Цивилизация «Талион»

– Думаешь, я не знаю свою дочь? Родители видят все, что делают их дети, даже если молчат об этом. Убери, нельзя сушить близко от батареи.

– Убрала, убрала, не ворчи, – ответила Лиза не шелохнувшись.

– Так почему поздно? Не меняй тему разговора, ох, я все-таки позвоню Ивану и…

– Ну, мам. Чего ты? Все у меня хорошо. Надо мной никто не издевается, пиво на службе запрещено, а я давно не новенькая. Иван Иванович новое дело поручил, вот и замоталась.

– Сначала пусть бы машину с водителем дал, а после заставлял работать допоздна.

Представив вереницу машин, выезжающих поутру от управления, чтобы развезти следователей по их делам, Лиза покачала головой, а вслух спросила:

– Мам, ты ужинала?

– Конечно, в отличие от тебя вечера провожу дома, как и положено даме за… Не будем о грустном.

– Чтобы проводить вечера дома, мне трудиться еще приличное количество лет.

– Безобразная манера спорить, ты вся в отца!

– Слушай, тут тако-ое! Оливье вырвало, некогда говорить, бегу за тряпкой… Нет, бегу за телефоном ветеринара… Прости, я отключаюсь, до завтра.

Лиза убедилась, что связь с мамой прервалась, а после этого обронила коту:

– Молчи! И не гипнотизируй своими красивыми желтенькими глазками. Это было грубо, согласна. Но мир вообще груб, разве нет? А люди в нем – кошмарный кошмар. Уж поверь, я знаю, о чем говорю, честное слово. Но ты прав, мама – хорошая.

Лиза понимала: мамино ворчанье больше для виду и от тоски. Упоминания маминых подружек и соседок она тоже воспринимала стоически. А рассказы о тете Нюре давно заменили анекдоты. Одинокая женщина занимала квартиру точно под маминой, детей у нее не было, мужа отродясь не было, и она нашла себе развлечение в виде всяческих недомоганий. Версию о симуляции, выдвинутую мамой, Лиза сочла оригинальной, но и правдоподобной. Вполне вероятно, что в библиотеку тети Нюры, помимо трудов Станиславского, затесалась медицинская энциклопедия, однажды задвинутая подальше, а позднее случайно обнаруженная. Фабулы к этюдам тетя Нюра подбирала скрупулезно, а страдальческая физиономия и положенные стоны репетировались перед зеркалом множество раз. Иначе почему в небольшом городе, с самым милым российскому сердцу названием – Пушкино, где врачи скорой помощи знали тетю Нюру не только в лицо и по голосу, но достоверно помнили расцветку всех ее домашних халатов, по сию пору приезжали на вызовы. «Однажды такое безрассудство закончится провалом», – думала Лиза, выдавливая из порционного пакетика мясные консервы в миску Оливье, как вдруг отпрянула. Без зазрения совести нарушив пакт о правилах поведения на скромных тридцати с лишком квадратных метрах, кот вспрыгнул на стол и ел. На что Лиза, пристыженная выходкой с мамой, только вздохнула: «Проголодался, бедняга».

Выполнив последний важный долг в этом почти завершившемся дне и наполовину уже пребывая в сонной дреме, Лиза поплелась к дивану и в чем пробегала весь день: джинсах и свитере – так и рухнула лицом в подушку, заснула мгновенно. Свет на кухне погасил Оливье. За расход электроэнергии в их тандеме отвечала никак не Лиза, а именно и только Оливье – неподдельный талант! – и обязанность свою кот исполнял добросовестно (честное Лизино слово). Перераспределение ответственности же случилось так.

Лиза экономила. Не настолько одержимо, как делал Акакий Акакиевич Башмачкин¹⁵; изгнать из рациона ужин, электричество заменить луной, а лучше обеспокоить соседей и читать Уголовный кодекс под их настольной лампой, небось не отказали бы, – это, конечно, литературные приемы и крайности. Но сколько ни смейся, об экономии Лиза повторяла весьма часто, а после слов «Оливье, свет надо экономить» она нажимала на выключатель и взывала к кошачьему воображению: «Сэкономим – куплю тебе индейку». В воображении кота меж тем индейка рисовалась полной чашей салата оливье. А здесь другая история.

Так уж получилось, будучи совсем котенком, Оливье, в ту пору носивший имя Том, взобрался на кухонный стол, тогда еще принадлежавший родителям Лизы и стоявший, само собой, у них в квартире, и слопал не меньше половины приготовленного ко дню рождения Лизы салата оливье, в котором колбасу, стечением обстоятельств, Лизина мама заменила вареной индейкой. Объевшийся котенок так и уснул возле салатника, не найдя сил спрыгнуть и схорониться понадежнее. Впрочем, крики Лизиной мамы его нисколечко не смутили. Приоткрыв один глаз, вторым – котенок продолжал бессовестно дрыхнуть, от маминого же гнева (вернее, это был не гнев, а полотенце, о котором мама сначала забыла, но потом вспомнила, сдернула с плеча и даже успела замахнуться) спасен был объятиями Лизы и хохотом тогда еще живого отца. После происшествия котенок стал главным героем домашнего анекдота, кличка Оливье прилипла сама собой, и как безапелляционно постановила мама: «Хоть Том, хоть Оливье, хоть Бутерброд, но кошачья судьба в прямой зависимости от Лизы и ее же ответственности». Позднее, после смерти отца и размена родительской квартиры, Лиза с котом переехали в собственные квадратные метры и условились: по столам не шастать, свет экономить, индейку покупать регулярно, серо-полосатую шубку вычесывать мягкой щеткой ежедневно. Огрехи случались с обеих сторон, и обе стороны предпринимали шаги к восстановлению дружбы. Впрочем, главное Оливье исполнял добросовестно – экономил.

Примечания

14. А впрочем, это только мысли или даже не мысли, а какие-то очередные порывы. — Неточная цитата. «Впрочем, сознаюсь, это даже и не мысли, а так все какие-то чувства…» (Ф. М. Достоевский. Дневник писателя. СПб., 2024. Стр. 211).

15. Акакий Акакиевич Башмачкин — герой повести Н. В. Гоголя «Шинель».

12. Высшим целям и меры под стать

I

Изольда вышагивала круги по останкинской телевизионной студии и почти ежеминутно проверяла циферблат наручных часов; стрелки уверенно приближались к шести вечера, его до сих пор не было. На звонки он не отвечал, сам не перезванивал. Вопросы старухи Альбины, адресованные Изольде посредством двух помощниц, казалось, преследовали одну цель – извести. А повод искать было не нужно. «Когда он приедет? Вы понимаете последствия, если он опоздает? А вам известно, что́ с вами сделают, если он не явится в срок?» О последствиях вставлялось таким едким тоном, что Изольда еле сдерживала клокотавшее внутри негодование. Но воспоминание ультиматума, выдвинутого Вадимом, было еще свежо, а обещаниями своими он дорожил, репутацией, впрочем, тоже. И по здравому разумению волноваться так уж сильно Изольде было не о чем, подумаешь: свирепая Альбина, придирки, насмешки, первый эфир, – тем не менее Изольда волновалась. Вадим никогда не позволял себе опоздание, она об этом помнила, но сейчас засомневалась. Вокруг нее накапливалась злоба, раздражение, не только от недружелюбно настроенных людей, но как будто сама судьба восставала против. Он все-таки опоздает, они опозорятся, она вернется в деревню ни с чем – примерно так воображалось Изольде будущее завтрашнего дня или уже сегодняшнего, – старуха Альбина скора на расправу.

Переживание Изольды родилось не вдруг. Накануне, Вадим, как обыкновенно между ними было устроено, на ночь уехал домой, она осталась одна и, расхаживая по квартире, репетировала текст для телевизионного эфира, хотя текст она вытвердила еще днем, да там и твердить особо было нечего. В проекте Вадима Изольда разбиралась не хуже его самого, будущая телепередача в стиле интервью проигрывалась в ее воображении естественным путем, сам по себе, и формулировки, голосовые модуляции, оттенки тех и других, тоже рождались как бы сами по себе, лишь велением ума. Однако для крепости веры в собственные силы одного ума стало недостаточно. Ни с того ни с сего Изольда показалась себе совершенной бездарностью. Самая неприятность – внезапное ощущение так ясно обличало, что, глядя на себя в зеркало, Изольда несколько раз повторила: «я – бездарь», затем уложила сказанное в голове и, едва новое самоопределение улеглось, тотчас заупокойно пропела: «Куда я лезу? Божечки мои, ох, ах! Мне конец, ему конец, нам всем конец! Ох, ах, божечки мои, ох, ах!». А дальше Изольда металась из угла в угол, проговаривала речь за себя и за Вадима, и безумие длилось до рассвета.

Утром она влила в себя пол-литра эспрессо, вчерашнюю траурную строчку «Ох, ах, божечки мои, ох, ах!» пропела торжественным маршем, бесцветные от переживаний губы покрасила фальшивой улыбкой и поехала по делам. А теперь, за считанные минуты до прямого эфира, все усилия валились в тартарары. Тревога пульсировала, переполняла, провоцировала жаждой отыграться, излить душевные терзания вовне, чтобы накапливаться снова и мучить, мучить. Изольда стояла одна, брошенная, пристыженная, в неизвестности; натянуто улыбаясь и склоняя негнущуюся шею, она извинялась за чужую вину, обещала не за себя и взваливала на свои плечи еще бо́льшую ответственность. Подгадав момент, в разрозненные мысли вторгся шепот: «Пока ты изводишь себя беспокойством, кто волнуется о тебе? Разве ты сама не заслуживаешь поддержки, одобрения, дружеского участия? Разве ты не достойна сочувствия?» Некоторое время она сосредоточилась на одном слове. Одобрение – и откуда взялось… Ах, вот оно что… анаграмма только получилась несмешной. Изольда предпочла бы обмануться, но увильнуть от правды удавалось не всегда; вновь и вновь мысленный калейдоскоп открывал ей действительное положение вещей. Выбранный ею псевдоним Правдина будто ощетинился против нее же. И чувство, что Изольда проигрывает всем вокруг, проигрывает самой себе, овладевало ею. Скрепя сердце она понуждала себя покинуть мир эмоций, уговаривала вернуться в мир голого рассудка. Лишь один человек мог остановить приближавшуюся катастрофу без каких-либо усилий, но именно этот человек был и причиной.

В такую роковую минуту, на пике многих беспокойств, различных по природе и усиливающих друг друга, оттого что соединились в одно неудобное время в одном человеке, – Изольда готова была возненавидеть мужчину, сделавшего для нее слишком много, больше чем кто-либо еще, но взамен как будто высасывавшего из нее жизнь. Изольда вздрогнула. Раньше она не задумывалась, что получал от нее Вадим, кроме готовности служить. Она карьеристка, он трудоголик, вместе они идеальная пара, «партнеры». С последним сравнением на душе стало муторно. И уже не паника, а необъяснимая горечь разливалась внутри и мешала обдумать метаморфозу.

– Привет. Меня ждешь? Я здесь.

Она резко обернулась на голос. Пряди каре шлепнули ее по щекам. В какую-то долю секунды вся пережитая и отвергнутая буря всколыхнулась заново и собралась на кончике языка. Считая удары сердца, Изольда готовила нападение. А еще как ни терзалась, с его появлением она обрадовалась, он пришел и одним только присутствием победил ее одиночество, ее страх. Вадим выглядел довольным и, в отличии от Изольды, совершенно лишенным нервозности. Он ласково потрепал ее за плечо, а присмотревшись, сказал такое, что Изольда вообще передумала что-либо обсуждать:

– Трусишь?.. – Он вгляделся еще, и вдруг понимающая улыбка растянула его губы.

Понимание, увы, было не таким, какое хотелось бы видеть Изольде. Улыбка Вадима неожиданно напомнила двух помощниц старухи Альбины, те улыбались похоже.

– Где твой хваленый профессионализм? У тебя все мысли на лице. Позор-р! Возьми себя в руки, немедленно. Испортишь мне эфир, сгною.

Вадим говорил тихо, чтобы слышала только она, но в ее ушах шепот громыхал раскатами грома и напоминал о буре, уже стихавшей и скулившей от бессилия. Вадима позвала старуха, и он тотчас пошел на зов. Оставил ее, Изольду, едва его окликнули. Она не спускала с него глаз. Альбина расцеловала Вадима в обе щеки, обтерла их костлявыми руками и вдобавок хохотала, очень громко, в припадке какого-то жуткого кокетства. Полчаса назад старуха Альбина выговаривала Изольде за опоздание Вадима, подсылала с угрозами помощниц, а ему самому – ни словечка поперек.

– Жалкое убож-ж-жество, – тихо пропела Изольда и ухмыльнулась как бы сама себе, своим новым догадкам.

II

Она оправила костюм и встала так, чтобы не ей одной наблюдать, но чтобы и Вадим видел ее перед собой. От нее не укрылось повальное жеманство перед депутатом, начиная с Альбины и заканчивая… да никем, собственно, не заканчивая. «Ну депутат и что? Подумаешь…» – рассуждала про себя Изольда и раздраженно поводила плечами. Вадим не был красавцем, а учитывая его возраст, красавцем ему уже не стать. Он не был олигархом, а учитывая его возраст – туда ему путь был заказан. Тогда чем он привлекал?.. Удивительному размышлению предавалась Изольда, особенно принимая во внимание, кем она сама приходилась Вадиму. Она оправдывала себя тем… хотя в этом месте рассуждения ее путались.

На первых порах столкнувшись с Вадимом Владленовичем по работе, Изольде пришлось нелегко. Требовательность, контроль (который по-хорошему следовало называть «надсмотром»), непрощение ошибок, восьмичасовой рабочий день и перерыв на обед для слабаков, зарплата для избранных. Впоследствии она удивлялась: почему не отправила господина депутата с его завышенными требованиями и мизерной денежной компенсацией искать других наивных дурочек. Но тогда она не то что не возмутилась, а сделала совсем наоборот: она показала себя прилежным, вдумчивым, ответственным исполнителем, с рвением хваталась за любое предложенное дело, мало говорила, много слушала и с жадностью впитывала услышанное.

Время шло, и однажды будучи в приятном расположении духа и легком подпитии, Вадим Владленович покаялся перед Изольдой в преступлении: муштра его была умышленной. Моральное давление, постановка ничтожных задач, а иногда откровенно невыполнимых задач – все было тщательно спланировано и совершалось с глубоким осознанием «общественной опасности для гражданки Изольды». Но и муштры Вадиму показалось недостаточно, поскольку чем дальше терпела подопытная, тем пытки становились изощренней, – признание лилось из Вадима чистосердечно и полно, так же как наполнялся снифтер коньяком. Как бы между делом прозвучало и смягчающее обстоятельство. В этом качестве депутат предъявил – обманутые ожидания. По мнению Вадима, Изольда обманула его самым коварным образом. Она блондинка, да еще натуральная. Вот он и ждал проявлений заложенного природой темперамента (?): легкомыслия, глупости, дурачеств, сумасбродства. За свою «на совесть отработанную» тиранию Вадим ждал, в конце концов, адекватной реакции в духе: «Да ты, да я тебя!» и вдогонку направлением по адресу, непечатному в приличных изданиях. Изольда же лишила Вадима Владленовича покоя. Ее упорство не имело права конкурировать с его, ее терпеливость раздражала – аж в степени, предшествующей увольнению, раздражала, – однако опытом жизненным Вадим Владленович располагал достаточным и ему хватило ума закончить шутовство, прежде чем будущую «золотую рыбку журналистики» переманят.

После признания и наспех сочиненного панегирика женскому терпению, взаимоотношения их оживились. Маски слетели, нужда играть театральные роли отпала, и они смотрели друг на друга по-новому, однако все с удивлением. Изольда впечатлилась окаменелостью анахронизма и совмещала с гордостью за не посрамленный цвет волос, Вадима Владленовича удивление светловолосыми способностями завораживало, однако восхищения его укладывались в нужные ему рамки, да и требовать он не забывал, хотя требования теперь вполне укладывались в мировосприятие Изольды. Совместное удивление началось годика два назад, и так складно, беззаботно у них двоих получалось удивляться друг дружке, что для обмена впечатлениями им хотелось все чаще остаться тет-а-тет. В итоге тандем их окреп, оба доказали надежность в работе, оба сошлись – на трудолюбии. Вадим привлекал не внешностью или кошельком, а упорством, порою фантастическим. Если он брался за что-то, то Изольда не смогла бы вспомнить, чтобы дело бросалось на полпути или оставалось незаконченным. Упорство Вадима Владленовича еще было таково – неудачи, поражения не отнимали у него силы, а будто в противоположность природным законам подпитывали и добавляли сверх того, что было. Вероятно, Изольда тянулась не к блистательному кавалеру, но к профессионалу, который умел и любил работать. По поручениям Вадима Изольда хотя и писала журналистские статьи о недовольстве жителями той или иной управляющей компанией, о росте цен на что-нибудь, что волновало общество в тот или иной день, о прибавке жилых квадратных метров у того или иного политического конкурента Вадима, однако все это ею отрабатывалось на совесть и ради будущего в журналисткой элите (международные саммиты редко появлялись в ее снах, но как будто управляли ее жизнью).

И если свои притязания на депутата Изольда аргументировала, то игривость старухи Альбины, ее помощниц оставалась необъяснимой – а визажистка? Эта, конечно, не такая молоденькая, как помощницы, но всяко моложе Альбины, и томления сколько во взгляде, жалко даже как-то. Телестудию при том посещали гости куда симпатичнее, богаче и много влиятельней Вадима Владленовича. Почему же за ним увивались?

Пока депутата обхаживали, словно невесту, Изольда осторожными движениями пригладила каре, взбила кончиками пальцев челку, почмокала губами, распределяя помаду, и взошла на подиум, чтобы занять кресло ведущей. Гостей могло быть до шести, однако сейчас кресел стояло два, большой экран за ними мелькал сине-голубой градиентной заставкой. Вдруг Альбина зашипела, как по команде все бросились к своим местам, тоже депутат, Изольда поправила невидимый наушник, и включился прямой эфир.

III

– Добрый вечер! В эфире программа «Час закона» и я, Изольда Правдина! Вместе со мной в студии небезызвестный политический деятель, депутат Вадим Владленович Шуше́рин. Как вы, уважаемые телезрители, догадались, говорить с Вадимом Владленовичем мы будем о его нашумевшей инициативе и возвращении высшей меры наказания.

– Добрый вечер, Изольда, и доброго вечера всем телезрителям.

– Вадим Владленович! Тема передачи непростая. Есть две позиции по этому вопросу, они полярны и компромисса не подразумевают. Вас нельзя назвать основоположником, однако вы в определенном смысле побудитель. Насколько мне известно, вас называют душой и сердцем инициативы. Расскажите, пожалуйста, о смысле, целях изменений, за которые вы ратуете. А в конце передачи, если останется время, мы присоединим горячую линию, чтобы вы ответили на вопросы телезрителей.

– Конечно, расскажу, за этим мы здесь и собрались. Поскольку передача рассчитана для всех жителей нашей необъятной страны, у всех разные профессии, навыки, взгляды на жизнь, поэтому я постараюсь избегать терминологии. Начну я, к сожалению, с неприятного. Многие из вас, телезрители, особенно касается москвичей, слышали о жутком происшествии в одном из столичных округов. Это случилось не так давно, в прошлом году кажется, двадцатилетний юноша зарубил топором всю семью. Отца, мать, младшую сестру, бабушку. Мотивы преступления ужаснули даже бывалых полицейских. Я внимательно наблюдал за ходом расследования и потому осведомлен немного больше простого обывателя. Так вот, мотив заключался в следующем. Парень нигде не работал и не учился, от армии он был освобожден из-за порока сердца, родителям никак не помогал, то есть был абсолютным иждивенцем. Ссоры с родителями из-за нежелания сына устроиться на работу вошли в привычку, младшая сестра – старшеклассница, ей нужно было заниматься, родители уделяли дочери больше времени, чем сыну, в нем взыграла ревность. Бабушка встала на сторону родителей. Итог: семьи больше нет, а тот, кто выжил, – душегуб. Для чего я привожу эти неприятные подробности, спросите вы. Немного терпения. Над парнем прошел суд. Дали ему двадцать лет. Собственно, после этого приговора я задумался: что из себя представляет такой человек. Уточню, судебно-психиатрическая экспертиза признала его вменяемым. То есть при совершении преступления он ясно сознавал что́ именно делал и каковы будут последствия. Однако сделал. И какой же характер у подобного человека, каково будущее у него? Вы меня поправите – будущего у парня нет, он сам свое будущее уничтожил. С морально-этической точки зрения, может, и нет, но фактически он дышит, ест, думает, совершает какие-то действия, следовательно, жизнь у него есть. Но разве подобное существование действительно есть жизнь? И что для нас, цивилизованного общества, представляет из себя такой человек: изгой, нарыв или несправедливо осужденный. Последнее исключаем, ошибки процессуальной быть не может, по совокупности улик, выводов следствия, приговора суда – всё объективно, всё доказано. Так что́ он такое?

– Прежде всего он преступник, – подхватила Изольда.

– Согласен. Это одна из его характеристик. Но больше меня волнует, что подобный человек представляет для общества, для нас с вами. Беспокоимся ли мы о его судьбе, обижены ли мы, боимся ли мы или уязвлены несправедливостью его поступка. И что в таком случае делать нам, законопослушным гражданам цивилизованного общества: исправлять, перевоспитывать провинившегося, отправить на тяжелые работы, просто засадить в карцер, чтобы вокруг только голые стены и ни одной живой души, или он заслуживает иной меры наказания… возможно, более суровой? И во всех ли случаях суровость действительно такова?

– Неудобные вопросы вы поднимаете, Вадим Владленович.

– Мое предложение о возвращении смертной казни как меры наказания для особых преступников требует серьезного подхода. И я готов принять на себя ответственность в качестве инициатора. Кто-то меня не поймет и даже осудит. Что ж, пусть так. Я не боюсь осуждения, потому что в справедливости моей системы ценностей я уверен, и соратников у меня тоже предостаточно. И даже поделюсь с телезрителями закулисным секретом: публично многие осуждают высшую меру, однако, при выключенных телекамерах сторонников оказывается больше, нежели действительных противников.

– Человек, которого вы упомянули, как он проведет следующие двадцать лет? То есть понятно, произошло убийство целой семьи, в том числе младшей сестренки, это означает – преступление особо тяжкое и жить осужденному не в тюремных общежитиях или бараках, а в особых условиях.

– Вы изучили тему, Изольда, похвально. Чуть позже мы непременно обсудим этот вопрос. Сейчас я заострю внимание на другом. Четыре человека загублены, а еще есть другой, официально он признан вменяемым, однако поступает так, как человек разумный не поступит никогда. И опять я вынужден говорить неприятное: на весах Фемиды с одной стороны отнятые четыре невинные жизни, с другой – жизнь одного преступника. Я напомню, его младшей сестре было шестнадцать. Сравнение покажется кощунственным, однако если возникает потребность в таких сравнениях, мы обязаны их проводить. А я, как уже говорил…

– Вы собрали впечатляющее количество подписей, чтобы инициировать референдум, – перебивая вскричала Изольда, глаза ее неестественно расширились, голова клонилась вбок, словно избегая чего-то неприятного.

Вадим Владленович не заметил странной мимики Изольды и продолжал:

– Да, работа провелась колосса…

– А в партии… – снова перебила Изольда и, не сводя глаз с объектива телекамеры, объявила: – Напоминаю телезрителям, Вадим Владленович представляет правящую партию «Ядро». В партии вашу инициативу поддержали?

– Сознаю́сь честно, поначалу нет. Скепсиса было больше. Его и сейчас предостаточно…

– Неужели?

– Ха-ха. Чистая правда. Но понимаете, будучи причастным к аппарату Уполномоченного по защите прав человека, я изучил множество обращений относительно уголовных дел. Мое юридическое образование и прежний опыт работы в силовых структурах, как раз по части уголовного права. Так вот, я не ожидал… Скажу больше – я не был готов к масштабу.

– Поясните, пожалуйста, Вадим Владленович, ваши слова о масштабе. Что вас особенно поразило?

– Нет ощущения справедливости… Понимаете? Как прописано в Уголовном кодексе – наказание должно быть справедливым, а значит, соответствовать характеру преступления, его общественной опасности и тому подобное. Но родственники жертв, потерпевшие не ощущают справедливости.

– То есть? Что вы хотите сказать? У всех нет или у кого-то отдельного, или это касается определенного рода преступлений… Я все еще не до конца вас понимаю.

– Не могу утверждать за всех, отдельной статистики не ведется, но мы располагаем письмами. Наши граждане (те, кто пострадал от преступлений напрямую или косвенно) жалуются на недостаток чувства справедливости. Да, бывает, когда преступник не пойман по горячим следам и с упущенным временем дело затягивается, иногда проходят годы, прежде чем установят личность и расследование сдвинется с мертвой точки – во всё это мучительное время родственники изнывают неудовлетворенностью. Но здесь другое. Решение суда состоялось, виновный получил наказание и, казалось бы, люди, пострадавшие от противозаконных действий, могли бы наконец вдохнуть и зажить себе спокойно. Однако не все так просто. По мнению заявителей, наказание для осужденного несопоставимо со страданиями, которые испытывают потерпевшие и родственники жертв. Давайте рассмотрим подробно.