Два выстрела

Если в мире есть зло - всегда ли его источник Бог? Действительно ли несправедливость, бесчестие и порочность мира сего - вина именно Бога? Наверное, чтобы понять, кто виноват, а кто нет, нужно понять, что вообще такое справедливость и добро.

В первых же глубоких дискуссиях на подобную тему мы замечаем, что у каждого рождается различное от друг друга мнение на счет границ добра и зла. В крупном ли различии или в незначительном - но правда и справедливость для каждого свои. Кто-то покрутит у виска, услышав, что муж изменил своей жене. А кто-то почешет голову, пожмёт плечами и скажет: «Что такого? Я так же делаю». Кто-то скажет: «Ложь - это ужасно», а кто-то с радостью слукавит ради своей выгоды, не считая это чем-то плохим. Кто-то без зазрения совести будет обсуждать с подругами кого-то, насмехаясь или осуждая, а кому-то не позволит совесть, и он будет себя чувствовать неуютно в подобных обществах.

Попробуйте приплыть к аборигенам на остров и сказать, что есть себе подобных - неправильно. Им такие законы не ведомы.

Тогда где правда? Где справедливость?

Очевидно, должен быть какой-то единый источник ценностей. Истина одна. Невозможно, чтобы измена супругу была одновременно и плохим, и обычным, не имеющим ничего дурного.

Но у каждого человека свой ориентир. И каждый из этих людей решил, каковы его границы морального и аморального. Получается, несмотря на одну единую истину, у каждого человека своё мировоззрение. У каждого есть свой выбор определять - какова справедливость. Более того, мало кто задумывается или останавливается, когда расширение границ собственных прав и свобод, начинает притеснять ближнего. Будучи сами несправедливыми, мы требуем справедливости в отношении нас. Но не готовы принять справедливость в отношении ближних, потому что их справедливость притесняет нашу.

И в этом выборе решать, что есть благо, а что - нет - и заключается дарованная человеку свобода. Но следом за этим приобретением рождается и ответственность, и последствия.

Кто посылает гонца с письмом: «Идут на вас войною»? Бог? Или всё-таки люди? Кто создаёт экологические проблемы? Не люди ли? Кто решает предать друга или изменить жене? Не люди ли? Кто выбирает беззаконие? Кто решает рушить самое ценное, что у него есть - свою душу? Не человек ли?

Люди испокон веков вопили, разрывая одежды - Бог несправедлив, а затем бездумно окружали себя ненавистью, обманом и кровью.

Так кто виноват в боли и разрушении мира? Бог? Или всё-таки люди?

Человеку с самого начала была дарована свобода. Свобода выбора. И вот что избрало человечество: беззаконие, растление и смерть.

На ком лежит ответственность за этот выбор? На дающем выбор? Или всё-таки на выбирающем?

Мир сегодня - это не мир, созданный Богом для зла. Это мир, искажённый человеческим выбором. И с каждым следующим веком с момента грехопадения, откушенного запретного плода нашими прародителями, наш мир будет превращаться в еще более худшую свою версию. Потому что грех прежде всего создает пропасть между нами и Богом, а в следствии с тем, что есть Бог и что даёт нам. Любовь, милосердия, жизнь, счастье. С каждым днем мы все дальше от идеального Божьего порядка. Потому что люди однажды согрешили.

Но легко говорить о «плохих людях». О тиранах. О преступниках. О диктаторах.

Да, может ты не начинал войну. Но ты точно когда-нибудь злился так, что сердце желало ужасного. Ты может никогда ты не предавал свою страну и не отдавал врагам важные данные, но ты когда-нибудь точно предавал чье-то доверие к тебе. Да, ты не убивал. Но ты ненавидел. Да, не разрушал города и страны, но разрушал отношения.

Мы любим говорить о зле, но оно не начинается с громких историй в учебниках. Оно не рождается сразу в лагерях, на полях сражений или в лабораториях, где создают разрушительное оружие. Оно не начинается с великих убийц или революционных приказов, с войн или катастроф, которые потрясли мир… Оно начинается в сердце каждого из нас. В искаженной мысли, в эгоистичном желании, разрушающем самое ценное - душу человека.

Библия говорит:

«Нет праведного ни одного; нет разумеющего; никто не ищет Бога; все совратились с пути, до одного негодны; нет делающего добро, нет ни одного. Гортань их - открытый гроб; языком своим обманывают; яд аспидов на губах их. Уста их полны злословия и горечи. Ноги их быстры на пролитие крови; разрушение и пагуба на путях их; они не знают пути мира. Нет страха Божия перед глазами их» (Послание к Римлянам 3:10-18).

Проблема человечества куда глубже, чем может показаться на первый взгляд. Грех - это не просто преступление. Это состояние сердца человека. И сердце каждого до единого испорчено, а значит, люди не могут творить истинное добро.

Подобно тому как принтер с испорченным фотобарабаном не может напечатать лист без чёрных полос, так и испорченное сердце человека, находящееся в рабстве греха, не может идти за добром.

И так с каждым человеком. Не тот или та. Не кто-то иной - а именно ты и я. Мы тоже грешны. Мы тоже имеем свободу. И вот последствия людского выбора. И у нас тоже испорчен «фотобарабан».

И кто знает, насколько моя или твоя система морали отличается от подлинной системы ценностей? Как же далеки мы от истины?

Библия говорит: единственный полностью истинный источник жизни и света - это Бог. В Нём сокрыта справедливость. Он и есть праведность. И против Его святости, величия и суверенности взбунтовались наши сердца. А за бунт против Царя бунтовщики достойны смерти.

«Не скоро совершается суд над худыми делами; оттого и не страшится сердце сынов человеческих делать зло» (Екклесиастов 8:11).

Ни одна ложь, ни один корыстный поступок, ни одно греховное побуждение сердца и даже ни одна мелкая кража конфеты в детстве - не останутся незамеченными. В Писании сказано:

«Не обманывайтесь: Бог поругаем не бывает; что человек сеет, то и пожнёт» (Послание к Галатам, 6:7).

«…человекам положено однажды умереть, а потом суд» (Евреям 9:27).

Грех ужасен. Он не просто делает нас плохими - он оскверняет душу, делает нас рабами собственной злобы и страстей. Он разрушает семьи, искалечивает жизни, превращает сердца людей в места страха, зависти, ненависти, боли и отчаяния. Даже маленький грех, который кажется невинным, оставляет след. Сначала он скрыт, но потом проявляется в открытом действующем зле, влияя на наши поступки.

В Ветхом Завете Бог показывал, насколько страшны последствия греха: народ приносил жертвы животных, чтобы искупить свои грехи. Но даже пролитая кровь огромного числа невинных животных не могла покрыть грех Израильского народа и оправдать перед Богом. Даже ежедневно взирая на «цену греха» не смогла и удержать от беззакония. Жизнь невинного зверя символизировала смерть и наказание за грех человека. Искупление каждого греха требует цены - и цена эта велика, потому что грех - это посягательство на самого Бога.

«И без пролития крови не бывает прощения» (Послание к Евреям, 9:22).

Но, по справедливости, за которую все так упорно сражаются - Бог должен истребить всякое зло. Должен истребить каждого из нас, потому что того требует Его святость. Уничтожить зло. Но Он не просто не сделал этого сразу… Бог не оставил нас в этом ужасе. Он пришёл Сам, и Сам стал той жертвой, чтобы искупить грех мира.

«Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную.» (Иоанна 3:16)

На Голгофе встретились Божья справедливость и Божья любовь к людям.

Иисус принял наказание, которое мы заслуживали, чтобы каждый, кто поверит, мог быть очищен. В этом проявляется величие Его любви: любовь сильнее греха, сильнее ужаса человеческого падения, сильнее всего зла, которое мы способны совершить.

И это делает грех по-настоящему ужасным: его цена была настолько велика, что потребовалась жизнь Божьего Сына. И именно поэтому мы должны трепетать перед грехом, бояться его. Осознавать его чудовищность.

Но любовь проявилась также и в даровании свободы выбора: остаться в растлении, гордости и духовной смерти или раскаяться в своей греховности, признать вину и принять жертву Христа, как своё личное спасение. Обратиться от злых дел ко Христу, чтобы исправить хотя бы то, что еще возможно.

Бог не стал силой заставлять людей принять Его смерть. Он приходит и предлагает: «Я умер ради тебя. Покаешься ли ты и примешь ли то, что Я сделал ради тебя?»

И в ответ кто-то скажет: «Я сам разберусь» - и останется в растлении души, а кто-то признает печальную истину: «Господи, я грешен. Мне нужно спасение и исправление, дарованное тобой.»

Так определяется вечность души человека после земной жизни. Вечная смерть или бесконечное единство с Богом. Тьма или свет. Одиночество, пустота или близость, полнота. Ад или рай.

Теперь же вопрос не в том, справедлив ли Бог. А в том - что на призыв Христа ответишь лично ты.

Глава 41.

Адель.

«Выйди от меня, Господи, потому что я человек грешный...»

Мне жаль. Жаль за то, какая я. И мне уже нечего сказать… Я просто понимаю, насколько отвратительно и ужасно всё моё нутро. Я не знаю, как мне реагировать, что говорить, что делать. Но теперь замечаю то, чего раньше не замечала.

Право, я действительно не понимаю, что сказать. Сижу на этом кресле, смотрю в окно машины. Молюсь… и не знаю, что мне произнести в мыслях. Я молилась кучу раз в своей жизни. Но, стоя перед осознанием ещё одной стороны своего несовершенства, я потеряла дар речи. Все великие формулировки, мудрые и правильные, вдруг испарились из головы. И остались только я, Бог и моя обнажённая душа.

Я чувствую, как слёзы скатываются по щекам и щемит сердце в груди. И понимаю своё бессилие. Перед тем, кто я есть.

Эгоистичная, глупая, грубая. Греховная. И в этом нет ничего прекрасного и завораживающего, как обычно пытается преподнести этот термин нам мир.

Это неприкрытый, голый грех. И когда ты сталкиваешься с ним — рамки и границы стираются. И ты понимаешь — что такое эта смерть… Не где-то в 80 или 90 лет отказ сердца. Не случайная авария на одной из дорог. Вот — смерть души. Холодная, вязкая, полная отчуждения и одиночества, без капли добра и любви. Она начинается не с внешнего, а с того, что у тебя внутри. И это то, что, кажется, я заслужила. Моё сердце стремилось и потыкало такому пути. Пути к этой пустоте. Но, смотря на себя… Боже, да меня трясёт!

Что же делать? Какой ответ я дам за свою душу?

На плечи вдруг будто бы упала скала.

Возможно ли для меня прощение? Для такой меня…

Наверное, если бы мысли и чувства материализовались в образы — сейчас я бы с радостью упала на колени и зарыдала. Не заплакала, не прослезилась, а в голос зарыдала. От отчаяния.

Где мне найти выход? Что делать?

Ощущение полной беспомощности добивало. Ведь я буквально не могу ничего. Абсолютно ничего. И всё на свете постороннее стало казаться таким неважным и далёким. Деньги, беды, преследования и всё в мире — какая разница? Когда перед глазами что-то настолько… У меня нет подходящего прилагательного для того, чтобы объяснить, что это. Наверное, это можно лишь пережить.

В этот момент я по-настоящему поняла, как нуждаюсь в Боге.

Да вот только как это пережить? Как избавиться?

Я полностью лишилась опоры в чём-либо. Не осталось ни мыслей об искренности, о том, что так казалось правильным или слишком сложным.

Не осталось ровным счётом абсолютно ничего.

Хотелось обнять себя за плечи.

Я обречена. И это всё.

И ради этого, Бог, ты отдал свою жизнь? Ради этой грязи и мерзости? Как можешь протянуть руку такому чудовищу, как я? Свою святую и величественную руку?

Я даже в ответ ничего сделать не могу.

Что тебе нужно, Господи? Это? Неужели тебе действительно нужна такая я?

Что ж… Возьми. Правда, кроме этой грязи и бесчинства нет у меня ничего. Просто нет. И… делай что знаешь. Потому что я действительно больше не могу ничего.

Я зажмурила глаза и стала просто повторять раз за разом, как мантру:

— Прости меня… Прости, прости, прости. Прости, Господи, прости.

И в ответной тишине рождалось что-то… Непонятное. Но уже будто бы родное.

Мы приехали достаточно быстро. Я не помнила ничего из дороги. Ни людей, ни машин, ни улиц. Только ощущение тяжести и покоя одновременно.

Мне было грустно. От всего окружающего меня. А разве может быть иначе? Вряд ли.

А на время лишь временную улыбку подарил мне Эрвин. Развеял задумчивость и позволил ненадолго вырваться из тяг осознания себя такой, какая я есть.

Он подбадривал меня, и я благодарна, правда.

Эрвин оказался вовсе не таким жестоким чудовищем-циником, как я думала раньше. Не холодный, не отвратительный. Просто закрытый.

И вовсе совсем не бревно. Он тоже искренний. И тоже горит. Просто сам боится того, что обожжётся. По неизвестным мне причинам он скрывает то, какой он. Влияет ли на это его работа или какое-то пережитое горе — но глубоко в нём всё ещё скрыта искренность, любовь и переживание. А всё остальное… Может, однажды он расскажет, как и почему стал таким.

Проповедь задела меня слишком глубоко. Не только тема о доверии. Но и пример про 99 овец и одну пропавшую. Эти слова… меня накрыло. Потому что я поняла, что любви во мне не было, которой должен обладать каждый христианин. А именно — любви к Эрвину.

Бог не брезгует идти непонятно куда, в сложный путь даже ради одной потерявшейся овцы. А что, если эта овца — Эрвин? Что, если всё происходящее в моей жизни допущено лишь потому, что Бог любит Эрвина и хочет привести в свой дом обратно? Если бы не всё происходящее — пошел бы хотя бы раз в жизни Эрвин в церковь? А посмотрел бы христианский фильм? Кстати, о фильме. Он меня добил.

Я быстро поняла, почему все мои знакомые говорили, что рыдали, смотря «Страсти Христовы». Мне и самой хотелось плакать. Фильм, посвященный распятию. Я бы не продержалась в таких условиях ни единой секунды. И ведь Иисус — Бог. Он мог сказать одно слово — и пришёл бы легион ангелов и истребил бы всё человечество.

Но Он стерпел.

Ни одной ропотной мысли и ни одного возмущения. И это всё ради меня. Чтобы я могла жить и быть счастливой.

За что же Он так полюбил наш порочный мир? Смогу ли я когда-нибудь понять всю глубину этой Его стороны? Наверное, никогда. Но, смотря, как Христос терпит удар за ударом, служа человечеству в роли Спасителя, я думала о том — в чём же было Его удобство? Когда Он подумал о себе?

Иисус родился не в царских хоромах, а в яслях. В хлеву — домике для животных. Сам Бог родился среди сена и животного зловония.

Изнурительные походы ради людей. Евангелия показывают, что Иисус постоянно переходил из города в город — Галилея, Иудея, Самария. Это были десятки километров пешком под солнцем.

Он не говорил: «Я устал, пусть подождут». Он шёл туда, где должен был послужить людям.

И наконец сама Голгофа.

Знаменитая фраза:

«Отче, прости им, ибо не ведают, что творят».

Не «они поступают плохо, нужно наказать», не «мне больно, мои руки проткнуты гвоздями, а тело изнурено от жажды и изувечено побоями. Как я несчастен», а… «Прости им».

Даже тогда, когда люди смеялись над Его болью, Он думал о них.

Тогда Он думал и обо мне. О Ливи, о маме, папе… об Эрвине.

И об Эрвине Он думал тоже.

Вот то, что так меня обличило. Я не любила Эрвина, как человека. Относилась к нему как к грязи.

Когда в последний раз я искала того, чего хотел бы Эрвин? Не того, что хотела бы я, а того, чего желает душа этого человека? Когда я служила последний раз Эрвину Харрису?

И ответ прост — никогда.

Свет телефона падал на жёсткие черты лица мужчины. Он внимательно вглядывался в каждый кадр фильма и в каждую деталь. Частенько хмурился и презрительно приподнимал бровь.

Почему я так плохо к нему относилась? Неужели и вправду решила, что этот человек, которому дарована была любовь Бога, проявленная в драгоценной крови Христа, — не заслуживает и моей любви? Просто любви как к человеку.

Я так долго и наивно считала себя святой, что даже как-то удивительно. Как могла я так ослепнуть, чтобы превозносить себя над ним только потому, что в чём-то реакции Эрвина и поступки были нехороши.

Лицемерка… Вынула бы сначала бревно из своего глаза, а затем только из глаза ближнего достала бы сучок.

Что-то в районе сердца сжалось от мысли, что Эрвин остался в моей жизни добровольно, несмотря на то, какой грязью и каким отвратительным отношением я покрывала его доброту. Пусть и доброту, проявленную вместе с агрессией.

Мне есть чему поучиться у Эрвина. Он с самого начала не взлюбил меня, но всё равно учил вести бизнес и ни разу не старался обманывать. Он не любил меня, но всё равно остался рядом, когда понял, что меня преследуют.

Знаю, что быть христианином — не значит быть идеальным. И в том, что в чём-то я могу быть так греховна, нет ничего удивительного. Но укол совести всё равно прошёлся по сердцу, которое тут же отозвалось глубоким сожалением.

Как же, Бог, ты можешь любить меня такой? Если теперь это даётся сложно даже мне.

А может, и не может? Может, вот та причина, по которой я перестала чувствовать любовь Бога?

Сомнения добавили груза на мои уже осунувшиеся плечи.

А бремя-то всё растёт и растёт. А я всё больше нуждалась в свободе… Нет. Не от контроля Эрвина, не от преследователя. А от себя.

Но, приобняв себя за плечи и склонив голову, смотря фильм… Он уже близился к концу. Христос умирал. И мне было жаль.

Можно ли сосчитать, сколько раз за этот вечер пролетело в моей голове слово «жаль»?

И ведь я сопричастна этому распятию. За меня в том числе это всё пришлось Ему пережить.

По щеке прокатилась слеза.

Господи, почему? Неужели не мог бы Ты создать себе новых людей, а нас оставить во смерти своих грехов? Это было бы справедливо. Мы согрешили — мы и платим. Почему же платишь Ты? Зачем? Зачем Ты идёшь на такое ради каких-то людей?

Ты же Бог. Одно слово Твоё — и будет исполнено. От одного дыхания Твоего появилась жизнь. Сколько бы ещё достойных существ Ты мог создать во славу Свою. Но Ты пришёл к упавшим и отдал за них свою жизнь. Сделал всё, чтобы они могли подняться.

Почему? Любовь?

Знаю, что любовь есть Твоя суть… Но как сложно порой поверить, не чувствуя…

«Не чувствуя»?

Неожиданно для самой себя мне стало смешно.

Фильм закончился. Эрвин повернулся ко мне.

А я просто рассмеялась сквозь слёзы. Брови Эрвина взлетели вверх, пока я безудержно горько смеялась своей абсурдности.

Почему я всё время ищу Бога в чувствах? В том ли любовь Его проявилась? Как смею я сомневаться в том, как Бог полюбил меня, после того как Он пережил всё это? Избиение, издевательства и такую жуткую смерть… Сам Бог.

Смею ли искать подтверждение Божьей любви ко мне в чувствах, когда Он доказал всё вот так?

И после этой мысли мне вдруг стало как-то… легче.

Он хочет, чтоб я становилась лучше, это правда. Он не станет закрывать глаза на мои пороки. Он направляет меня, обличает и учит. Но это вовсе не значит, что Он меня не принимает.

А сейчас, благодаря работе Бога надо мной — я знаю, что мне делать.

— Прости меня, Эрвин.

Глава 42.

После того вечера просмотра фильма всю ночь я лежала, ворочалась, думала… о всём, что было и что будет. О Христе и своём сердце. Внутри меня что-то будто тянулось и разрывалось одновременно. Я плакала тихо, но не совсем — скорее позволяла себе почувствовать всё. Всё, что сдерживалось, что копилось.

Слёзы уходили, сердце становилось немного легче, а тревога постепенно сходила на нет. Лёгкое освобождение и одновременно страх — вот что такое эта ночь.

Воскресенье и последующую неделю я просто наслаждалась искренним окружающим меня блаженством и счастьем. Наслаждалась близостью с Богом сквозь осознание своей греховности, Его величия и благодати. Христианские песни, на которые я перешла давным-давно, вновь заиграли новыми красками, а на духовную жизнь появилось больше сил. Восстановилась молитвенная жизнь и изучение Библии.

К слову, о воскресном собрании. Эрвин тоже пошёл, причём без споров. Более того, он просто спросил:

— Завтра во сколько выезжаем?

Не «тебе обязательно завтра ехать?» или «опять эта церковь?». И это не могло не заставить меня улыбнуться.

Я же в свою очередь стала… кое-что замечать.

А именно — стала замечать Эрвина самого, а не только то, каким он хочет казаться или каким хотела видеть его я.

Я стала замечать, как он проводит рукой по волосам, когда волнуется. Как скрещивает руки на груди, когда ему некомфортен разговор. Я увидела, как напрягается его челюсть, когда он сдерживает слова. Как задерживает дыхание перед тем, как сказать что-то честное. Как делает едва уловимую паузу, если вопрос задевает его слишком глубоко.

Иногда он постукивает пальцами по столу, когда думает.

Я стала не пропускать мимо те моменты, когда он просто подвигает мне стул или подаёт то, что я хотела взять. И дело тут не в самой помощи. А в том, что он замечал, что мне нужно, без слов.

Эрвин Харрис был внимательным.

Раньше я рассматривала эту грань его характера только отрицательно, смотря, как он использует это против других людей. Когда же он стал использовать это, чтобы позаботиться обо мне — сердце не могло не таять.

Он помнил мелочи. Замечал их. Я не понимаю, как раньше не оценила тот факт, что на первой деловой встрече с Фелтоном — мне достаточно было просто глотать кофе маленькими глотками, чтобы он понял: кофе мне больше не предлагать. И после этого покупал горячий шоколад.

Я стала замечать едва уловимую, но мягкость. Спрятанную ли под годами тяжёлой жизни или собственных выборов — но нежность.

В тёплой искренней улыбке, которая иногда стала проскальзывать при наших маленьких перепалках.

Странно даже как-то видеть её. Не зловещую ухмылку, которую можно истолковать сотней способов, и каждый будет кричать: «Ну всё, конец». А улыбку, на которую хочется ответить взаимной.

Конечно, Эрвин не перестал быть собой. Он всё так же грубит, иногда подбирает не самые безобидные выражения. Порой проскальзывает у него словечко вроде «дура» или «идиотка». Порой с ним сложно. Он упрям, саркастичен и даже немного высокомерен. До него сложно достучаться. Сложно объяснить позицию, с которой он не согласен.

А ещё он меня безумно раздражает, несмотря на то, что сам очень изменился в последнее время. Но тем не менее мы нашли один способ общения. Через наши обмены колкостями. И в этих перепалках тоже есть множество… прекрасного. Эрвину сложно раскрываться перед людьми — это было понятно с самого начала. А через шутки и колкости ему легче. И даже иногда, подставив себя под очередной укол, испытывая жуткую неловкость и досаду, — не так обидно, когда в разговоре видишь другого Эрвина. Не холодного, отстранённого, расчётливого бизнесмена Эрвина Харриса. А его.

Эра, который доволен своей шуткой.

Эра, который оценил ответный удар.

Эрвина, который впервые не так серьёзен, сколько просто наслаждается.

Одним из таких моментов перепалок было утро среды. И это было до вырванных волос обидно. Но вряд ли я смогу забыть когда-нибудь то тепло, которое в итоге проскальзывало в его голосе, мимике и жестах. Пусть я и получила новое, немного обидное прозвище.

Люди прошлых веков перед сном вставляли в свечу булавку — на определённом расстоянии от фитиля. Поскольку свеча горела с более-менее равномерной скоростью, рассчитать время было несложно. Когда пламя доходило до булавки, та выпадала, ударялась о металлический подсвечник, и звона было достаточно, чтобы разбудить даже самого крепкого соню.

А мой чудесный будильник, поставленный на полную громкость, с воющей сиреной и имитацией сигнализации, — не смог разбудить меня.

Проще говоря, я проспала.

Металась по квартире, бегая из ванной в спальню и обратно раз за разом. Сначала забыла щётку с зубной пастой. Затем вернулась за полотенцем. А в этот раз пришлось возвращаться за различной уходовой косметикой.

Эрвин должен был прийти с минуты на минуту.

А я только-только встала.

Не накрашенная, не поевшая и совсем не готовая к новым приключениям, коих теперь в моей жизни, к сожалению или счастью, было немало.

Я уже бежала по коридору, как услышала звонок в дверь.

Вымученно простонав, я развернулась и пошла открывать, придумывая на ходу, что скажу.