Два выстрела

Боялся того, что Адель не вписывается в рамки моего восприятия и своим совершенно отличающимся мировосприятием… Боялся того, что, смотря на неё саму, почему-то я начал тянуться не только к ней самой, но и к тому, чем она живёт.

Я не то, чтобы перестал стил верующим. Но я уже не могу считать, что Бог жестокий и оставил людей во зле, забыв о них и не сделав ничего, чтобы исправить хоть какой-то ужас, творившийся в мире. И как же, чёрт возьми, из-за Адель меня снова стала интересовать эта тема.

Мне становилось всё более и более интересно, на чём построена эта религия. Я многое знал. Я всегда немало читал. Любил изучать высказывания критиков, работы людей. Но мои знания, судя по всему, слишком поверхностны. Начиная от уверенности Адель в своей вере, заканчивая трактовкой пастора из церкви о доверии. Мне бы в голову не пришло, что в христианстве всё обстоит так интимно между человеком и Богом. Что Бог выстраивает такую близость со своими творениями, а не просто выдаёт сводок правил. Сейчас мне захотелось закрыть пробелы моего мировоззрения, как представителя пока ещё атеизма.

Но я боялся появляющегося желания. Мне становилось всё меньше всё равно.

А также боялся и за Адель. Что с ней что-то случится. И если вдруг она во мне разочаруется, подумает, что я предам её, что оставлю. И во мне оказалось слишком много страхов. Из-за этого я пытался вечно всё контролировать.

Но вопрос в том, как это исправить. И если я не буду бояться за Адель и за неё саму, что откроются две дороги. Первая — к равнодушию и уходу из её жизни. А вторая…

— Ты когда-нибудь кого-нибудь любил кого-то? — спросила у меня неожиданно Адель.

— А ты любила? — я усмехнулся, естественно, не собираясь отвечать.

Какие-то у нас очень откровенные разговоры в сегодняшний вечер.

— Я первая спросила, — возмутилась девушка, но я промолчал, проходя в гостиную.

Глупо как-то. Я не привык обсуждать с кем-то свои эмоции и чувства.

Ади, поняв, что отвечать я не собираюсь, решила ответить на мой вопрос.

— Знаешь, раньше думала, что люблю всех, кто бы ни стоял передо мной. Что это такая черта моего характера. Но, я, кажется, ошибалась. Любовь — это не просто черта характера. Любовь — это не так просто.

Девушка пожала плечами. А затем направилась к спальне, вероятно, переодеться.

Я откинул голову на спинку дивана и мысленно решил ответить на вопрос Адель. Хотя бы самому себе. Довольно бежать от себя самого. Я взрослый мужчина… В конце концов.

Любил ли кого-нибудь?

Я любил маму. Она была светлым человеком. Доброй и нежной. Всегда относилась ко мне как к своему сокровищу. Бесценному и безусловно любимому.

Ещё я любил отца. За его силу и могущество. За то, как он горел внутри. Он был моим примером и идеалом.

Я любил Эмили. Мы росли вместе и переживали всё тоже вместе. Она мне как сестра...

Но любил ли я кого-нибудь как не семью, а как человека, с которым бы хотел связать свою жизнь? Конечно, Адель не об этом, но, впервые услышав вопрос без дальнейших пояснений, я подумал именно об этой любви. Я всегда рассматривал отношения как фиктивный союз для общей выгоды. Но что, если за последнее время я изменился больше, чем думал?

Поток моих мыслей оборвали далёкие и тихие шаги. Адель возвращалась.

— Я предлагаю посмотреть какой-нибудь фильм! — заходя в гостиную, предложила девушка.

Я поднял глаза, смотря на неё. Ади успела переодеться в чёрные штаны и в чёрную футболку.

— Я не против, — согласился я.

Адель уселась рядом на диване и взяла пульт.

— Что будем смотреть? Ты, наверное, любишь боевики и...

— Выбирай, что хочешь, — перебил я Адель.

Не привык, чтобы кто-то задумывался о моих предпочтениях. Тем более вряд ли Адель понравится что-то из моего вкуса.

— Ты уверен, что хочешь именно этого? — Адель приподняла одну бровь и прищурила глаза. Это выглядело немного комично, и я усмехнулся, откинувшись на спинку дивана.

— Что ж... хорошо, — протянула Берни, когда поняла, что моё молчание — знак согласия. — Но ты сам предложил. Будем смотреть «Страсти Христовы».

Улыбка Адель и мой вымученный стон.

Я пожалел, что повёл себя как джентльмен.

— Я давно хотела посмотреть этот фильм. Говорят, все рыдают, смотря его.

— Тебе слёз в реальной жизни мало? — закатил я глаза, качая головой. — Что вы вообще находите в этом Христе? — уже себе под нос буркнул я, выхватил пульт и стал искать этот несчастный фильм в интернете.

— Вообще-то многое! — возразила Адель. Она встала с дивана и стала расхаживать взад-вперёд. — Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную! Понимаешь? Бог так сильно полюбил своё творение, что решил умереть, чтобы забрать на себя наказание за наши грехи. Сам Иисус умер за людей. Это как если бы, например, ты умер, не сделав ничего плохого, за промах уборщицы, чтобы искупить её грехи. Не хочу принижать, конечно, уборщицу, но просто… Что ты делаешь?

Адель резко остановилась, смотря на меня.

Я нарочито сделал удивлённое лицо, махнул рукой, продолжая дёргать пульт и направляя его на девушку — нажимать на кнопки.

— Ну как же что... Пытаюсь пропустить рекламу, — ответил так, чтобы мой ответ был само собой разумеющимся.

Адель возмущённо схватила подушку и кинула в меня, я легко поймал её и рассмеялся.

— Козёл! — сердито кинула она и села на диван, отвернувшись.

Я не мог прекратить смеяться, смотря на её реакцию.

Она повернулась и приподняла бровь, смотря на меня, повторила:

— Говорю же — К-О-З-Е-Л, — последнее слово она протянула по слогам, а затем выхватила пульт и стала сама искать нужный фильм.

Я быстро успокоился и, закинув руки за голову, расслабленно стал ждать.

Мы оба немного расслабились. Маленький спор разрядил обстановку.

Через пару минут начался фильм. Надеюсь, я засну достаточно быстро.

На чёрном экране появились молнии. За чертой чего-то глаз, подозреваю, — самого Христа, нарисованного на жёлтой бумаге, своим видом напоминающей на пергамент.

А затем закадровый голос произнёс: «Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились. Исаия 53:5».

Стих из Библии.

Титры прошли, и начался сам фильм. Итак — всё начинается с ночи и луны в небе. Сад, окутанный туманом. А там стоял мужчина. Его била крупная дрожь. Он шептал дрожащими губами что-то, устремляя взор в небо. И, судя по всему, ему было очень страшно.

Вероятно, это ночь в Гефсиманском саду. Ночь молитвы Христа за три дня до его смерти. Помню, у Христа тогда шёл «кровавый пот». Я читал где-то, что это гематидроз — редкое патологическое состояние, при котором пот смешивается с кровью, выделяясь через неповреждённую кожу. Это происходит из-за высокого давления или стресса, вызывающих диапедез эритроцитов из капилляров в протоки потовых желёз. Состояние связано с психогенными факторами, диэнцефальными расстройствами или истерией.

Я поёжился и сел прямо, закинув ногу на ногу.

— Тридцать? — в следующем отрывке спросил старец, одетый в нечто похожее на чёрное платье с различными религиозными атрибутами. В его окружении стояли воины и люди с похожим ему одеянием.

— Тридцать, Иуда? — снова спросил он, обращаясь к какому-то мужчине, стоящему перед ним.

Иуда — один из 12 учеников Христа. Что ж, ясно. Сцена с предательством.

— Таков был договор между мной и тобой?

— Да, — без колебаний ответил Иуда. И сразу после того, как на пол, как собаке, ему кинули мешок с монетами, он повёл их в сад. Туда, где его «равви» молился, ожидая своей участи.

И будь я Христом — наверное, я бы просто послал всех и вернулся к себе на небо.

С начала фильма прошло всего 5 минут. А если верить дорожке проигрывателя внизу, фильм будет длиться целых два часа. И кажется, я понял, почему, по словам Адель, «все рыдали». Этот фильм посвящён не жизни Иисуса Христа, какие снимают обычно. Это два часа просмотра зверских пыток и убийства исторического деятеля — Иисуса.

Глава 39.

Эрвин.

Это было чрезмерно.

Именно это слово — чрезмерно.

За два часа экран вылил столько крови и унижения, что это перестало быть искусством и стало демонстрацией боли ради боли. Я видел достаточно - и в новостях, и в жизни. Но даже мне смотреть на это было… неприятно.

Его били. Системно. Методично. Плевали. Смеялись. Провоцировали.

И он молчал. Вот это раздражало больше всего. Любой человек в какой-то момент начинает защищаться. Это инстинкт. Ответная агрессия. Попытка выжить. А он — нет. Либо безумец. Либо фанатик. Либо… что-то третье. И именно это «третье» мне не нравилось.

В те времена Иудея находилась под оккупацией Рима, насколько я знаю, а ее префектом был Понтий Пилат. Судя Христа, он не нашел в этом человеке состава преступления.

Это тоже было странным.

Перед ним стоял избытый и оплеванный человек, едва живой. И это было сделано по пути в суд. Не достойное ли наказание уже понес человек?

Народу было мало.

И даже когда Пилат предложил отпустить в честь праздника пасхи либо Иисуса, называемого царем иудейским, или убийцу, называемого Вараввой — они бывали Варавву. Этот убийца радовался, когда его отпустили, улыбался, дразнил римских воинов, а затем его взгляд метнулся в сторону избитого Иисуса. И этот взгляд… Я не хочу это признавать, не хочу даже думать о том, что мне это как-то откликается и я в жизни никому об этом не скажу, но… Этот взгляд Иисуса. Даже не знаю, что сказать. Но во мне что-то в очередной раз перевернулось. У Иисуса в этом моменте фильма были волосы спутаны, один глаз было вообще не видно, он так распух, что вероятно, Христос не мог его открыть, на лбу была кровь и царапины, на шее цепь, но смотрел Он так, будто… Христос смотрел на Варавву так, будто видел его насквозь - всю его грязь, всю его испорченность, все его грехи, - и, знал всё это, но я не заметил жалости и призрения. А что-то вроде, как же это слово... любви?

Я не могу объяснить того, что почувствовал, но в этот момент я будто сам стал Вараввой. И отвернулся, уже спустя пару мгновений этой сцены, но перед глазами все равно стоял образ Христа.

Как же это странно…

На вопрос - что делать с Иисусом, народ завопил: "Распни его".

Никакой аргументации, никакого анализа. Просто эффект толпы. И как бы Пилат не призвал народ к разумению - они были ослеплены. И только кричали "распни Его". Приговор - Бичевание и распятие.

И на этот фрагмент режиссер видимо решил обратить особое внимание. Порой мне казалось, что следующий удар будет нанесен мне, и я сам прочувствую то, что было по ту сторону экрана.

Толпы людей вокруг. Его мать - рыдающая по сыну. И воины с розгами.

Удар.

Удар.

Удар.

Смех воина, замахивающегося розгами и другими орудиями пыток. Голые ребра, разодранное до мяса тело и кровь. Много крови.

Я отвернулся, когда воин взял какое-то приспособление, которым, по сути, выдрал кусок плоти из тела Иисуса, чтоб посмотреть на реакцию Адель: не начнется ли у нее случайно приступ истерики. Все-таки она довольно эмпатична.

Но Адель лишь дрогнула и продолжила смотреть широко раскрытыми глазами на происходящее, сцепив пальцы.

Убедившись, что она в более-менее нормальном состоянии, я снова повернулся к экрану.

Следующее испытание. Иисуса, еле ходящего, заставили взять крест, который, наверное, весил не меньше ста пятидесяти килограммов. И он нёс. Нёс. Нёс. Нёс. А когда упал - заставили помочь ему другого человека. И они несли крест вместе до самой Голгофы, где ему просто наживую пробили руки гвоздями. А затем ноги, чтоб пригвоздить ко кресту. И подвесили в воздухе, прибив над головой табличку с надписью: «Царь Иудейский» - на трёх языках.

И он висел. Истекал кровью.

И говорил: «Прости им, ибо не ведают, что творят».

Это так глупо. Зачем просить прощения за тех, кто тебя убивает?

Иисус испустил дух. А в храме Иерусалима разорвался занавес, отделявший Святыню. Должно быть, это было чем-то важным и символичным.

Фильм закончился тем, что Иисус воскрес.

Два часа прошли в напряжении и ужасе перед страшными картинами. И когда начались титры, я снова повернулся к Адель.

Каково ей сейчас? Учитывая, что она любит Распятого?

Я был готов увидеть самую искривленную версию ее лица, полную боли и сожаления. Но когда я сфокусировал взгляд на лице Адель…Она улыбалась. Улыбалась, чёрт возьми. С её губ сорвался нервный смешок. Затем ещё один. А потом она закрыла лицо руками и рассмеялась сквозь слёзы. Я в оцепенении смотрел на неё, не понимая, что вообще происходит. Когда девушка наконец успокоилась, я не смог промолчать:

— Я… правильно понимаю? Я атеист. И сижу сейчас в смешанных и абсолютно не положительных чувствах от увиденного. А ты — христианка — сидишь и смеёшься?

— Я от счастья, — улыбаясь и вытирая слёзы, произнесла Адель.

Мой рот непроизвольно приоткрылся.

«Счастья»? После двух часов казни?

— Чего?

— Я… поняла кое-что.

— Что?

— Он… меня любит. Да. Любит.

И снова смех.

Я медленно отвернулся, не зная, как реагировать. Может, у неё всё-таки истерика? Они ведь проявляются по-разному.

Ладно, у верующих свои странности, должно быть…

Адель начала плакать. И я просто подпёр голову рукой и стал ждать, пока приступ эмоций пройдёт. Должно быть, я действительно чего-то не понимаю. Я человек не самый открытый, и даже будучи пораженный увиденным, остаюсь вполне в адекватном состоянии. А Адель, она другая.

— Прости меня, Эрвин, — произнесла она между всхлипов.

Я замер. Даже затаил дыхание, молчал секунду, две. Пытался осознать, точно ли услышал эти слова, или мне показалось.

— Прости, — повторила она.

Не послышалось.

Я сглотнул. Глаза забегали. Сжав кулак, я постарался взять себя в руки. Я переживал и похуже. Этот разговор не разрушит меня. Даже если сейчас меня втягивают в довольно личный диалог. Но я взрослый мужчина и способен это вытерпеть.

— За что? — тихо выдавил я из себя, стараясь сохранить сухой тон.

Адель повернулась ко мне, сев вполоборота.

— За то, как обесценивала. За то, что возносила себя над тобой, считала отбросом, а себя святой…

Я приподнял бровь. Отбросом меня называли нечасто.

— За то, что грубила и не думала о тебе, о твоём комфорте. О том, что важно тебе. Мы начали знакомство не с самой приятной ноты…

Я поймал себя на том, как жадно вслушиваюсь в каждое слово.

Почему это так важно?

— Мне нет оправдания. Я не идеальная, и знаю это. Но мне правда жаль, что из-за этого страдал ты. Ты не заслуживал такого отношения.

Если бы она знала…

Если бы она знала, как часто я оскорблял её — мысленно. Прямо я говорил, наверное, всего около одной десятой всего. И то, самое безобидное. Не говоря уже о гораздо больших моих грехах, чем обидные слова. Наверное, её слова смешны — ведь я куда хуже относился к ней. Но сейчас мне точно не до смеха. Слышать извинения Адель — такую искренность и открытость — странно. Волнующе. И маняще одновременно.

Но как я могу принимать эту искренность? Если она узнает, что я скрываю от неё с первой нашей встречи — это будет крахом всего. Нужно было сказать ей это раньше. Было бы проще. А сейчас я уже не могу. Тогда я точно её потеряю.

Но… мне тоже есть, за что извиниться.

— Я не могу обещать, но буду очень стараться научиться видеть в тебе человека и душу, — продолжала тем временем Адель. — Прости меня, Эрвин, за этот эгоизм. Прости. Прости. Прости.

Что-то внутри, слева в груди, сжалось. К горлу подступил ком. Я сжал губы, не понимая, почему они дрожат.

— Что ж, ангел… Наверное, я, возможно, тоже иногда перегибал палку. Это было, — я замолчал, подбирая слова, — неправильно с моей стороны. Постараюсь исправиться.

Эти слова дались мне тяжелее, чем любой деловой контракт.

Я не смотрел на Адель, пока говорил всё это. Было неловко. Неудобно. Слишком сложно. Я просто не привык к откровенности. Отец не любил размазывать сопли.

Краем глаза я всё же взглянул на Адель. По её щекам стекали слёзы. Она внимательно всматривалась в моё лицо, слегка склонив голову.

— Эрвин… — тихо позвала Адель.

Я медленно повернулся к ней.

В её глазах будто тлели искры. Возможно, это был лишь эффект освещения и влажности, но это завораживало.

Что со мной вообще происходит?

А глаза у неё — яркие, голубые.

— Это что, извинения? — Адель улыбнулась.

Я закатил глаза, чувствуя себя максимально низко, будто мою гордость покромсали.

— Эй. Я это очень ценю, — ткнув меня в плечо, произнесла Адель. — Не дуйся, прости. Тебе не идет. Мне просто как-то неловко.

— Я не дуюсь, — тут же отреагировал я, нахмурившись. — Как ты вообще смогла сопоставить слова «Эрвин Харрис» и «дуться».

Адель рассмеялась.

Мои скулы сами собой напряглись, будто под кожей была сталь. А затем я провел рукой по шее, будто там была петля.

Петля этой идиотской эмоциональной близости.

— Я, наверное, тоже ценю твои слова, — все же выдавил из себя.

Когда уже можно будет просто сбежать из этой квартиры? От этих странных чувств. Лучше бы не приходил, а сразу к себе пошел.

Это слишком сложно.

И мне кажется, такой человек, как я, не должен соприкасаться с такими вещами.

— Эр… — Адель выпрямилась и вытерла слёзы. — Это всё очень мило и трогательно, конечно. И раз уж у нас вечер откровенности, я хочу поговорить. Я давно об этом думала.

Я приподнял бровь, не произнося ни слова. Адель вобрала в себя воздух, явно готовясь к тому, что хочет сказать. А затем на выдохе произнесла:

— Я тоже хочу участвовать. В расследовании. Я устала сидеть в стороне и ждать, пока всё решат за меня. Я хочу помогать.

Вот оно что.

Я медленно выдохнул, чтоб выиграть хотя бы пару секунд.

— А на что ты мне в этом? — спросил я, запоздало понимая, что формулировка звучит жёстко.

Она не обиделась. Только чуть напряглась.

— Я не хочу быть бесполезной.

Тишина повисла между нами. Я наклонился вперед, положив локти на колени, и скрестив руки замочком, смотря вперед.

Рационально — это плохая идея. Эмоционально — ещё хуже. Опасно. Непредсказуемо. Нелогично.

— Помогать — понятие растяжимое. Уточни, в чем именно твоя просьба. В целом «не мешать» уже отличная помощь, ну это так, для справки.

— Просто хотя бы быть рядом, — развела Адель руками.

— Мне, конечно, льстит тот факт, что мое общество тебе так приятно, — послышался возмущенный выдох, и я силой воли не дал себе ухмыльнутся, — но «быть рядом» не гарант помощи, а скорее наоборот.

— Я не буду тебе мешать, обещаю. Просто я не хочу, чтоб меня все спасали, а я при этом — не буду ничего делать. Тебе самому-то не надоело возиться со мной?

— Я уже свыкся, спасибо, потерплю твою персону, — хмыкнул.

— Просто, ты не знаешь меня так хорошо…

Я приподнял бровь и взглянул на неё. Потому что я, черт возьми, знал уже очень хорошо. Даже слишком.

— Ну точнее, да, мы уже неплохо узнали друг друга, но ты плохо знаешь мою жизнь. Факты о моем подростковом возрасте, кто мои друзья и враги.

— Я думал, у тебя нет друзей, — используя все свои актерские данные, я продемонстрировал удивление.

Адель нахмурилась и покачала головой.

— Кто бы говорил, ваше бревнейшество. Напомни, сколько друзей у тебя, — сощурившись, перевела стрелки Адель.

— Ауч, 1:1, — признал я.

Она улыбнулась.

— Так к чему ты?

— К тому, что, если вдруг преследователь связан не с бизнесом, как полагаешь ты, а с моей личной жизнью — ты не сможешь найти ответы. И я могу заняться этой частью. Переспрашивать друзей, посмотреть бумаги дома и все такое. А ты продолжишь исследование своими методами.

Я долго всматривался в лицо Адель, обдумывая её предложение. И это логичный ход. Другая проблема в том, что я не хочу, чтоб она сталкивалась с чем-то подобным.

— Вдруг это мой бывший одноклассник, которому я отказала в отношениях классе в 9, решил отыграться, — пожала Адель плечами, вероятно, уже начав чувствовать неловкость из-за моего молчания.

Она права, как бы не хотелось это признавать. Поэтому…

— Хорошо, можешь этим заняться.

Её брови взлетели вверх.

Я сам едва не усмехнулся.

— Ура, — пропищала Адель и замахала в порыве радости кулаками.

Было бы чему радоваться.

— Слава Богу! — произнесла она.

— Богу? — хмыкнул я.

— И тебе спасибо.

— И даже не слава? — приподнял я бровь.

— Обойдешься, — сказала мне Адель и послала издевательский воздушный поцелуй.

Я закатил глаза и встал.

— Я пойду, Ади. Спокойной ночи.

— И тебе, — ответила Адель, а затем я захлопнул дверь её квартиры, направляясь к своей. Нужно было поработать.

Деревянный стол на кухне. Приглушенный свет. Компьютер. Удобный стул. Идеально.

С появлением Адель в моей жизни — времени осталось всё меньше. Выезжать в офис стало проблематично, потому что я почти всё время вынужден быть рядом. Не то, чтобы это прям обязательно, пока мы находимся в квартире, ведь об этом месте знаем только мы. Но я все равно старался не отлучаться надолго. Поэтому отрабатывать приходилось ночью. Слава Богу, сейчас век технологий, и работать частично удалённо, частично — очно, стало вполне возможно. Аннет просто присылала мне отчёты, документы и…

Мои пальцы замерли над клавиатурой, когда я осознал, какая фраза пролетела в моей голове.

«Слава Богу».

Я откинулся на спинку стула, уперев подбородок в кулак.

Серьёзно, Эрвин? «Слава Богу»?

Общение с Адель влияло на меня всё-таки сильнее, чем я думал. Я уже начал перенимать её слова. Да ещё какие. Как иронично.

И всё же, в чём же ей так нравится этот Бог? Почему же она так сильно любит Его, что даже готова пренебречь своей жизнью ради того, чтобы просто побывать в церкви? Это глупо. Но… довольно интересно.

Если Ади готова терпеть дискомфорт, как и упомянутые ею христиане во время гонений, значит вера всё-таки очень важна для них. Но что делает религию столь ценной в их глазах? Даже ценнее самих себя.

Это заслуживает внимания, как фактор психологического анализа. Может, все-таки стоит узнать больше? Может, есть какие-то тексты, истории, философия, которые объясняют это чувство?

Мой разум требовал объяснения. До чего ты дошёл, Эрвин…

Да я уже сам не понимаю, во что верю. Говорю: «Бога нет», но все время анализирую Его поступки и говорю о Нем так, словно Бог все-таки есть. Отлично, новое противоречие внутри.

Недолго думая, я открыл вкладку браузера и забил в поисковик: «Суть христианского Бога. Смысл прихода Иисуса Христа и Его страданий».

Почему я вообще раньше не интересовался тем, как видят религии другие люди? Всегда был сосредоточен только на своём мнении, хотя если брать любую другую точку тему, я всегда просматривал какие-нибудь работы критиков и аргументы других людей двух сторон. Но всё, что я на самом деле смотрел по христианству — это опровержения. Я сам понимал, что чаще аргументы были достаточно слабы. Но всегда читал лишь работы атеистов.

Но я никогда не рассматривал статьи от людей — представителей течения христианства. И это было глупо и необъективно с моей стороны. Ведь на суде никогда не выслушивают только обвинителей. Адвокаты также имеют право голоса. Тут должно быть так же.

Интересно, что я погряз в своей ненависти к христианству. Именно к нему. Мне всегда было наплевать на Будду, Зевса и всех остальных богов. Всегда один вопрос: почему Бог, именно христианский Бог, допустил страдание?

Возможно, это тоже слабо. Ведь во многом такой принцип обвинения мог строиться на географическом расположении культур и религий.

Но тем не менее, я нажимаю на значок лупы, отправляя запрос в поисковик. Мой взгляд упал на высветившиеся ссылки, и я тыкнул кнопкой мыши на первую попавшуюся. Я прочёл:

«Ты всё неправильно понял».

Глава 40.

«Ты всё неправильно понял.»

Мы привыкли обвинять Бога во всех своих бедах.

Началась война - как Бог мог допустить такое? Ребёнок заболел раком - в чём он виноват, где же справедливость, Господи? Кругом зло. Где же Бог? Неужели Ему всё равно?

Стоит случиться трагедии - и первый вопрос звучит не к человеку, не к обществу, не к нам самим. Он звучит к Небу.

Мы смотрим на разрушенные дома, на слёзы матерей, на боль невинных - и внутри поднимается протест:

«Если Ты всемогущ - почему не остановил? Если Ты благ - почему допустил?»

Из тех же мыслей порой в сердце человека рождается ненависть к Богу, прикрытая маской атеизма. Но давайте посмотрим с другой стороны.