Два выстрела

Эйми Мирт

Два выстрела

Эпиграф.

«Господь отвечал Иову из бури и

сказал: кто сей, омрачающий

Промышление словами без смысла?

Препояшь ныне чресла твои, как

муж: Я буду спрашивать тебя, а ты

объясняй Мне: где был ты, когда Я

полагал основания земли?»

Иов 38:1-4"Бессмертен путь, бессмертны души,Не гаснет свет под гнётом муки.И слышен выстрел, вот, второй!Но выбор сделан быть с Тобой!"

Глава 1.

Пустота…

Я думала, всё однажды изменится. Что, если я найду хорошего парня — эта пустота исчезнет. Что, если я куплю ещё одну книгу и провалюсь в другую вселенную — пустота исчезнет. Или если я найду крутую подругу. Если успешно сдам экзамены. Если добьюсь чего-то в своём увлечении. Что если поступлю в один из лучших университетов моего города — тогда я обязательно перестану это чувствовать.

Я не могу сказать, что я несчастна. У меня всё прекрасно с самооценкой. Я не считаю себя самым ужасным человеком. У меня прекрасные отношения с родителями, я не из бедной семьи, мне всегда хватало финансов на то, что мне требовалось, и даже больше. Внимания со стороны людей я никогда не была лишена. Я была лучшей по успеваемости в классе, а затем и в университете. Я была примером для подражания, для многих — объектом восхищения. Неплохо рисовала, пела. Я могла добиться всего, чего хотела. Любое дело, что попадало мне под руку и меня интересовало в жизни, удавалось с такой лёгкостью, что многие позавидовали бы.

Мне не стоит жаловаться на жизнь. Я должна быть благодарна. Кажется, я была благословлена ещё до рождения.

Но она не проходит.

Все увлечения, все цели — они лишь временно заполняют эту невыносимую, чёртову пустоту. Некоторые вещи действительно помогают, но рано или поздно я снова сталкиваюсь с тем, что не понимаю: «Зачем?»

Я готова на всё, чтобы это изменить. Да вот только ничего не выходит. Дело не в том, что я не хочу.

Мне уже двадцать. А я так и не смогла найти выход. Я чувствовала это вчера. Год назад. Пять лет назад. В какой-то период жизни это просто появилось и не исчезает. Тенью преследует каждый день.

И это сводит меня с ума.

Я не стала утруждать себя тем, чтобы сдержать слёзы. Просто продолжила держать руль крепко, ехать по шоссе, чувствуя, как что-то мокрое сползает по щекам.

Эти слёзы стали нормой. Я не помню уже ни дня, чтобы, едва я оставалась наедине, они не появлялись на щеках, когда вновь и вновь мой мозг задаёт один-единственный вопрос: «Зачем?»

Я знаю, что далеко не все чувствуют это. Я так завидую всем тем, у кого нет отсутствующей части внутри, без которой они не могут существовать. А может, и есть, но им всё равно. Они живут, ни о чём не думая, и просто наслаждаются. А я так не могу. Я не могу жить, не зная, зачем это делать.

Но я была одной из тех, кого она выбрала. Эта пустота. Эта нужда в чём-то, чего у тебя нет.

Я не стёрла слёзы, я не моргнула, чтобы они быстрее скатились. Просто игнорировала.

А что я ещё могу сделать?

Я лишь хочу знать, зачем я живу.

Просто родиться, а затем умереть в один из серых и бессмысленных дней? А после провести вечность в земле? Просто потреблять воздух, еду и воду? Просто существовать, пока функционирует организм?

Кого-то, может, и устроит это. Но я не могу смириться с тщетностью такого бытия.

Почему я? Почему именно я должна чувствовать это?

Кто бы за это там ни отвечал, кто бы ни стоял за всем, что существует, — заберите у меня всё, что я имею в жизни, но дайте мне ответ. Ответ о смысле моей жизни.

Слёзы застилали глаза всё сильнее. Фары выхватывали из темноты пустое шоссе, а я всё продолжала ехать, не замечая ни дороги, ни времени.

Наверное, мне стоило всё же стереть слёзы. Пелена на глазах мешала смотреть на дорогу так внимательно, как следовало бы. Я слишком поздно заметила глубокую яму. Машину тряхнуло, руль вырвало из рук, и автомобиль повело в сторону. Я попыталась выровнять его, но вместо этого выскочила на встречную полосу, а прямо на меня уже неслась машина. Мой мозг лихорадочно пытался найти выход.

Хотя... А какой смысл в том, чтобы пытаться выжить?

Мысль пронеслась в голове и исчезла так же быстро, как появилась. Инстинкт самосохранения всё же победил тяготы мук души. Я прикрыла глаза, когда наконец вдавила тормоз в пол, и автомобиль остановился. Сердце билось как бешеное из-за прилива адреналина.

Всё обошлось.

Но за пределами салона уже доносились чьи-то крики. Я устало выдохнула, понимая, что, кажется, сейчас придётся несладко. И, стерев со щёк остатки влаги, открыла дверцу и вышла на морозный воздух.

— Ты чё? Не видишь, куда прёшь?! — орал черноволосый мужчина, махая руками.

Я сжала зубы, призывая себя успокоиться и не хамить в ответ. И так настроение отвратительное, а тут ещё и эта ситуация. Обычно я не самый сдержанный человек. Но здесь я решила поступить с достоинством и, игнорируя водителя, с которым столкнулась, стала набирать на телефоне номер единой службы спасения, чтобы оператор перенаправил звонок в ГИБДД.

Наверное, вождение никогда не было моим.

— ДТП с материальным ущербом, выезд на встречную полосу в запрещённом месте, пересечение сплошной... Надеюсь, не повторное? — спросил полицейский, который с напарником подъехал спустя час после происшествия.

— Повторное, — призналась я.

Когда-то уже выехала случайно на встречную полосу и попала под камеры. Без аварии, на том спасибо, но штраф заплатила. В этот раз не так повезло.

— Я, конечно, не судья, но тут лишение прав. Нанимайте адвокатов. Может, помогут.

— Да она права, видимо, купила, курица безмозглая! — крикнул озлобленный мужчина, который не мог успокоиться всё это время и бурно жестикулировал.

А мне было всё равно. Я как будто была уже не здесь. Только крики раздражали. Гнев мужчины можно понять, ведь именно по моей вине произошла авария, и только благодаря тому, что кричащий быстро среагировал и, затормозив, съехал на обочину, никто не пострадал, и мы лишь отделались касательным столкновением. Однако что-то внутри так и манило ответить на оскорбления в свой адрес.

Но в этот раз я просто выбрала тактику саркастического согласия.

— Купила-купила.

Как и ожидалось, все поняли, что сказанные мной слова — сарказм. Черноволосый аж покраснел и пошёл на меня.

Отлично. Просто замечательно.

Но, к моему счастью, один из полицейских дал знак своему напарнику не дать черноволосому подойти ко мне.

— Машинка-то такая дорогая — я догадываюсь откуда, — с желчью выплюнул мужчина, когда ему перегородили дорогу. Против полицейского он не пошёл. Кто бы сомневался.

— Да-да, именно оттуда, — улыбнулась мужчине я, хотя на самом деле машину мне подарили родители на восемнадцатилетие. Они долго копили на неё.

— Даже не скрывает.

— Конечно. А то вдруг вам придётся искать настоящие причины покупки. Это будет так тяжело для вашего мозга, ведь, судя по вашему поведению, во время аварии вы ударились головой и тронулись. А после этого лучше исключить мозговую активность, — я состроила сострадание на лице.

— Покажите, девушка, водительское удостоверение, СТС, — вмешался инспектор, покачав головой и решив закончить этот балаган.

Документы были в норме.

— Пусть всё и обошлось достаточно хорошо, сейчас мы составим протокол административного правонарушения. Окончательное решение будет вынесено судом, о дате и месте которого вас уведомят. Всё ясно?

— Да.

Ничего. Найму с родителями адвоката — и никаких прав я не лишусь.

Оформление заняло около полутора часов. Это было изматывающе. В девять вечера нас отпустили. Мужчина, и по совместительству водитель второй пострадавшей машины, успокоился, но злобно посматривал на меня. Лишь на прощание решил крикнуть:

— Эй, животное, — окликнул меня тот, когда я уже направлялась к своей машине, — держись подальше от дорог, а то в асфальт замурую.

— Что за угрозы, гражданин? — как-то даже лениво вмешался сотрудник полиции, которому, видимо, надоело выслушивать оскорбления мужчины в мой адрес. — Мне это внести в протокол? Если с госпожой Адель Берни что-нибудь случится, вы будете главным подозреваемым.

— Госпожой? Какая из неё госпожа? Шавка недоделанная! Кругом идиоты, — брюнет пнул колесо своей же машины и сплюнул.

— Не заметила, чтобы вокруг вас стояли зеркала, — парировала я и наконец села в машину, немного помятую, но работающую.

Достал.

Мужчина взорвался и стал что-то вопить, но я уже закрыла дверцу и его крики стали приглушенными, а я просто выехала на дорогу.

Хотелось уже домой. Родители ждут. Как назло, сел телефон — дозвониться, наверное, не могут. А мы простояли столько часов на морозе.

Ещё сорок минут дороги, и передо мной возвысилась многоэтажка, что я привыкла называть своим домом. Оставалось только подняться на третий этаж в уютную трёхкомнатную квартирку. Ступая по серым ступенькам, я преодолевала то один пролёт лестницы, то другой. На стенах, стандартно выкрашенных в зелёный цвет, виднелись различные надписи, которые, кажется, я успела выучить наизусть. А одна из лампочек вот-вот перегорит. Она перемигивалась со звёздами, едва видными за окном подъезда.

Я достала ключи, чтоб открыть входную дверь. Стучать не стала, не хотелось никого не разбудить.

Однако сразу поняла, что что-то не так.

Потому что ключ мне не понадобился. Дверь без того была открыта.

В прихожей горел свет.

Странно. Родители никогда не оставляли его включённым на ночь. Да и дверь открытой тоже. Из глубины квартиры же доносились чьи-то голоса.

Я поставила сумку на пол, стараясь не шуметь и прислушиваясь к разговорам на повышенных тонах. Родители были не одни и с кем-то, очевидно, ругались. Но почему так поздно? Было уже 11 часов. Почти ночь.

Потом где-то в квартире что-то упало. И почти сразу раздался женский вскрик, но через несколько мгновений и он резко оборвался. Я замерла. А в ответ тишина. Но мне совершенно точно не послышалось. Крик точно был.

Я прислушалась на пару секунд к плотной тишине...

Странно, но на всё я смотрела словно через пелену сознания. Не ощущала себя частью реального мира. Будто слушала всё из-под воды. Крик должен был напугать меня. Заставить сорваться с места. Но вместо этого я лишь застыла посреди прихожей, пытаясь собрать воедино происходящее в голове. Мысли запаздывали на несколько секунд. А из глубины квартиры больше не доносилось ни звука, и эта внезапная тишина казалась куда более зловещей, чем сам крик.

Но, преодолев оцепенение, я аккуратно и медленно, так, чтобы пол не скрипел, показалась в комнате мамы с папой. Поссорились, что ли? Не мог же папа ударить маму?.. Это не в его принципах. И кто же владелец третьего незнакомого голоса? Почему все резко замолчали?

Было темно. И тьма казалась по-особенному злой. Страх парализовал меня, ноги приросли к полу. Пусть глаза не успели привыкнуть к отсутствию света, я разглядела то, что разбило мне сердце, что забилось как бешеное, как только я показалась на пороге комнаты родителей.

Я забыла, как дышать, ведь над самыми близкими и родными мне людьми возвышался ужасающий мужчина с ножом в руках. У его ног лежала мама в кровавой луже.

Моя мама... Любимая, единственная.

На кровати лежал отец.

Нет.

Нет..

НЕТ…

Только не они. Прошу, только не они.

Лица родителей ещё не успели побледнеть и, если бы не открытые глаза и ранения, они бы вполне могли сойти за спящих людей.

Я тяжело сглотнула. Ловя кислород ртом, я пыталась прогнать видение. Но нет. Это всё происходит в реальности. Здесь, на полу, моя мама. Там, на кровати, мой отец. А вот стоит их убийца — его силуэт вырезался из мрака, а профиль освещался холодным светом луны.

Захотелось впиться ногтями в его лицо и выколоть глаза, оставить шрамы, чтобы ему было больно так же, как мне. Чтобы он вопил так, как моя душа в этот момент. Чтобы по его вискам стекала кровь так же, как по моим щекам слёзы.

Зачем он сделал это?

Я не могла пошевелиться, с презрением и страхом смотря на громадного мужчину. Руки поледенели. Он стоял ко мне боком. А затем, как в замедленной съёмке, его голова медленно повернулась ко мне.

— Адель... — прошептал мужчина. — Ади. Вот ты где.

Он протянул ко мне руку. Она была вся в крови. В крови моих родителей.

Я замотала головой и попятилась, понимая...

Я следующая.

Я рванула назад, ударившись плечом о порог входной двери, запнувшись о разбросанную обувь. Адреналин ударил в голову. Я выбежала на лестничную площадку. Тяжёлые шаги сзади свидетельствовали о погоне. Немедля ни секунды, я побежала вниз, переступая сразу по три-четыре ступеньки.

А быть может, позволить судьбе убить меня? Тогда я скорее встречу родителей? Зачем мне вообще жить?

Я как можно быстрее отогнала ужасные мысли, твердя себе, что они бы этого не хотели. Так что я буду бороться до последнего.

Тем временем я уже выскочила на улицу.

Я бежала, бежала, бежала... Сзади чувствовала присутствие мужчины. Его скорость гораздо быстрее моей, но я компенсировала свою медлительность отличным знанием окружающего района.

От бега лёгкие жгло. В горле застрял воздух. А я споткнулась, упала лицом в снег. Этой заминки хватило, чтобы догнать меня.

Всё. Конец. Бежать смысла нет.

Я перевернулась и упёрлась на локти, уставившись на своего будущего убийцу. Неужели я больше не увижу солнца и лета? Не возьму ни одной книги в руки? Не обниму подругу? Неужели больше не пожалуюсь на то, как надоело сидеть на очередной лекции?.. Неужели всё закончится вот так, в холодном сугробе, от рук какого-то безумца? За что? Почему мы?

Мой разум отказывался вмещать этот абсурд. Мне всего двадцать, я только начала свой путь на этой земле и даже еще не успела понять ценность и суть этой жизни. В груди всё сжималось от дикой, удушающей несправедливости. Я зажмурилась, ожидая удара, готовая провалиться в темноту...

Мужчина навис надо мной, занёс руку, но не опускал её. По его скулам заиграли желваки. Он кусал губы, морщился, закрывал глаза, открывал... Кажется, у него внутри шла настоящая война.

Заминка поселила в моём сердце крохотную надежду.

А затем мужчина резко выпрямился. Он прикрыл глаза и выпустил нож из рук. Оружие беззвучно упало в объятия снега. Убийца потёр переносицу и возвёл голову к небу.

Я тем временем продолжала снизу вверх смотреть на него, тяжело сглотнув и наблюдая за этими странными действиями. Пелена, замыливающая сознание, уплотнилась. И теперь я действительно потеряла границы себя самой и своей личности.

— Не могу, — прошептал мужчина и отшатнулся от меня, будто ему дали сильную пощёчину.

— Я не могу, — повторил он, и в его голосе звучала вина за собственную слабость.

Через пару минут он уже скрылся из моих глаз, оставляя лежать в холодном снегу.

Живую...

Спустя несколько дней.

Ветер гладил мои волосы, будто пытался успокоить...

Я не понимала, почему убийца пощадил меня. Да и так ли это важно? Он отобрал у меня родителей...

Вот они, родные, лежат в двух стоящих рядом гробах. Бледные лица, закрытые глаза, чистые одежды. Это уже не люди. Просто оболочки когда-то живых душ. Лишь пустые сосуды, в которых больше не теплится дыхание.

Слёзы подступали к глазам, но даже они не приносили облегчения.

Хотелось кричать, рвать воздух, лишь бы заставить тишину ответить. Но давило только глухое молчание, тяжёлое, как камень на груди.

А ещё странно ощущать себя живым рядом с мёртвыми. Они - неподвижные, холодные, словно восковые фигуры, а вокруг - люди, которые дышат, моргают, шевелятся. И это несоответствие разрывает изнутри: как будто между тобой и ними стоит тонкая, невидимая грань, и ты понимаешь, что однажды окажешься по ту сторону.

Сестра папы, моя тётя, стояла рядом. Она была той, кто действительно понимал моё горе.

Я не знаю, что происходило вокруг, для меня время застыло. Существовали только я и родители.

Мои родители.

Когда их гробы закрыли, я не смогла удержаться на ногах и упала на колени. Все вокруг зашептались. Мои глаза были наполнены слезами и пустотой.

Я впилась ладонью в чёрную землю.

Глаз задёргался. Рука затряслась.

Сглотнув, я бросила землю в яму. Затем ещё горсть. И ещё.

Я нервно засмеялась.

Это, видимо, наказание за мою неблагодарность. Я имела всё и ревела, жалуясь на такие глупые вопросы, как смысл жизни. Готова была «лишиться всего», лишь бы знать ответ. Вот и лишилась. Поздравляю. Только ты, дура, видимо, не подумала о цене.

Я перестала кидаться землёй только тогда, когда тётя положила свою ладонь на мою, призывая остановиться. Я сжала кулак, стиснула зубы, чтобы в голос не разрыдаться.

На плечо опустилась еще одна рука, но не женская, не тёти.

— Соболезную вашей утрате, — сказал какой-то мужчина. — Мы всей семьёй просим... — он осёкся, видимо, не хотел продолжать дальше.

В ответ я кивнула, даже не смотря на говорящего. Это, наверное, сотый раз, когда ко мне подходят принести соболезнования. И на каждое из этой сотни мне было плевать. Мне вообще на всё было плевать.

Я ненавидела эту жизнь.

Глава 2.

Спустя год.

Той пустоты зловещий смех

В висках, снаружи, в каждой щелке.

Он вбит, как гвоздь, в живой доспех.

И затанцует на осколке.

Осколке сердца, что искало,

Осколке сердца, что теряло,

И что без умолку кричало,

И в день один что замолчало.

Сердце устало и бессильно

Пред тем, что явно его выше

И до безумья ненавистно.

Но каждый день все тише, тише…

Вопрос «Зачем?» уж еле слышно.

Ответ известен — нету смысла.

И вся борьба теперь излишня,

И против сердца речь повисла:

«Оно уже ничто не ищет.

И гаснет бледная звезда.

Ничто из рук пустот не вырвет

Его отныне никогда.

Таков вердикт, простите, судьи.

Правда старалась, но увы,

Не добралось оно до сути.

Еще любимые мертвы.

Искало смысл — не нашло,

А только больше потеряло.

Ища спасенье, всё равно

Лишь глубже в бездну забредало.»

Казалось бы, все решено,

И нет надежды тому сердцу.

Похоже, так уж суждено,

Кто ж принесет за него жертву?

Но адвокат встает и молвит:

«Присяжные, заметить стоит!»

И с теплотой на сердце смотрит,

И взглядом зал суда обводит.

И стало ясно в этом споре,

Что зала нет и нет суда.

А сердце, что с собой в раздоре,

Себя судило без стыда.

Тот страшный зал — лишь тень обмана,

Капкан из мыслей и тоски.

Защитник встал средь их тумана,

Разжать зажатые тиски.

«Я знаю, с виду так не скажешь,

Но кое о чем здесь умолчали!»

«О, ничего ты не докажешь!» —

В ответ ему яро кричали,

Но руку поднял адвокат,

И тут же тихо стало в зале.

«Вы как-то, милый, строговат.

Кто ж говорит об идеале?

Конечно, сердце подустало.

И выглядит-то не прекрасно…

И черноты уж в нем немало.

Оно ужасно безобразно.

В нём не осталось капли света,

Коль грязь проникла в глубину.

И справедливость ждёт ответа:

Пусть смерть искупит всю вину!

Но я пришел, чтоб достучаться,

Судить же будем мы потом.

Зачем сейчас нам надрываться?

И бить себя больным кнутом?

Ты посмотри! Оно стучит.

Так пусть само же отвечает.

Пока в нём жизнь ещё звучит —

Пусть оно выбор не теряет!

«Ты хочешь жить?» — вопрос повис.

И, ожидая, зал завис.

В ответ же сердце прошептало:

…

Я не дописала этот стих. Не смогла найти ответ в тот период своей жизни. Да и вообще тогда не поняла, как от абстрактной лирики о пустоте и поиске смысла незаметно перешла к чему-то вроде внутренней пьесы. В какой-то момент сердце перестало быть просто образом и стало главным героем собственного суда. Появились обвинители, защитник, присяжные, речи и вердикт. Стих вдруг превратился в целую сцену, где спорили уже не метафоры.

Впрочем, сейчас, смотря на давно написанные мной строчки, я лишь улыбаюсь.

Прошел год с тех пор, как моя жизнь разлетелась на осколки. И год с тех пор, как я и писала этот стих.

Сейчас же я искренне удивляюсь тому, что вижу на страницах своего блокнота. Потому что сама не понимала того, как близка была к истине и как близко тогда подошла к тому, что искала много лет. И я не понимаю себя. Как я могла быть столь слепой, чтоб не заметить настоящего смысла того, что сама же и написала? Хотя, судя по всему, не без помощи.

Последняя мысль снова вызывает у меня улыбку. Еще более широкую.

На самом деле за год многое может измениться. Слишком многое. Я стала другим человеком, нежели та потерянная девочка, что в слезах отдавалась порывам вдохновения и строкам в бордовом блокноте, сидя на могиле умерших близких.

Год — огромный срок для того, кто обрёл надежду, и сущие пустяки для того, кто застрял в своей боли.

Сейчас я снова на кладбище. Я скучаю по родителям. Честно говоря, их убийство по-прежнему не дает покоя какой-то части моей души. Убийца так и не был найден. Хотя что-то мне подсказывало, что его и не пытались искать.

Я покачала головой, садясь на холодный снег, не обращая внимания на то, что могу испачкать бежевое пальто, и перелистывая страницы до последней заполненной в блокноте. Что-то внутри так и влекло меня на то, чтоб дописать другой свой стих, посвященный Тому, Кого я бесконечно люблю и ценю. Тому, кто теперь мой Друг и мой Отец.

Я уже почти закончила свое небольшое произведение литературы. Мне нравилось то, как складываются строки и смысл, но тем не менее, я не чувствовала завершенности. А потому я беру в руки ручку, проворачивая ее между пальцами. Чтоб снова поймать ритм, нужно снова перечитать стихотворение. И читать желательно вслух. Что я и делаю. К счастью, на кладбище люди бывают редко, и мои бормотания никто не услышит:

«Я так нуждаюсь во спасении,

Из мира, где царствует грех.

Мне уж по горло огорченье,

Как сердце мне свое сберечь?

Душа моя, как вечный странник,

Не знала, где найти покой.

Как мы живем и кем мы станем?

Вопросы омывал слезой.

И как овца, во тьме скитавшись,

Искал я ориентир и свет,

Но ведь пастух придет к пропавшей?

Или молчать будет в ответ?»

Я поморщилась. Насколько вообще нормально, будучи поэтессой, писать стихотворение в мужском роде? Я бы не против употребить глагол в женском роде, но ритм работал против меня в данном случае. А с другой стороны — кто это увидит? Стихи я всегда писала для себя. А потому я просто покачала головой и продолжила читать то, что уже написала:

«Я не могу жить больше в мире,

И пустоту терпеть внутри.

Хочу я быть на Твоем пире...

Мое желание узри!»

А может, лучше «И жить в твоей светлой любви?» А, нет. Тавтология. Следующая строчка начиналась со слова «любовь». Что ж, подумаю над этим позже.

«Любовь позволь Твою увидеть

И всей душой принять ее,

Меня, молю, Ты заприметь же,

И станет Твоим все мое!»

Как же странно звучит последняя строчка. Вроде и рифма есть, и слогов одинаковое количество. И по смыслу подходит хорошо. Но тем не менее, просто не звучит.

Я неосознанно прислоняю кончик ручки к губам, стучу по ним, пытаясь придумать, что же делать. Может «И исцели крыло мое»? Слово «мое» пока единственная рифма, которая приходит мне в голову. Но про крыло писать не хочется. Не совсем понятно. А что, если: «И успокой сердце мое»? Точно! Я несколько раз перечеркиваю неудачную строчку и внизу пишу новую. И снова вслух перечитываю, чтоб убедиться, что ритм не сбивается.

«Любовь позволь Твою увидеть

И всей душой принять ее,

Меня, молю, Ты заприметь же,

И успокой сердце мое!»

Я слишком запоздало поняла, что можно было просто поменять слова «Твоим» и «станет». Хотя и первоначальный вариант, если прочесть немного по-другому, тоже звучит неплохо.

Не желая мучаться, я просто поставила сбоку знак «/», давая понять себе, что оба варианта вполне хороши.

Больше готовых строк у меня не было. И предстояло понять, во что же должно вылиться стихотворение дальше. Я долго подбирала в голове варианты продолжения, варианты рифмовок. Проговаривала все вслух, десятки раз начиная даже с самого начала, чтоб убедиться, что все идеально. И спустя пять минут передо мной появляются 8 строк, которыми я пока что была довольна.