуссию: один весьма внушительный (не по внешности, но по должности) чиновник предложил всеобщую роботизацию – повсюду, во все сферы жизни внедрить искусственный интеллект и роботов. По мере их освоения, само собой. Вопрос этот любопытный был поднят, кстати, при обсуждении нехватки кадров в сфере обслуживания. Предположу, как альтернатива трудовой миграции. За объяснениями подробностей и планов, войдя в раж, чиновник тот совсем уж расширил: водители – искусственный интеллект, трактористы – искусственный интеллект, учителя тоже, чтобы не роптали на маленькую зарплату, следом полицейские, судьи и так далее, без конца и края. О, и даже врачи! Можешь представить? Врачи – искусственный интеллект. Ха! Я бы посмотрел! А судьи? Начинали судебную реформу несменяемостью и пожизненностью⁹, в итоге… Но это неважно, лучше про чиновника. Коллеги его спрашивают, а какое место вы отводите, собственно, человеку, чем он станет заниматься, чем будет зарабатывать на хлеб себе и своим детям. И ты не поверишь, какого ответа мы удостоились, я сам поначалу не верил, принял за шутку – но нет, не шутка. Ответ был таким: отдыхать станет человек, просто отдыхать, на пляжах, в ресторанах, парках, по музеям будет ходить, проникаться искусством, ведь сейчас у человека острая нехватка времени на музеи, работает много современный человек, а в мире будущего вкалывают роботы, пока сам человек занят экскурсиями и просвещением. На вопрос: из каких доходов человек оплатит экскурсию, ужин в ресторане, образование своим детям и вообще содержание свое из каких денег будет оплачивать, то же такси с искусственным интеллектом ведь не повезет бесплатно, ведь даже такое такси потребует оплаты, – чиновник ответил остроумнее некуда: он рассмеялся. Вот так. Веселился чиновник, смешно ему стало. И специально для тебя, как представителя современной молодежи, поясню: смеялся чиновник не над собой, а над глупостью вопроса, который ему задали… Не уверен, что ты поняла мою мысль, но сверх сказанного объяснять не собираюсь. Ты либо понимаешь, либо играешь с искусственным интеллектом и роботами, а после пишешь статью о безработице, росте цен, всплеске преступности, список продолжи сама. Только статья твоя утонет вместе с тобой, даже не выйдя в море, утонет. Если бы ты читала что-то помимо блогов и советов потонувших в самомнении умов, то уже интересовалась бы судебной практикой по спорам, связанным с увольнением и заменой людей искусственным интеллектом. Как бы самой без работы не остаться, да, дорогая моя? Началось с авторов рекламных текстов, продолжится симпатичными журналистками… Нет, я понимаю, – противореча желанию остановиться, Вадим продолжил: – вполне понимаю. Новые времена, новые вызовы, новые профессии – думаешь ты. Вызовы, может, и новые, да люди те же. Люди, Золька, те же…

С инициативой Изольда больше не лезла, а Вадиму тишина подходила вполне. Закончив с бумагами и швырнув стопку на пол, он, телом оставаясь в кресле, потянулся руками вверх. После сидячей разминки Вадим проверил наручные часы (швейцарские, подарочные, ненавистные и неснимаемые) – присвистнул. Изольда встрепенулась:

– Ты же куда-то собирался. Говорил, надо уйти пораньше, – запоздало вспомнила она. – Жена скандал устроит? Подозревает?

Вадим опять смотрел на Изольду молчаливо и долго, во всяком случае дольше, чем мог позволить себе тот, кто только что удивился позднему времени; наконец он сказал:

– Ты все чаще напоминаешь мне жену – обертку от конфеты. Запомни, Золька: большинство мужиков сладкоежки, но фантиками не прельщаются. Скучно.

– Я не фантик! Твоя благоверная ни дня в своей жизни не работала, если бы не ты и твои деньги, чтобы с ней стало?

– Золька, Золька… – с грустью в голосе протянул Вадим, – бестолковая ты иногда, сил нет. Много ли значит твой диплом журналиста без моей протекции? Лена в уме пересчитывает цены заграничных магазинов в рубли, но недальновидна по жизни, ты отлично пишешь статьи, но не видишь дальше твоего носа. И как, замечаешь между вами разницу?

– А ты – нет?

– Раньше видел, сегодня – не особо.

– Котик, я не хочу ссориться.

Изольда забралась к Вадиму на колени, предусмотрительно задрав повыше юбку. Чулки остались висеть на стуле, который Изольда покинула только что, предпочтя депутатские колени. Вадим положил ладонь на ее обнаженное бедро и водил рукой туда-сюда, но как-то без огонька, как-то механически. Изольда вглядывалась в его лицо, а он хоть и смотрел на смятую постель, но мысль его блуждала далеко. Почувствовав шевеление Изольды, Вадим будто очнулся, перевел уже осмысленный взгляд на нее и зло процедил:

– Еще раз назовешь котиком – уволю… – Через паузу и для усиления угрозы он присовокупил: – Без выходного пособия и с отрицательной характеристикой уволю. Крути потом хвосты деревенским воробьям.

– Ты сегодня сам не свой. Что-то случилось? Сделать тебе массаж? – к Изольде вернулся елейный голосок.

Ссадив ее с колен, Вадим поднялся, вещи свои он собирал меньше минуты, надел пиджак, несколько раз похлопал по карманам, словно убеждаясь, что все на месте, и ничего, кроме уже оставленного на работе ноутбука, он не забыл, а когда убедился, то перекинул через согнутую руку пальто и напоследок, перед самым выходом, распорядился:

– В лепешку расшибись ради Альбины. Что хочешь делай, хоть наизнанку вывернись. В общем, у тебя двое суток. И чтоб я не слышал от тебя нытья. Не желаешь работать: вот бог, а вот порог. Твоя деревня заждалась Ирочку Козюрину. Я правильно запомнил твое имя по паспорту? Номер оплачен до утра, домой не езди, нечего шастать по ночам.

– Машина моя у твоего офиса, – пожаловалась Изольда, как бы намеренно пропуская неудобные замечания и манеру депутатского тона: приказного, но с претензией на заботу.

Тайную черту характера Изольды Вадим распознал еще в начале их знакомства: представляясь невинностью, она тем не менее запоминала все, в том числе неприятное, если касалось ее прямо.

– Тем более, – обрадовался он. – Утром проверю. Спокойной ночи. И Золька…

– А?

– Не скучай.

Его снисхождение, по-видимому, разозлило ее быстрее, чем он ушел, потому что она ответила пожеланием катиться к черту. Внутри же Вадима Владленовича появилась твердая уверенность: пока он шел по коридору, Изольда, стоя под дверью, вслушивалась в его затихавшие постепенно шаги, – и эта мысль его неожиданно взбодрила.

Примечания

8. Интернет совместно с ИИ советуют!.. — ИИ — это аббревиатура, расшифровывается как искусственный интеллект.

9. Начали судебную реформу несменяемостью и пожизненностью… — Имеется в виду судебная реформа 1864 г. Окружные судьи назначались пожизненно.

7. Подлец, но не вор¹⁰

I

В час, когда Вадим покидал Изольду, Стас возвращался домой. Преодолевая лестничные марши, он перепрыгивал через две ступени сразу. День был долгим, а мысли о родненьком диване занимали воображение прилипчивым виде́нием. Но когда между Стасом и воплощением мечты оставалось каких-то десять ступеней, виде́ние рассеялось. На последнем лестничном марше и на самой верхней ступеньке, привалившись плечом к стене, сидела Люба. То есть не сидела, а уже спала, это понял и Стас, с ней поравнявшись; пока он ее разглядывал, она ни разу не шелохнулась.

– Любаш, а Любаш, – тихонько позвал он и тронул ее за плечо.

– Мм… – запрокинув голову, она посмотрела на него мутным взглядом. – Что-то я умаялась.

– Почему не позвонила? – удивился он. – Ключи бы завез.

– Проверь телефон, ты не отвечал, – возразила Люба и, чуть покряхтывая, встала, опираясь на предложенную Стасом руку. Пока он звенел ключами, она почти висела на его плече. Впрочем, торопился он не ахти, соседняя дверь отворилась быстрей, чем он открыл свою.

– Стасик! А я тебя жду, – возвестил звонкий голос.

Из соседнего дверного проема вышла сухонькая старушка с облаком мелких кудряшек на голове.

– Добрый вечер, Капитолина Витальевна. Как здоровье? – вежливо приветствовал Стас. – Я могу вам чем-то помочь?

– Ты что-то припозднился. Но это не в укор, работа у тебя важная, я понимаю. А у нас с господином Кутузовым, кроме скуки и магнитной бури, все замечательно, – старушка улыбнулась той улыбкой, видя которые невольно рождается взаимность.

– Передавайте Михаилу Илларионовичу привет, – ответил он, закончил с дверью и подтолкнул легонько Любу. В квартиру она вошла одна, Стас задержался.

– Просьба маленькая к тебе, Стасик, не взыщи, миленький, – попросила старушка. Он подошел к ней, и они зашушукались, несколько раз Стас оборачивался, но ненадолго, старушка занимала его внимание целиком.

Пока суд да дело Люба снимала пальто и разувалась; одновременно через открытую входную дверь она с любопытством поглядывала за Стасом. Их взгляды случайно пересеклись, он одними губами извинился, а после смотрел только на соседку. Люба же вдруг принялась за исполнение пантомимы: корчила рожи, прикладывала руки к разным частям тела, трясла головой, отчего рыжеватые локоны, завитые кольцами, подпрыгивали на плечах, – в общем, увлеклась. Что она хотела этим сказать – загадка. Жаль, выкрутасов Стас не видел, он был увлечен старушкой. Кривляния закончились вскоре; с разочарованным видом, Люба скрылась в комнате.

Когда пришел Стас, уже вместе они разглядывали сюрприз, именно о нем хлопотала старушка.

– Что это такое? – грозно спросила Люба, скрестив руки на груди.

– Это гость, Любаша, хоть и незваный, но гость. Не бойся, он не кусается. И как любой гость заслуживает радушный прием.

Стас взял с дивана здоровенного, весом килограммов пятнадцать, кота и поднес его близко к Любе, та шарахнулась в сторону. Стас же начал ворковать с котом, словно они в комнате были одни:

– Нехорошо, очень нехорошо вторгаться без приглашения. Вы согласны, Михаил Илларионович?

Кот зыркал желто-зеленым глазом (второй от рождения был слеп), дергал лапой, болтавшейся в воздухе, и время от времени шипел.

– Выспался, одноглазый? – спрашивал Стас, наглаживая густую шерстку и лаская между ушей.

– Мяв, – возразил кот.

– Простите великодушно, был не прав. Выспались, Ваша светлость?

Чем красивее существо, тем сложнее характер – народная мудрость соотносится с животными и людьми в равной мере. Кот был ужасно красив. И скорей всего знал об этом. Черно-серая шерсть оттенялась черепаховыми вкраплениями красноватого цвета, продольное узкое пятнышко по центру мордочки было ослепительно-белым, еще белели лапки и животик. Толстые усы закручивались про́волокой, усами кот тоже иногда шевелил. Но было кое-что другое, помимо одноглазия, усов-прутьев, избыточного веса и сложного характера, кое-что в животном настораживало или того более пугало – выражение его лица. Кошачье лицо положено называть мордой, но даже одним глазом кот зыркал так, что вряд ли нашелся бы смельчак исправить оговорку. Человеку со стороны, не знакомому с Его светлостью, выражение мордочки могло показаться или даже не могло, а именно такую эмоцию испытал бы человек при первой встрече с господином Кутузовым, – опасение. Видя лишь мимику и не зная подробностей, намерения людей понять весьма непросто, а что в таком случае насчет котов? Даже если угадаешь ненароком, то все равно ошибешься. Но Стас не только не боялся, он испытывал удовольствие! Вот его лицо как раз таки изображало то, что по законам природы обязан был делать кот, принимая ласку: нежный взгляд слегка туманился, глуповатая улыбка дрожала в уголках рта, вскинутые брови придавали облику детскость, когда на поверхности суть, а маски до поры отложены. Кот же оставался величав, суров, непреклонен, еще подергивал, то ухом, то усами, то лапой.

– Разрешите, Ваша светлость, вас проводить. Капитолина Витальевна заждалась, негоже оставлять ее одну… – Стас вышел из комнаты, не оглянувшись на Любу, из коридора донеслось его приглушенное ворчание: – Что ты за генерал такой? Чуть что, сразу шасть из квартиры. Капитолина тебя, лодыря одноглазого, кормит, балует, а ты сбега́ешь… стыдно, очень стыдно.

Стас вернулся вскоре и без кота.

– Повадился через балкон забираться, приходится форточку оставлять, чтобы не мерз на улице, – объяснил он Любе и кивнул в сторону окна, выходившего на балкон.

– Дурацкие балконы с неполноценными перегородками. Закрывай окно, когда уходишь.

– Не люблю затхлый воздух и кота жалко, замерзнет.

– Включи на кондиционере режим вентиляции, установи таймер.

Иногда Стас удивлялся, действительно ли он понимал, что Люба из себя представляла. Временами ему казалось, будто он распознал каждую черточку, каждое шевеление в ее душе, а иногда, как сейчас, его охватывала уверенность, что ее душу ему не узнать никогда, впрочем, он не особо унывал, даже если так.

– Голодная? В холодильнике должна быть колбаса, возможно сыр, если не заплесневел. Перекусим бутербродами?

– Я ужинала, а тебе приготовлю.

Пока Люба хозяйничала на кухне, Стас стелил диван. Она криком справлялась о чае и кофе, Стас, однако, сосредоточился на деле. Когда он закончил, на кухне его ждала тарелка с бутербродами и бутылка пива. Ужинал он в одиночестве, Люба ушла звонить дочери. Время было позднее, около полуночи, Стас предположил, что дочка ждала звонка.

Забравшись с ногами в кресло, Люба играла в телефоне. Некоторое время Стас наблюдал за ней, она часто прикусывала губу или приоткрывала рот и даже не замечала собственной мимики, но особенно его привлекали округлые коленочки, выставленные напоказ приподнятой юбкой, белые, что слоновая кость… красивые.

Он расположился там же, у кресла, только на полу, Люба массировала ему виски, и Стас наконец приблизился к чувству, о котором грезил на протяжении вечера.

– Ты мурчишь как соседский кот.

– От него же нахватался.

– Сильно устал?

– Как собака.

– Мурчишь котом, устаешь псом, целый зоопарк.

– Жизнь вообще волчья, Любаша, – пожаловался Стас.

– Какую захотел, такой и живешь. – Массаж оборвался со словами.

Чтобы продлить ласку, Стас запрокинул руку назад, но хватанул только воздух, еще и получил шлепок по руке.

– За что? – оскорбился он.

– На всякий случай.

– Если было бы за что, то убила?.. Кстати, что за спектакль ты показывала, пока я с Капитолиной говорил? Кривлялась, прыгала…

– Ты видел! – ахнула она и перевела разговор на него, как бы сердясь за что-то: – Шутки у тебя дурацкие. Впрочем, ты и сам – не образец.

– Кто бы сомневался, – сказал он больше для себя и добавил уже ей: – Но ты здесь, в моей холостой берлоге, а не в царских хоромах, купленных на зарплату муженька-прокурора и свекра с генеральскими погонами.

– Бывшего прокурора, он уже на вольных хлебах, и тебе это известно, а свекор нам не помогает.

– Ну да, под его началом ты трудишься совершенно случайно.

– И ты туда же. Считаешь, я не способна выполнять работу без защиты сверху? За чинами никогда не гналась.

– Рад за тебя.

– Прекрати, Ордалин.

– Что? Ничего особенного не сказал.

– Зато подумал.

На какое-то время Стас притих, когда ему наскучило, он принялся громко вздыхать, от Любы не доносилось ни звука, ни шевеления; вздохи Стаса нарастали, грустнели, от Любы – по-прежнему ничего. Промаявшись сколько было терпения, он в конце концов сдался:

– Любаша, ты обет молчания дала?.. Ни шута не понимаю. Что с тобой происходит?.. Любаш, а Любаш?.. Ну хорошо, будем считать – ты победила. Только мы не сражаемся, мы не на поле боя. Цель наших встреч ясна дальше некуда. Я не лезу к тебе в душу, свои трудности держу при себе, чего тебе не хватает? Вчера ты была довольной, утром превратилась в буку, сейчас – слова из тебя не вытянешь. Или ты нарочно чудишь? Фу-ты, ну-ты, обманутая невинность! Как будто я склонил тебя на преступление… Любаш, объясни мне, дураку, разве ты приходишь не сама? Разве я принуждаю или обманываю? Откуда все эти трагедии, показные недовольства, молчания? Какая у них цель? Что они и для кого? Для меня? Для тебя или мужа твоего? Что они есть, эти немые упреки?.. Снова молчишь… Любаша, я ведь могу напомнить, что упреки твои не по адресу, и напомню даже конкретного адресата. Ты обзовешь меня хамом, при этом я не скажу чего-то нового или шокирующего. Если я наскучил, если твое присутствие здесь тебя нервирует, что ж, вызову такси или сам отвезу, куда скажешь, только очень тебя прошу, оставь ты эти ваши бабские страдания, просто на дух не переношу спектакля. Какого шута, в конце концов?

Стас не считал себя мастером ораторского искусства, того более он решительно избегал именно той ситуации, в какую сейчас попал. К окончанию своей импровизации он устал больше, чем за весь рабочий день, и лишь по одной причине он осмелился на эту авантюру – он сидел спиной и не видел Любашиного выражения лица. Последнюю же фразу он выкрикнул и сделал это единственно потому, что в некотором роде чувствовал себя обманутым (он бы ни за что прямо не сознался, и мысль о возможном обмане он прогнал в то же мгновение, едва она возникла).

– Какой же ты подлец, Ордалин… – нескоро ответила Люба.

Он оставался сидеть в прежней позе, на полу, но каким-то неведомым чутьем определял и разочарование, и враждебность. Чувство стыда Любашу не отягощало, об этом он знал наверняка, еще до того, как они сошлись, и потому необъяснимое молчание обескураживало его, а иногда откровенно злило.

– Любаша, пора спать и пора определяться…

II

Следующим утром поездка на работу в точности повторила предыдущий день, с одной лишь разницей – новых трупов не появилось. Люба опять была молчалива, опять криками требовала остановить за четыре квартала, сегодня Стас высадил ее без возражений, даже испытал легкое облегчение, которого устыдился, но ненадолго, потому как едва он вспоминал о Любашином молчании, все сожаления покидали тотчас. Почему-то раньше ее выкрутасы ему импонировали. Когда откровенный Любашин флирт приближался к степени небывалой экзальтации, Стас хотя и посмеивался, однако чувствовал себя польщенным и не находил в себе сил сопротивляться этому чувству. Ее жеманства – разные касания собственного тела, тяжелое дыхание, мутный взгляд, бисеринки пота на шее – все казалось наигранным, и вместе с тем невозможно же вспотеть без особой на то причины. К своему кокетству Любаша приступала именно тогда, когда ловила его взгляд. А разве он мог не смотреть? Тем более видел и понимал завуалированное для остальных: кружевную полоску чулка по вине случайно задранной юбки, островок оголенной кожи через ненароком расстегнутую пуговичку под грудью, открытую бледную шейку, освобожденную от локонов и платков, пухлые щечки, мгновенно розовевшие под его пристальным взглядом. Ее мелодичный смех на откровенно тупое замечание коллеги звучал тем громче, чем ближе находился Стас. Голос ее томный даже с расстояния стелился вокруг него бархатом, взгляд из-под ресниц, вскинутый всего на долю секунды, охватывал Стаса пламенем. А после они горели вместе, как обещали друг другу, без слов, без чернил, но с договоренностями. Вот только куда исчезала Любаша, заполучив свое. Кипучая энергия, необузданная страсть в какой-то момент в ней словно высыхали. На место радужности приходила мрачность, шутки и смех менялись угрюмостью, на вопросы Любаша отвечала будто нехотя, доверительным беседам она предпочитала тишину, его неуклюжие попытки растормошить утомляли и даже сердили ее.

Со всей неразберихой, Стас полагал, должен разбираться муж. В конце концов, это его прямые супружеские обязанности – следить за душевным равновесием жены. Обязанности же Стаса были иными и того более – временными. Насчет Любаши он не сильно обольщался. Женщиной она была видной, не красавицей возможно, но по-своему, по-женски, привлекательной. Не кости, обтянутые кожей, а вся такая кругленькая, справная, чего только стоили коленочки, а прозрачный румянец на пухлых щечках, ах, до чего были прелестны и свежи ее щечки, а взгляд с поволокой, что за игривым кокетством безуспешно прятал коварство. Любаша знала себе цену и была охоча до флирта. Стас не верил сплетням, однако подтвердись предположение о числе вероятных любовников, он бы удивился мало. Впрочем, на подкладку собственного поступка в отношении Любаши, в отношении мужа Любаши, в отношении свекра Любаши (со всеми Стас был знаком по службе) он также смотрел сквозь пальцы.