Два выстрела

Хотя оно и к лучшему. С балкона лучше видно всех, обзор на помещение. Я и так всю дорогу в церковь чувствовал себя параноиком от того количества раз, что проверял, нет ли слежки.

Адель лишь хмыкнула и кивнула наверх, сзади нас. Я обернулся и увидел второй этаж здания, словно обрезанный на две третьих. Балкон внутри. Сбоку находилась лестница, по которой меня и повела Адель. И вот мы оказались на балконе.

Теперь та самая цитата находилась на уровне наших глаз.

Сели мы в первый ряд на балконе, я скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. Адель приземлилась рядом, внимательно смотря на меня. Я делал вид, что проигнорировал это. Адель часто вообще наблюдала за мной, и я всегда делал вид, что не замечаю. Вместо этого я склонил голову и следил за людьми в зале. Подростки расформировались на несколько групп и громко смеялись, обсуждая что-то. Взрослые ушли недалеко, но стояли по трое-четверо, в основном делясь на мужские и женские компании.

— Смотришь на всех, как будто охотник на диких зверей, — заметила Адель.

Ну а как иначе? Сложно поверить, что так широко и много улыбаться можно искренне, как делали эти люди.

Я хмыкнул и озвучил свои мысли частично.

— Я бы сказал — на коллекцию пугал, которых сшили в состоянии странных улыбок. Христиане странные люди в целом.

— О, значит, я тоже странная? — спросила Адель, и я повернул к ней голову.

Она приподняла одну бровь и склонила голову, улыбаясь.

Я сглотнул.

— Эрвин, — позвала меня девушка, когда я не отвечал.

Её картавость… Почему это так цепляет? Каждый раз, когда она протягивает эту букву «р», будто мурлычет, внутри что-то щёлкает. Я сжал кулаки в карманах, чтобы не выдать себя, и отвернулся. Пусть думает, что я всё ещё равнодушен.

— Ещё терпимо, — лишь кинул я.

— О-о, так это почти комплимент, Эрвин Харрис? — прыснула девушка.

Я лишь устало выдохнул.

— Не обольщайся. Я комплименты нечасто делаю.

— Как же приятно оказаться в списке исключений. Да я счастливица.

Я покачал головой.

Адель достала телефон, а я снова погрузился в себя, думал, думал, думал… В основном снова о преследователе. Я думал о нем постоянно. Фелтона мы до сих пор не нашли, камеры видеонаблюдения ничего не дали. Я даже съездил в цветочный магазин, в котором заказывали букет, врученный Адель. Но и там не оказалось полезной информации. Идеи уже заканчивались, а я не нашел ни одной зацепки.

А я не имею права дать слабину. Адель не в состоянии, я уверен, позаботиться о своей безопасности, если даже я со своими связями, коих у Берни точно нет, ничего не могу сделать еще. А еще Адель просто не понимает всей серьёзности. Живёт в своём розовом мире, полном света и добра, и думает, будто все проблемы сами собой испарятся. Будто бы преследователь станет составлять с ней расписание — когда можно нападать, а когда в их «игре» перерыв.

Мир не так ванилен и мил, как думает наивная Адель. Но при этом ведёт себя и принимает решения она так, будто знает всё наперёд и сама управляет всем.

А у меня сдавали нервы. Внутри родился ненавистный мне страх. А что, если я не справлюсь? Что если, как и матери, дам Адель умереть?

Глава 36.

Проповедь.

Приветствую вас, братья и сёстры. Мы только что с вами прославляли Бога, спели из сборников возрождения песнь. И одни из строчек таковы, разрешите, я их зачитаю:

Любовь Христа безмерно велика,

Начала нет и льётся, как река,

И, как волна, лобзает берега,

И глубока, светла и широка.

И если б не было любви, Любви Христа, мы б не смогли Иметь надежду вечно жить И, как Спаситель, всех людей любить.

Слова, проникающие в самое сердце. В христианстве очень много говорится о любви, но даже несмотря на это, мы часто забываем, что Христос, что Бог — есть любовь.

«Забудет ли женщина грудное дитя своё, чтобы не пожалеть сына чрева своего? Но если бы и она забыла, то Я не забуду тебя». Так говорит Господь в слове Своём в книге Исаии, в сорок девятой главе и пятнадцатом стихе. И вопрос, который должен задать себе каждый, с учётом слов Бога, таков — неужели Бог оставит того, кого любит?

Даже если у вас вдруг возникло сомнение в душе, я бы хотел напомнить вам ещё несколько мест Священного Писания, и пусть оно вас утешит. Евангелие от Луки, двенадцатая глава:

«Говорю же вам, друзьям Моим: не бойтесь убивающих тело и потом не могущих ничего более сделать; но скажу вам, кого бояться: бойтесь того, кто, по убиении, может ввергнуть в геенну: ей, говорю вам, того бойтесь. Не пять ли малых птиц продаются за два ассария? И ни одна из них не забыта у Бога. А у вас и волосы на голове все сочтены. Итак, не бойтесь: вы дороже многих малых птиц. Сказываю же вам: всякого, кто исповедает Меня пред человеками, и Сын Человеческий исповедает пред Ангелами Божиими; а кто отвергнется Меня пред человеками, тот отвержен будет пред Ангелами Божиими. И всякому, кто скажет слово на Сына Человеческого, прощено будет; а кто скажет хулу на Святого Духа, тому не простится. Когда же приведут вас в синагоги, к начальствам и властям, не заботьтесь, как или что отвечать, или что говорить, ибо Святой Дух научит вас в тот час, что должно говорить».

Бог говорит о том, что нас не оставит. И перед лицом гонений и смерти — Он будет с вами, братья и сёстры. Слава Богу, сейчас мы живём в более-менее спокойное для веры время, и нас не убивают, как первых христиан, да и не только первых, а как миллионов христиан за всю историю человечества. Но и для нас эти слова Христа — ободрение. Ещё напомню вам место:

«Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело — одежды? Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их? Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть? И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них; если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, кольми паче вас, маловеры! Итак, не заботьтесь и не говорите: «что нам есть?» или «что пить?» или «во что одеться?» потому что всего этого ищут язычники, и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всём этом. Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это всё приложится вам. Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своём: довольно для каждого дня своей заботы».

Сегодня я привёл сразу три места Писания, которые имеют общую мыслью. И уверяю вас, я бы мог найти ещё десятки таких в Библии. Бог не единожды поднимает интересующую нас сегодня тему тему. Почему? А давайте взглянем на наши сердца. Признайтесь себе честно, слышали ли вы… Нет, даже не так, сколько десяток раз вы слышали, что на всё воля Божья и что нужно просто довериться Ему? Уверен, это бесчисленное количество. Но даже несмотря на то, как часто мы слышим о доверии Богу, мы так и не даём Ему быть Тем, Кем Он должен быть. Господом нашей жизни. Но мы часто не хотим позволить Христу господствовать. И каждый раз, столкнувшись с проблемами, мы продолжаем это — испытывать постоянную тревогу.

Я не говорю о том, что мы не имеем права переживать или испытывать боль, столкнувшись с чем-то страшным для себя в жизни. Уверяю вас, многие святые кричали порой и претензии к небу. Но почему-то мы часто уходим в нездоровое желание проконтролировать всё, что окружает нас. И каждый аспект своей жизни мы стремимся подчинить себе: деньги, любовь, безопасность, действия окружающих. И каждый раз мы терпим крах и очень переживаем.

«Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть?» Правильно, никто и ни один. Нам сложно порой это признать, но в нашей жизни очень мало того, что мы можем контролировать. Конечно, не нужно пускать жизнь на самотёк. В жизни есть и наша зона ответственности, которую мы должны контролировать. Например, наш приход к Христу. Это наш выбор. Но мы часто стремимся взять под контроль то, что нам не подвластно, от чего страдаем сами внутри. Потому что есть вещи, которые не в наших силах.

Вы не можете заставить кого-то поступать так, как хотели бы. Вы не можете заставить землю развернуться к солнцу другой стороной, чтоб ночь была длиннее, и вы могли дольше поспать. Вы не можете заставить кого-то полюбить вас или что-то. Вы много чего не можете, не потому что слабы, а потому что такие вещи не во власти человека.

Иисус не обесценивает наши трудности. Он показывает нам иллюзорность нашего контроля. Мы думаем, что контролируем завтрашний день, но мы не знаем, что произойдёт через пять минут! Мы думаем, что защитили себя со всех сторон, но одна крошечная деталь, которую мы не заметили, может перевернуть всё. Наш человеческий контроль — это огромный мыльный пузырь. Он красивый, нам кажется, что он прочный, но он лопается от малейшего ветра.

И тут Христос не пытается нас унизить, но обращает наше внимание на окружающее. «Посмотрите на птиц, посмотрите на лилии».

Почему Иисус приводит именно такие примеры? Нам не придётся долго думать, ведь Христос сам объяснил. Лилии ни трудятся, ни прядут, но Бог не забыл о них. А затем — «Кольми паче вас, маловеры». В переводе простым языком: «Если траву Бог так одевает, то тем более вас, маловерные!»

Представьте на секунду всю вселенную. Эту бесконечную вселенную, заполненную звёздами, планетами. Вспомните все законы физики, что известны вам, действуют в нашем мире. И если Бог, держа всё то, что нам порой даже не постичь, заботится о каждой птичке, травинке — неужели мы думаем, что Он закроет глаза на нас? Неужели, друг, ты думаешь, что Он забыл о тебе, о твоей проблеме? Думаешь, Он забыл о тебе?

«Кто из вас, имея сто овец и потеряв одну из них, не оставит девяноста девяти в пустыне и не пойдёт за пропавшею, пока не найдёт её? А найдя, возьмёт её на плечи свои с радостью и, придя домой, созовёт друзей и соседей и скажет им: порадуйтесь со мною: я нашёл мою пропавшую овцу. Сказываю вам, что так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии». — От Луки 15:4–7

Друг, Он бы пошёл за тобой, за одним тобой. Оставил 99 овец и пошёл бы за тобой. Потому что ты не очередной человек из миллионов. Ему важна каждая душа отдельно.

Хотя о чём это я? «А у вас и волосы на голове все сочтены». Подумайте об этой степени детализации! Мы сами не знаем, сколько у нас волос на голове. А Бог знает. Ему важны не только вы, но и каждая мельчайшая деталь вашей жизни.

Так почему же мы продолжаем жить так, будто мы сироты? Почему мы ведём себя так, будто Бога нет, и вся тяжесть этого мира лежит только на наших плечах?

Но нам не хватает доверия Богу.

В нашей жизни никогда не закончатся проблемы. «В этом мире будете иметь скорбь. Но мужайтесь, Я победил мир», — говорил Иисус. Мы можем обрести покой, лишь отдав Богу то, что должно лежать на плечах Бога, а не взваливать на себя такую тягу. Бог с вами во всех трудностях. И даже если Бог что-то допустил, испытание или страдание — помните, что не одни. Бог с вами. Тот Бог, что любит вас настолько сильно, что стал человеком и умер ради того, чтоб в другой жизни дать вам вечное блаженство, Сам Бог, изведавший болезни, чьими ранами и мы исцелились.

Ищите прежде Царства Божия и правды Его. А всё остальное — все ваши физические, материальные и эмоциональные нужды — Отец ваш Небесный знает. И Он приложит всё это в своё время. А если допустил что-то сложное для вас — помните, что сделал Он это с любовью к вам, а значит, это не просто так.

Живите сегодняшним днём. Выполняйте свой долг честно, любите людей, делайте то, что можете. А всё, что выходит за рамки ваших сил, — оставьте Богу. Ибо сказано: «Завтрашний день сам будет заботиться о своём: довольно для каждого дня своей заботы».

Аминь.

Дорогие братья и сёстры, давайте сейчас преклоним наши колени и сердца перед Тем, Кто так бесконечно любит нас и знает каждый волос на нашей голове. Приглашаю всех, у кого есть побуждение, помолиться вслух, а в завершение я подведу итог нашей общей молитвой. А также сейчас зачитаю нужды нашего города, церкви и областные нужды, которые передали нам наши братья и сёстры из других городов. Будем молиться.

Глава 37.

Эрвин.

Перед машиной расстилалась дорога, редкие фонари перемигивались со сугробами ярким светом. Но за пределами дороги, через пару метров обочины, было темно. Фары вырывали из темноты куски дороги, но дальше них ничего не существовало. Казалось, мир сужается до этих нескольких метров вперёд. Этого хватало, чтобы ехать. Для остального — нет. Там была неизвестность, окутывающая всё находящееся во владениях ночных теней.

Я отвернулся, напоминая себе смотреть на дорогу. Дорога словно назло тянулась долго, должно быть, испытывая моё терпение.

По карте ещё минут 20–30, и мы будем во временном доме. В нашем пристанище. А до тех пор я старался не отвлекаться, а следить за дорогой, за машиной и избегать снежной каши, где её уже намешали колёсами.

Я выровнял руль, чтобы машина ехала прямее. Отдаться размышлениям и анализу всего происходящего сегодня можно будет уже ночью, а сейчас это могло бы помешать.

Мы с Адель ехали домой после молитвенного. Я не знал, что думать о всём услышанном. О всём увиденном. С одной стороны — как будто всё это было бредом сумасшедшего. А с другой — что-то в этом было, манящее и лёгкое.

Но это логично. Каждый человек внутри имеет потребность в том, чтоб быть значимым и важным для кого-то. И вот люди слышат, что они важны Богу, и их сердце тает. Я не должен так задумываться над услышанном.

Хотя слова про контроль били под дых. Я всё пытаюсь контролировать… Знакомые слова. Какое-то время я даже думал, что Адель подговорила, рассказала проповеднику о моём характере и хотела так меня заставить поменяться. Но, смотря на то, как она внимательно слушала, подавшись вперёд, проповедника, — эти сомнения у меня отпали. Будь это правдой — хотя бы раз Адель бы повернулась, чтобы проверить мою реакцию. Она из тех, кто ищет ответы часто в мимике.

Поэтому, похоже, это действительно совпадение. И я не могу не признать, что это правда.

Наверное, попав на приём реального психолога, а не сам изучив досконально эту науку из собственных интересов ещё в подростковом возрасте, мой диагноз звучал бы как-то так: «У клиента наблюдаются признаки тревожного типа привязанности с выраженным созависимым паттерном поведения, проявляющимся в гиперконтроле, нарушении личностных границ и когнитивных искажениях гиперответственности и катастрофизации. Основной эмоциональный драйвер — страх утраты и невозможность переносить автономию значимого другого».

И одна мысль слов старика с кафедры была правдива. Я не могу всё контролировать, как бы ни хотел. Не могу контролировать действия преследователя, например. Я должен делать всё, чтоб найти его и помешать, но к чему мне тревога от того, что я не могу проконтролировать всё? Кто от этого чувства вины в выигрыше?

И до чего я вообще докатился. Еду, поверить только, после собрания в церкви, думаю о том, что могу вынести из проповеди для себя и что мне вообще дальше делать, с учетом этой самой проповеди.

Эти навязчивые мысли не оставляли меня. Да, я всегда был склонен к самокопанию, но как же далеко я пал.

Нужно было отвлечься. Сосредоточиться. Обо всём этом я подумаю позже. Уж всяко не сидя рядом с Адель.

Я взглянул на девушку. Она сидела в своей привычной позе, положив голову на боковое стекло и смотря в окно. Она выглядела так же задумчиво, как и я. И куда её поток мыслей несёт её?

Прядь волос девушки выбилась из-за уха и упала ей на лоб. Она откинула её обратно и села прямо. А затем повернула ко мне голову.

Я не стал отводить взгляда, хотя почему-то хотелось. Но я силой воли заставил себя продолжать смотреть прямо.

Ади приоткрыла рот, словно хотела мне что-то сказать. Но затем быстро закрыла и отвернулась.

— Говори, — потребовал я, приподняв одну бровь.

— Это как-то глупо, — покачала головой девушка.

— Я сегодня столько глупостей сделал, сколько за свои 24 года не делал. Так что говори, дно уже пробито, — хмыкнул я. — Тем более, учитывая то, сколько мы уже пережили вместе, я не удивлюсь, если мы знаем друг о друге больше всех остальных наших знакомых. Что уже скрывать, Ади?

К слову, вообще-то это правда. Пусть мы и не знаем конкретные факты о жизни — но мы знаем друг друга. Это проявилось через ненависть. И это тоже психология.

Во-первых — когда мы ненавидим кого-то, как правило, наше внимание к этому человеку повышается. Да, мы не наслаждаемся тем, что видим, — но замечаем. Мимика, жесты, реакция. Всё это не уходит от взгляда врага. Друзья же друг с другом расслабляются. Видят картину скорее целиком. Враги же рассматривают каждый сантиметр, причём так дотошно, что позавидовал бы сам Джон Рескин.

Следующий аргумент. Между ненавидящими друг друга часто возникает конфликт. А в конфликте и под напором эмоций вскрываются самые порой нелицеприятные качества человека. Социальное удобство уступает искренности проявленных чувств, пусть и негативных.

И если люди долго видели друг друга в моменты повышенного напряжения, они начинают лучше понимать друг друга интуитивно.

Иногда за ненавистью скрывается что-то более глубокое. Например — ощущение зеркала. Иногда болезненно видеть свои черты характера в другом человеке. И отчасти это наш случай с Адель. У нас много похожих черт характера, хоть мы и остаёмся до безумия разными.

В целом, нет ничего удивительного в том, что мы с Адель так хорошо успели узнать друг друга. Я её, и она меня. Хоть с момента нашей встречи на кладбище прошло, мало не мало, скоро уже как четыре недели. Но всё это время мы были вынуждены достаточно близко контактировать, и всё время в различных идейных разногласиях. А психика реагирует не на календарь, а на интенсивность опыта.

Наша эмоциональная сближенность, как ни странно, парадоксальна. Всё просто — мы привыкали друг к другу. И к реакциям друг друга. Сработал эффект интенсивной вовлечённости. Находясь в постоянном контакте и следя друг за другом как за врагом — наша психика начала воспринимать друг друга как значимые фигуры. А значимость — первый шаг к признанию и доверию.

Кроме того, из-за повторяющихся конфликтов и идентичного портрета поведения создаётся ощущение предсказуемости. Есть определённый порядок, который улавливает наше подсознание и привязывается к этому. В таких условиях формируется чувство надёжности: «я знаю, как ты устроена». А понимание — ещё один путь к близости, пусть родившейся не из положительных чувств.

Хотя, по-честному говоря, привыкнуть мало. Я привык к Адель до поездки к отцу в начале этой недели. Но по-настоящему отепление началось тогда, когда я решил, что хочу помочь и не ненавижу Адель. Когда стал относиться к ней чуточку более человечно. Вынужден признать, в взаимоотношениях с людьми, мало просто эмоционально сойтись или привыкнуть друг к другу. Важно ещё прилагать усилия и совершать волевой акт принятия и работы над собой ради второго человека.

Но в будущем должна будет возникнуть одна проблема.

Когда наш с Адель контакт будет завершён, когда в нём не будет необходимости — мозгу будет не хватать того, что он привык воспринимать как нечто значимое. А уж того будет сложнее, если мы будем вкладывать много сил в то, чтоб нормально коммуницировать и быть в мире друг в другом, не будем же мы ссориться круглые сутки. И что тогда нам делать — нужно будет обязательно решить.

Хотя, скорее всего, просто переждать.

Адель тем временем всё не решалась заговорить. Она поёжилась и откинула голову на спинку, вероятно пытаясь сформулировать свою мысль.

Я отвёл взгляд, возвращая концентрацию к дороге.

— Ты о проповеди думаешь? — догадался я.

— Думаю, — тут же согласилась девушка.

Я слегка склонил голову ближе к девушке. Она говорила тихо, а потому, чтобы слышать её чётче, пришлось наклониться к ней.

— А конкретнее? — продолжил я, когда понял, что Ади не собирается отвечать дальше.

— О том, что со мной происходит.

Голос Ади был каким-то полумёртвым, обречённым и лишённым всякой радости.

— И что происходит? — подавляя нервозность, спросил я, но отвернулся, возвращая взгляд на дорогу, не желая показывать вовлечённость и внимание.

— Знаешь… — девушка взмахнула рукой и покачала головой, словно отрицая или обдумывая собственные мысли. — Я понимаю, как должно быть. Понимаю, куда правильно идти.

— Но?

— Но я не уверена, что могу. Или что хочу, — тут же поправилась Адель.

— Это разные вещи, — резонно заметил я.

— Я знаю. И от этого только хуже, — вспыхнула Берни.

— Почему?

— Потому что я хочу довериться. И хочу поступить правильно. Но внутри будто что-то держит.

Ответ на мысли Адель словно пулей ворвался в мой мозг. Непрошенная, но навязчивая мысль.

— Страшно? — спросил я.

— Не только. Может, усталость. Может, привычка. А может… я просто не уверена, что готова.

Адель явно не была уверена даже в своих сомнениях. И это её мучило, должно быть, неслабо.

— К тому, что моя вера может оказаться не такой, как я думала. И что мне придётся что-то менять, — продолжила Адель тем временем. — Менять в себе.

— И ты не знаешь, хочешь ли этого? — догадался я.

Потому что в этот момент я как будто очень хорошо понимал её и даже больше, чем хотел бы признать. Но что-то меняется вокруг, во мне, не в Ади. Я знал это, было бы глупо отрицать. Но что именно, пока понять было не в моей досягаемости.

— Да. Я не знаю. И от этого всё внутри становится каким-то… липким. Неприятным, — Адель обняла себя за плечи, но я не мог также не заметить, что на последнем слове её голос дрогнул. — Я долго не понимала, что не так. Хотя проповедь во многом сделала мне легче, но я понимаю, что внутри кое-что продолжает грызть. Я рада, что мне Бог напомнил, что нужно ему доверять во всех этих жутких проблемах, и мне это придало сил. Но, знаешь, осталась часть так и нерешённая внутри меня. И я знаю, как правильно поступить, но мне страшно. Хотя обрести покой, так и не решив выявленную проблему, а дать совести замолчать — ещё страшнее.

— Ты устала, Ади, — немного грубо перебил её я.

— С чего ты взял?

— На нас обоих много свалилось в последнее время. Это всё давит на тебя, вот ты и запуталась. Не можешь здраво мыслить, и всё кажется смазанным и как будто мыльным.

Адель отвернулась и снова положила лоб на боковое стекло. Я подумал, что это знак — закончить разговор. И я ей ничем не помог. Но Адель тихо, будто самой себе, всё же ответила:

— Может быть. Но я всё равно не смогу оставить всё так, как есть. Пару недель назад я разговаривала с одним человеком, и он поделился со мной интересной мыслью… И сегодняшняя проповедь частично напомнила мне о тех словах. Это очень важные слова.

— Уверен, ты сможешь найти выход, — подбодрил я Адель, пусть и безэмоционально, как умею.

И точно зная про себя — что она не останется в таком состоянии. Что найдёт выход, даже если он так чужд, по её словам, пока кажется. Потому что на самом деле она очень любит правду, какой бы эта правда ни оказалась. И даже если ей трудно сейчас переступить через себя и решиться на то, что в её голове, — она это сможет сделать. Может, я не верю в её веру и Бога, но в неё я точно верю. Адель светлый человек и сильный, способный на добро.

А мне, думаю, стоит вспомнить, какой же я мудак, и как всё плохо будет, если я не сохраню одну свою тайну от Адель. И он тоже стала меня мучить, но я вряд ли в отличии от Адель, найду в себе силы, поступить «правильно».

Глава 38.

Эрвин.

Через несколько десятков минут мы наконец добрались до места нашего временного ночлега.

Оба молчаливые и оба задумчивые. С каким-то необъяснимым бременем на душе, от которого хотелось избавиться. И обоим нужно с этим что-то делать.

Я пошёл в квартирку Адель, решив немного побыть с ней. Не знаю почему, просто хотелось быть рядом. С ней было как-то спокойнее. И как мы перешли вообще от «как же она невыносима» к «мне рядом с ней спокойнее»? И как девушка-ураган может ассоциироваться с покоем.

Одна из причин, почему я всегда так не любил эмоции, — это невозможность их логического объяснения. Конечно, что-то можно объяснить психологией, чем я обычно и оперирую, но даже эта наука не столь многогранна.

Отрицать же то, что именно всё это я чувствовал, — глупо. А также отрицать то, что я боялся за Адель и за неё саму.