Два выстрела

Мой крик потонул в шуме бури. Я задыхался, глотая дождевые капли вместе со слезами, хлынувшими из глаз. Я выл на этой опушке как рванный раненный в грудь, истекающий кровью, дикий зверь.

И в этот момент небо над опушкой раскололось: вспыхнула ослепительна, огромная, ветвистая молния, что превратила на мгновение эту черную ночь в мертво-белый день, выхватив из тьмы каждую капельку воды. А затем, всего через пару мгновений над моей головой прогремел оглушительный, раскатистый гром, так, что по ощущениям сама земля дрогнула от напора могущества природного явления.

Звуковой удар с такой силой впечатался ко мне в грудь, что дыхание пресеклось, а минувшая вспышка света выжгла зрение на несколько мгновений. Я осекся на полуслове, перестав кричать.

Это был не просто гром. Это была нечеловеческая, колоссальная, непостижимая и первозданная мощь. Мне показалось, что само небо вдруг склонилось надо мной, над этой забытой всеми опушкой леса и ответило — грандиозным диким гневом стихии, перед которым меркло все — влияние отца, мои деньги и гордость, даже безумие Равьена. Я всегда боялся последнего и чувствовал необъяснимый трепет, но по сравнению с этой мощью — сумасшествие Равьена показалось смешным и далеким, далеким и еще раз — далеким от реальной силы и могущества.

От чего-то стало страшно.

Страшно быть с Этой Мощью в разладе. Быть в войне с Творцом. Что бы ты не пытался сделать — все равно проиграешь с огромным отрывом.

Ощущение же того, что прямо сейчас Творец всего существующего обратил взор к одному ко мне и окружил столь маленького по сравнению даже с нашей планетой, не то, что с целой вселенной, заставило меня сглотнуть и опустить руки.

Он смотрит. Он видит. Он отвечает.

Да разве нет ли у Бога других дел, чтоб обращать Свое внимание на того, кто в забытом всеми лесу кричит какие-то претензии, когда ведь и снова сам довел все до краха?

Адель ушла, потому что я повел себя ужасно. Потому что я скрывал от нее нечто важное. Потому что я врал. И кто-кто, а Бог, думаю, это отлично знает. Но почему-то не выключает меня в усталости от моей бесконечном неблагодарном грешном крике. Нет… Он продолжает смотреть. Он рядом. И, возможно, это я не понимаю, что Он говорит.

И то, что он терпеливо ждет — милость?..

Присутствие Бога продолжало сбивать меня с толку. Он ведь сосчитал волосы на моей голове. Каждый порок моего сердца знает. И куда от Него сбежать? Взойду ли на небо — Он там. Сойду ли в преисподнюю — и там Он.

А я…

— Я, — хрипящим от крика минутной давности, произнес я.

Слава давались с огромным трудом и дикой болью. Но и молчать я не мог. Больше не мог. Хватит с меня побегов, пора уже встретится со своими страхами и реальностью лицом к лицу, не обманывая самого себя.

— Я — мразь, Господи, — честно сказал я, и уже больше не решался смотреть на небо.

Грома больше не было. Ветер словно бы в одно мгновение тоже перестал со смертельной силой бить по плечам и груди, успокоившись. Лишь частые и большие капли дождя облепили кожу и стучали по земле рядом, но будто замедлились.

— Я всю жизнь только и делал, что лгал, обманывал, манипулировал и приносил вред людям, — с каждым словом говорить становилось все легче и легче, не смотря на паузы между каждым словом в начале. Было странно говорить все это вслух, пока я был один, а вокруг ни души. Но еще раз — Он тут. Он слышит. А потому я продолжал: — Когда они со слезами просили меня одуматься и не поступать жестоко — я не обращал внимания. Я всегда был равнодушен. Шел по головам, возомнил себя умнее, совершеннее всех остальных и смотрел свысока на каждого. Я возомнил себя хозяином жизни, а сам просто самовлюбленное и эгоистичное чудовище, уничтожающее все, к чему прикасается. Я сам сначала превратил веру Адель в мишень для насмешек, а потом построил все на лжи и скрывании. И все это — результат моей гнилой натуры. Так уж вышло.

Я качнулся и с колен пересел на сырую грязную землю. А на колени положил локти, проведя ладонью по лицу, вытирая слезы и капли дождя. Стоять на коленях было уже больно физически.

— Я заслужил все это. Отвращение в ее глазах — заслужил. Потерю Адель — заслужил. Твоего равнодушия — тоже. Правда Ты все равно тут. И ада твоего я тоже тысячу раз заслужил. Ничего хорошего в этот мир я не принес. Только одно зло. Справедливее бы было уничтожить меня, чтоб я не допускал боль, с Твоей стороны.

Внутри все сжалось. Я сутулился, и перестал корчиться лицом. На небо все также не решался посмотреть. Горло пронзила острая боль, а внутри напротив образовалась огромная пустота.

Но одна простая и тошнотворно, мучительно правдивая мысль среди всей этой безысходности все-таки прорезалась: Я не хочу умирать. Я хочу жить.

Не знаю, сколько я так просидел, смотря вперед, положив подбородок на скрещенные на коленях руки, обмякши — час, два или даже больше, но дождь успел полностью пройти, а на небе наступил рассвет, помечая все своими золотистыми пятнами.

Уходить мне не хотелось больше всего в жизни. Просидеть бы так на этой опушке где-нибудь вечность, растворившись в необъяснимо тяжелом, болезненном, но покое. Остановить бы время и забыться. Так блаженно и хорошо, свободно, как сейчас мне не было никогда в жизни, хотя и разрывалось все от боли и понимания того, сколько же я потерял в эту ночь своими же действиями.

Но вставать нужно и возвращаться. Не менее еще нескольких часов, я старался уговорить себя встать и пойти обратно к дому. Но в итоге так и не пошевелился до самого восхода солнца. Не знаю, сколько бы еще так все замирало внутри меня, но, когда уже вся природа проснулась, неожиданно появившийся из-за спины заяц пробежал мимо, обогнув меня, и выдернул меня из оцепенения. Но как только маленькое животное скрылось за рядом стволов деревьев, напомнив, что время — не вода, которая тоже проносилась ручейком скрывалась за лесом, следуя своему пути, а не стоя на месте, я взял себя в руки и рывком, немного качаясь от усталости, физической и моральной, встал. Ветер тут же встретил меня, словно погладив по щеке.

— Ну что, Мужик, — прокашлявшись, и, испытывая жуткую неловкость, я все-таки взглянул на это бескрайнее небо и сказал, кусая губы в паузах. — Делай со мной что уже хочешь.

Нужно сказать это… Как это странно, но нужно сказать.

Ветер снова легко прошелся по коже на моей лице, пока я рукой проводил по волосам, предавая сверхъестественно спокойствия, и на выдохе я все-таки произнес:

— Прости и спаси меня, пожалуйста.

На этих словах я опустил взгляд и размашистыми шагами, направился обратно к дому. Внутри все скомкивалось, машинально я потянулся к карману за пачкой сигарет, желая успокоиться, следуя образовавшемуся психологическому ритуалу, но достав сигарету, зажав ее между зубами, и черкнув зажигалкой, я резко остановился.

Прикрыв глаза, я вынул сигарету и бросил ее на землю. Тело тут же задрожало. Ломка.

Вот же я идиот. Зачем вообще курить начал? Предвкушаю, как тяжело теперь будет бросить это дело. Но ничего. Мы справимся. Да, Мужик?

А стоит вообще называть Бога «Мужиком»? Но как-то странно называть его «Отцом» или «Христос», «Иисус». Ладно, над этим тоже стоит подумать позже. А сейчас я должен сделать то, на решение чего покрутил бы себе у виска еще полгода назад. Это воистину невообразимо. Прийти к такому — удивительно. И как это вообще возможно. Хотя есть ли что невозможное для Бога?

Оставляя на полу воду, капающую с брюк, пиджака, я поднимался на второй этаж в кабинет отца, твердо решив во что бы то не стало напоследок хорошенько запомнить лицо Девена Харриса. Его голос, жестикуляцию, взгляд.

— Эрвин, — тут же вскочил отец с кресла и прикрыл глаза, когда я появился на пороге.

Он видимо тоже не спал, учитывая то, с какой усталостью он привалился руками ко столу. Нарочито спокойный вдох отца попытался обмануть меня и скрыть волнение.

— Ты, конечно, взрослый мальчик, сам волен выбирать, что делать, но нельзя же так. Мне на тебя не плевать, — отец поджал губы и нахмурился, разочарованно глядя на мой потрепанный внешний вид. Но мне было снова все равно, что он подумает. Я пришел попрощаться.

Вобрав в легкие воздух, я направился к человеку, ради одобрения которого прожил больше двадцати лет, и просто обнял его, вцепившись в плечи, как в последний раз. Отец не сразу опустил руки в ответ, обескураженный, но затем все-таки похлопал меня по плечу и спросил, все ли в порядке. А у меня глаза застилались слезами. Снова эти слезы. Как же я их ненавижу, как и слабость, связанную с ними. Но что поделать?

Отец, прокашлявшись, отстранился и склонил голову, безмолвно требуя объяснений. Еще пару мгновений я запоминал любящие далеко внутри меня глаза и каждую их крапинку, а затем, все-таки произнес:

— Я ухожу.

И как же естественно внутри оказалось произнести это.

— Куда? — не понял отец, сморщив лоб, а его голос был сдавлен.

Он подозрительно смотрел на меня, а я просто улыбнулся ему и покачав головой продолжил:

— Я ухожу из вашей системы наркоторговли. Я не буду этим заниматься. Отныне только честный бизнес.

Отец застыл, часто заморгав и изогнув верхнюю губу. А я пожал плечами, через мгновение уже ожидая происходящего через мгновение. Я сам пошел на это и такой реакции не глуп, и должен ждать. Отец усмехнулся, по его лицу заходили желваки, челюсть дрогнула.

— Трус, — словно пощёчину дал он мне, но этот больной укол я стерпел, прикрыв глаза и выпрямив спину. Отец же толкнул меня в плечи к выходу, повышая голос. — Трус! Заразился я смотрю ты натурой Диспари! ПРЕДАЛ-ТАКИ СЕМЬЮ! ПОШЕЛ ПРОЧЬ, ЩЕНОК, ЧТОБ ГЛАЗА МОИ ТЕБЯ НЕ ВИДЕЛИ. НИКОГДА НЕ ВОЗВАРАЩАЯСЯ!

Я развернулся и на ватных ногах, но с полной уверенностью, что наконец… наконец я все делаю правильно, направился к выходу. И даже спускавшись по лестнице я продолжал слышать упреки Девена Харриса, который теперь будет ненавидеть меня за предательство.

— НЕ ВОЗВРАЩАЙСЯ БОЛЬШЕ. ЭТО НЕ ТВОЙ ДОМ!

Да, это больше, не мой дом.

Глава 74.

Адель.

Эрвин приходил ко мне на следующий день. Сначала стучался в дверь моей квартиры, а затем стал звонить на телефон. Да, он дал мне время отдохнуть и подумать, но видеть этого человека я по-прежнему не хотела.

Я не смогу это простить. Я никогда не буду с Эрвином, что бы он ни сделал. Никогда. Я не прощу этого ему.

Он мне лгал. Лгал, зная, как важно для меня расследование. А потому я просто откинула телефон на другой конец кровати и, обняв подушку, плача, игнорировала его.

— Адель, — крикнул Эрвин, когда я не приняла десятый его звонок.

Голос Харриса был уставший и хриплый.

— Адель, я понимаю, что повел себя, как мудак. Но давай хотя бы поговорим, ладно? Ади, я не прошу тебя принимать меня, просто давай поговорим спокойно, пожалуйста, — пытался докричаться до меня в глубине квартиры он.

Но я лишь крепче сжала подушку, которую обнимала, поджав коленки и плотно сжав губы. Горькая улыбка не покидала мое лицо, пока все тело тряслось в непрекращающемся уже сколько плаче. Желудок словно бы сжался, что вызывало тошноту.

Да, уйди ты уже, Эрвин! Сколько можно орать… Видеть его не хотелось, а только остаться в одиночестве и забыть обо всем этом мире.

Почему все так? Почему именно я должна была все это переживать?

Я проревела еще три дня, сидя дома, даже не написав Ливи о том, что случилось, была не готова к тому, чтоб с кем-то вообще поделиться произошедшим. Все эти три дня кусок в горло не лез. Я только кормила Таю и иногда пила воду, которая казалась мне горькой и отвратительной.

Я пыталась вылить боль в творчество. Брала ручку и свой бордовый блокнот, но строки не приходили и все заканчивалось лишь новой порцией слез и рвущихся руками волос с головы и порванным страницами и уничтожением старых стихов. Я хватала себя за живот и скручивалась в клубок. С каждым днем чувствовала лишь большую усталость. Встать с кровати или даже перевернуться казалось невыносимо сложным, руки и ноги дрожали. Мысли кружились в голове, вновь и вновь возвращая меня в минувшие события, не давая отдохнуть.

А затем наступило воскресенье. С трудом я собралась на собрание, даже не погладив платье и не сделав нормальную прическу, и, вызвав такси, поехала к церкви. Я очень хотела скорее приехать, ведь церковь — это, наверное, единственный островок покоя для меня. Там я найду покой обязательно, там боль утихнет. Там не будет врагов… Так я думала.

Водитель, по моей просьбе, остановил меня на повороте в метрах тридцати от церкви, ведь у здания припарковаться от обилия машин было нелегко. И я уже прошла половину пути, а затем увидела то, что заставило остановиться посередине тротуара, как вкопанную. Дыхание стало поверхностным, а ладони тут же вспотели от волнения. Из-за сухости в горле пришлось сглотнуть, а желание убежать росло с геометрической прогрессией.

Из только что приехавшей черной машины вышел Эрвин. Человек, от которого я бы предпочла убегать всю жизнь. А лучше бы мы вообще никогда не встретились. Он разочаровал меня так, как не разочаровывал никто и никогда.

Харрис меня не заметил. Просто закрыл машину и, здороваясь с членами церкви, с телефоном в руках, проведя рукой по волосам, прокашлявшись, начал подниматься по ступеням. С теми самыми неуверенными шагами человека, который никогда в жизни не переступал порог Дома Божьего, но прямо сейчас шёл туда с опущенной головой.

Он что? Продолжит ходить в церковь? После того, что сделал, он пришел сюда?

В горле встал ком. Я широко раскрыла глаза в ужасе, понимая, что только что я лишилась того единственного места, где всегда чувствовала себя в безопасности.

Эрвин, пожалуйста, скажи, что ты что-то забыл в церкви, сейчас это заберешь и уедешь раз и навсегда, и оставишь мне мое место. Но нет. Прошло десять минут, я опоздала на начало собрания, а Эрвин так и не вышел.

Все внутри меня кричало: «Адель, это твой дом. Ты же любишь Бога, разве сможешь уйти? Да, там будет Эрвин, но Бог и его тоже любит. Иди, не бойся. Все будет хорошо.»

И на долю минуты я действительно поверила этому голосу внутри себя, решив, что просто сейчас сяду где-нибудь в углу, а на балкон, куда мы всегда садились с Эрвином, не пойду, чтоб не пересекаться с ним. И все бы ничего, отличный план, но как только я схватилась за дубовую ручку и раскрыла дверь, я снова застыла, не в силах пошевелиться.

Сердце бешено заколотилось, словно птица в клетке, а я сглотнула из-за сухости в горле. Брови поднялись, а глаза расширились до боли в веках. Кожу неприятно закололо, а в груди на бешеном стуком сердца почувствовалась тяжесть.

Харрис стоял почти у самого входа за ближайшим рядом стульев и, положив руки в карманы, запрокинул голову, смотря на крест и знакомую до боли надпись «Мы проповедуем Христа распятого». Он не ушел на балкон, а внимательно слушал проповедь.

В этот раз громко внутри заговорила отравленная боль: «Этот человек мне лгал. Он сын человека, из-за которого погибли мои родители. Он насмехался над твоим горем на кладбище. Он бросил меня на трассе в мороз, стараясь убить во мне веру. И теперь он стоит в доме Божьем, который любила я. Там, где я искала защиты от Эрвина самого.»

Я может быть и с радостью бы сейчас прошла в церковь и тоже смотрела на крест и слушала слова Бога, но… Как я могу? Пока тут он? Пока тут Эрвин? Пока тут тот, кого я видеть не в силах. Я не хочу его видеть, и это не изменится. А потому я сделала шаг назад.

Я должна быть с Богом, забыть про Эрвина и идти к Богу, но…

Еще один шаг назад. А затем еще один. Дверь перестала быть в моем доступе, и я отпустила ее, закрыв вход в церковь.

Я не хочу его видеть. Я не хочу его видеть. Я не хочу его видеть.

Еще несколько шагов — и вот я уже не отступаю, а бегу, вытирая рукавами слезы. Сердцу было слишком больно и обидно, чтоб стерпеть.

Я бежала, не разбирая дороги, не обращая внимания на редких прохожих, которые с удивлением провожали взглядом девушку с размазанными по щекам слезами. Ноги сами несли меня прочь от церкви, от Эрвина, от всего болезненного.

Внутри что-то надломилось. Мне стало жутко, тошнотворно стыдно перед Богом. Стыдно за то, что я оказалась настолько слабой. С каждой минутой я бежала все быстрее и быстрее. В груди появилось жжение, а в боку — резкая колющая боль. Голова закружилась, и все перед глазами поплыло, из-за чего, пробегая по парку, я не заметила ветку и упала на асфальт, вскрикнув и раздробив ладони.

С минуту я не находила в себе сил, чтоб поднять голову от рук, и продолжала реветь, не зная, что вообще делаю и куда теперь пойду. Для чего мне вообще теперь жить? Зачем?

И снова моя жизнь потеряла всякий смысл. И снова я просто умру в один из серых холодных дней с пустотой внутри, но в этот раз куда хуже. Ведь это не просто пустота, которая была всегда, а пустота, которая когда-то была наполнена, но все то — утеряно. А это в разы болезненнее, потому что ты знаешь, что может быть по-другому.

Набравшись сил и взглянув перед собой, я увидела проросшие через треснутый асфальт всорняки и лежащие среди камней маленькое черное семечко, на жизнь которому шанса уже не было. Корням некуда попасть, все либо камни — либо занято уже сорняками. Оно одиноко лежало, ожидая своей участи. Прилетит ли птица и склюет его, а может, оно просто умрет, так и не найдя себе места. Не знаю. Но что-то схожее в это мгновение я с ним точно почувствовала.