Два выстрела

Но что самое обидное – даже сейчас я останусь с Тобой. Хотя, знаешь, я вообще не понимаю, чего Ты добиваешься.

Глава 33.

Эрвин с каменным выражением лица сидел на одном из стульев в коридоре, скрестив руки на груди и смотря в одну точку перед собой. Он задумался о чём-то, а я просто ходила взад-вперёд, не зная, куда себя деть.

Боже, просто пусть она будет жива. Только об одном прошу — чтоб она осталась жива. Ничего больше не нужно, только это. Прошу... Хотя Ты, наверное, в очередной раз ничего не сделаешь. Не услышишь.

Мои руки чуть подрагивали. Нервозность пропитала каждую клеточку моего тела.

Как Эрвин вообще может сидеть молча, вот так не шевелясь, и всё?

Когда наконец дверь раскрылась и оттуда вышел ветеринар, я затаила дыхание в ожидании худшего, только повторяя как мантру: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Хотя бы что-то.

Эрвин тоже встал навстречу появившемуся врачу.

— Ну что могу сказать, — стал говорить ветеринар, и я сделала шаг к нему, чувствуя, как болит голова от всего того напряжения, что жило во мне сейчас.

Пауза длилась будто бы вечность, и я почти извелась, хотя по факту, должно быть, прошло всего пару секунд.

— Не волнуйтесь, всё с вашим питомцем хорошо, зарастёт как на собаке, — рассмеялся врач.

Я приподняла бровь, пока до моего мозга медленно доходило, что к чему.

— Ещё пару дней пусть... Тая, ведь? — ветеринар в знаке вопроса махнул рукой, и я кивнула. — Тая побудет у нас. Швы наложили, но крови много потеряла, поставим еще пару капельниц, а так угрозы для жизни больше нет. Никаких жизненно важных органов не задето, хотя у меня большие вопросы к тем, кто вообще додумался изрезать кошку. Но всё обошлось.

Ветеринар нахмурился и скривился в отвращении.

— Спасибо вам, — сказала я.

— Мне? Да тут скорее Богу спасибо. Да и вы вовремя доставили, еще бы чуть-чуть... Любит Бог вашу кошку, — рассмеялся врач и затем вернулся в свой кабинет.

— Действительно, любит, — хмыкнул Эрвин и сел.

А потом мы просто продолжили сидеть в тишине. Я сложила руки в замочек и прижала к губам, не веря в то, что всё обошлось. А Эрвин засунул руки в карманы пальто и откинул голову, положив затылок на стенку и смотря на лампочку.

И каждый из нас думал о своём. Не знаю уж, о чём Эрвин, а внутри меня не было радости. По ощущениям у меня просто сердце закаменело. Жутко от того, что я не радуюсь тому, что моего питомца спасли. Но… Это бред какой-то.

А затем мы с Эрвином одновременно повернули головы друг на друга.

А потом губы Эрвина приоткрылись, и он сказал:

— Поступки имеют цену. Сегодня — маленькая жизнь. И пусть память о том, что ушло, станет твоей ночью.

— Что? — переспросила я, садясь ровно. Эрвин наклонился вперёд и поставил локти на колени.

— Это новая записка. Новая угроза. Четвёртая, — безжизненным голосом ответил он.

— То есть... Таю порезали, чтоб?.. — я не смогла это договорить.

— Это была новая угроза, и скорее всего её хотели убить. Ты точно не знаешь, кто это делает и зачем?

— Если бы у меня было другое предположение, нежели что это убийца моих родителей, я бы сказала…

Эрвин лишь махнул рукой и провёл рукой по волосам.

— Если Бог есть, почему Он допускает всё это, Адель? — вдруг повернулся он и снова посмотрел мне в глаза. — Я не хочу сейчас с тобой спорить, как при первой нашей встрече. Но я правда не понимаю. Если Бог существует, почему Он позволяет всему этому случиться? Преследования, смерти. Всё это? Почему?

Я долго смотрела в глаза Эрвину. В них читалось что-то неведомое для меня раньше. Его ресницы мягко подрагивали, пока зрачки цвета кофе и горячего шоколада следили за мной. Пропали та ненависть и презрение, ясно читающиеся при наших первых встречах. Он смотрел на меня, как будто уже видел во мне человека, а не объект раздражения. А потому я тоже без раздражения честно ответила:

— Я не знаю, — и сжала зубы. — Я просто верю Ему.

— Не-е-ет, ангел мой, я не понимаю. Ладно я. Или другие люди, которые отвергли Его. Понятно, почему бы Он послал нам проблемы. Но ты? Почему ты? Ты так любишь Бога, веришь в Него, стараешься жить правильно. Почему же Он допускает это всё в твоей жизни? Я понимаю, что отчасти это все вина людей. Но я правда не понимаю…

— Я не знаю, Эрвин, — чеканя каждое слово, ответила я. — Я задаю Ему те же вопросы. Я не знаю ответа. Я просто верю Ему. Не понимаю, но я пытаюсь верить.

Я встала, поправляя куртку, прикрыв глаза. Не хотелось видеть никого, а просто забиться куда-нибудь в угол и забыть обо всех проблемах.

— Ладно, справимся. Но у нас проблема, мисс Берни, — произнёс Эрвин.

— Какая?

— Оставаться у тебя дома не безопасно, раз то ли Фелтон, то ли кто еще имеет доступ внутрь. Нужно было увезти тебя еще, когда впервые я узнал о преследованиях.

Эрвин резко остановился и повернулся ко мне.

— Пора собирать вещи, Ади. А то, боюсь, следующая цена — будет жизнь поценнее.

***

Пол скрипнул под ногой человека в чёрном. На лице застыла аккуратная улыбка.

Страшная тень выскользнула из глубины квартиры с той самой грациозностью, от которой холод пробегает по коже. Грацией хищника, знающего: ему не нужно торопиться. С грацией, навевающей мысли о смерти, об отсутствии всего живого, о пустоте, где не осталось ни любви, ни жалости.

Этой тени любовь была чужда. Клубящаяся тьма давно забыла, что такое свет — и зачем он вообще нужен.

Проводя пальцами по стенам, неизвестный вышел в коридор. На полу всё ещё растекалась тёмная лужица. Прошло всего пару минут.

Рука не дрогнула.

Лезвие прошло легко, ласково. Одно движение. Один лёгкий мазок ножом, как кисточкой по холсту.

И пусть животное умирает долго и мучительно. Судя по тому, что Адель вышла на прогулку совсем недавно, до её прихода крови станет больше и маленькая грудка перестанет вздыматься.

Слабое мяуканье быстро стихло. Маленькое, жалкое существо ещё пыталось подняться, но вскоре оставило эти попытки и закрыло глаза, но продолжая тяжело дышать.

Тень смотрела на это с холодным безразличием, представляя муки еще другого существа. Существа ненавистного ей. Осталось только незаметно уйти так же, как тень и проникла сюда…

Но голоса в подъезде нарушили тишину. Пришлось отступить. Тьма растворилась в глубине квартиры.

Когда Адель Берни истошно закричала, увидев изувеченного питомца, на лице её личного преследователя растянулась широкая улыбка.

Хотя план и был разрушен. Адель не должна была прийти так рано, но удовольствие видеть её боль того стоило.

Они уехали, оставив после себя кровь и пустоту. Маленькое послание было доставлено, а это главное.

Но милая Адель не хотела взять в толк, что от неё требуется.

А чем дольше она будет делать вид, что не слышит, тем выше будет цена.

Трогать чужое нельзя. Жаль, что мама не научила её этому в детстве.

Глава 34.

— Нет, — наотрез отказывался Эрвин.

— Ну почему? — простонала я.

— Подумай хоть немножко-то! — Эрвин взмахнул руками, осуждающе глядя на меня.

Я раздражённо выдохнула, кинув платье на кровать, и подхватила с кровати на руки Таю. Её Эрвин вернул мне еще днем, забрав из ветеринарной клиники. Я стала гладить кошку, успокаиваясь. Но та не захотела почивать на руках кожаного существа, спрыгнула и грациозной походкой вышла из комнаты.

— Я пойду, хочешь ты того или нет, — возразила я и снова стала раскладывать одежду из чемодана, которую ленилась разобрать уже несколько дней до этого.

— Адель, не глупи, ты один раз уже вышла из дома, — начал Эрвин, но я его перебила.

— И избежала встречи с преследователем. Хватит, Эрвин. Я сделала всё, чего ты потребовал. Я уехала из родной квартиры, я забрала документы из университета, но я против этого.

Эрвин положил руку на бок, а второй провёл по лицу, задрав его к потолку. Вся его поза кричала о том, что он думает о моём решении. Я закатила глаза и продолжила доставать вещи из чемодана.

Когда мы вернулись из ветеринарной клиники, Эрвин предложил мне весьма мудрую идею — переехать на время. Он взял в аренду две соседние квартиры. Одну для меня, одну для себя.

Я собрала самые необходимые вещи, и вот — теперь в моём распоряжении целая квартира. И это всё круто. Я могу выдохнуть спокойно. Ведь Эрвину доверяю частично, а кроме Эрвина теперь никто больше не знает, где я.

То, что университет пришлось бросить. Конечно, грустно, но не смертельно. Расставание с квартирой, которая пропитана кровью моих близких, тоже пережить не сложно. Но следующее требование Эрвина, пусть и с его стороны во благо мне, было ужасным.

— Адель, хотя бы раз послушай меня, пожалуйста, — Эрвин оторвал руки от лица, ходил взад-вперёд. — Я вообще не понимаю, почему каждую нашу встречу я вынужден читать тебе лекции. Я слишком похож на преподавателя? — Эрвин остановился и развёл руками в немом вопросе. — Почему на любое моё слово ты находишь десять. А даже если не находишь — всё равно делаешь всё по-своему. Твоя прихоть, а это именно прихоть, просто нелепа. Ты более избалованная, чем думаешь. Я понимаю, что ты видишь в этом свою жизнь, но…

— Я не перестану ходить в церковь, — уже сорвалась я на крик и возмущённо уставилась на Харриса. — У меня и так, кажется, проблемы в духовном плане. Если я брошу церковь то, что со мной и моей верой вообще будет?

Он серьёзно обвиняет меня в избалованности из-за желания посещать собрания?

Эрвин простонал и покачал головой.

— Я не хочу, чтобы ты оставалась одна. Это может плохо кончиться.

— А ты что, со мной всю оставшуюся жизнь нянчиться будешь?! — возмутилась я.

— Если понадобится — буду, — процедил Эрвин.

— А бизнес ты как вести будешь? — я сощурила глаза.

— Придумаю что-нибудь.

Я покачала головой.

— Нет, Эрвин, — повторила я то, что твердила последние двадцать минут. — Я пойду, хочешь ты того или нет. Тем более сегодня молитвенное.

— Ты никуда не пойдёшь! Ты понимаешь, что любой твой выход в знакомые места убийце — это чистой воды приглашение в твою новую квартиру. Зачем тогда было вообще переезжать? Может, мы еще ему пригласительную открытку на новоселье пришлем? — съязвил мужчина.

А затем он сложил руки на груди.

Мы хотя бы когда-нибудь прекратим ссориться? Я понимаю, что у нас слишком разные взгляды на жизнь. Но почему же он просто не хочет услышать меня?

— Я же не буду сидеть тут всю жизнь, Эрвин. Не находишь, что я не похожа на Рапунцель? — возразила я и, не замечая того сама, сжала кольцо принцессы Жасмин.

Мне нужна свобода… Я не хочу быть заложницей обстоятельств, чувств или еще чего-либо.

— Адель, ради всего святого…

— Выйди, — перебила я, открыв дверь из спальни и мотнув головой Эрвину на выход.

— Я не закончил, — Эрвин скривил губы и махнул рукой.

— Мне нужно переодеться, — с трудом сдерживая тон так спокойно, как могла, ответила я. — Извини, но такого зрелища тебе не видать.

Эрвин раздражённо простонал, но вышел. Я захлопнула дверь и стала быстро стаскивать с себя одежду и надевать новую.

Через пару минут я уже стояла с расчёской у зеркала и, морально готовясь продолжить великое противостояние ценностей, крикнула:

— Можешь заходить.

На мне было тёмно-красное платье до колена с широкой юбкой и поясом, длинным рукавом. Осталось только сделать укладку. Я разделила волосы на две части и включила плойку.

— Ты просто издеваешься надо мной, — покачал головой Эрвин, замер посередине комнаты и смотря на меня.

Я смотрела на него через отражение зеркала и хмыкнула.

— Ты хоть представляешь, как сейчас выглядишь? — произнёс Эрвин, показывая рукой на меня и хмурясь в ответ.

— Как человек, который хочет выйти из дома?

— Как наживка, — таким тоном, словно ответ был так же прост, как решение выражения дважды два, сказал Харрис. — Хоть бы чёрное одела. Нет, нам нужно идти в бордовом платье, которое видно за версту. А если преследователь ждёт тебя в той церкви? И тогда он снова выйдет на тебя?

— Эрвин, ты ведёшь себя как параноик. Если будет нужно — он найдёт способ меня найти. Не строй иллюзий. Ты не можешь всё предусмотреть и проконтролировать. Ты не Бог, — выпалила я.

— Ты тоже не бессмертная, — прошипел сквозь зубы Эрвин, подходя ближе.

Я отложила плойку и развернулась, скрестив руки на груди. А Эрвин наклонил голову и засунул руки в карманы брюк.

— Но живая, а не экспонат музея, с которого нужно смахивать пылинки и охранять.

— Пока что живая, — Эрвин сделал акцент на слове «пока».

— Все мы рано или поздно умрём, — я улыбнулась, но как-то криво.

— Адель, ты слишком сильно уповаешь на этого своего Бога. Совсем не факт, что Он тебя убережёт и защитит. Пока ради этого из кожи вон лезу только я.

— Я не убеждена в том, что Бог даст мне избавления от нынешних трудностей. Я хочу верить, что Он со мной. И хочу быть с Ним Это не одно и то же, — возразила я, хотя сейчас это звучит скорее как упрямство, чем свидетельство.

— Как удобно, — изогнув бровь, с насмешкой произнёс Эрвин и издевательски зааплодировал.

— Да, — смотря в глаза Эрвина, ответила я, — гораздо удобнее, чем запереть меня в квартире, выключить мир и отменить мою жизнь. Браво, Эрвин. Это ты называешь заботой?

— Я называю это шансом выжить.

— А я — клеткой. И в клетке я жить не хочу.

— То есть всё, что я делаю, по-твоему, зря? — как-то вывернул мои слова Эрвин.

О… Где найти сил с этим мужчиной. Он же просто выбивает молотком из меня нервные клетки.

— Я такого не говорила, — вспылила я. — Я благодарна за всё, что ты делаешь. За деньги, за квартиру, за защиту, за то, что ты рядом. Но ты всё равно не имеешь права решать, кем мне быть.

— Я не решаю! — нахмурился Эрвин.

— Тогда не запрещай мне быть христианкой, — чеканя каждое слово, произнесла я.

— Ты можешь быть христианкой без церкви. Сама молись, сама читай Библию эту свою, — Эрвин поднял книгу с чёрным переплётом с края кровати и стал махать ею передо мной.

Я выхватила книгу из его рук и положила её обратно.

— Нет, Эрвин. Церковь — это дом Божий. А значит, и мой, потому что я Его дочь. Это моя семья. И я не буду отказываться от неё. Люди в гонениях собирались вместе под страхом своей смерти, хотя каждый из них мог быть христианином без церкви. Но они рисковали и собирались. И я не стану трусить. Не запрещай мне быть там, где я дышу. Тем более в такое сложное время. Я бы, может, и хотела объяснить тебе, почему так рвусь в церковь, но ты вряд ли поймешь меня.

Эрвин снова накрыл лицо ладонями и стал тереть глаза, подавляя раздражённый выдох. А затем его голос стал резче.

— Ты слишком упрямая, Ади.

— А ты слишком сильно пытаешься всё контролировать, — елейным голоском ответила я.

— Да потому что всё летит к чертям, если не контролирую! — взорвался мужчина. — И я не хочу, чтобы полетела твоя жизнь!

— Да какая тебе вообще разница до моей жизни?! Ну убьет меня Фелтон. Очень сомневаюсь, что из-за одной ошибки, допущенной не тобой, — отец объявит тебе бойкот. Какая тебе разница?

— У меня свои причины, чёрт возьми! — Эрвин резко взмахнул руками, а потом сжал кофту в районе сердца, будто там что-то жгло. — Я вытащил тебя в этот бизнес, я показал тебя акулам вроде Фелтона. И если я позволю им скормить тебя рыбам, это будет моим поражением. А я не проигрываю.

Он выдохнул сквозь зубы.

— Я не уследил за тобой и начались угрозы. Считай, это муки совести из-за того, что я как раз-таки недоглядел. Я хочу исправить хотя бы что-то.

Эрвин посмотрел на меня жёстко, почти зло. Я приоткрыла рот в изумлении резкому откровению. А Эрвин продолжил.

— А еще потому, что если я просто отойду в сторону и оставлю тебя с этим всем — ты будешь беспомощна. Ни дня не продержишься. А потому я буду рядом до тех пор, пока не решу проблему с этими угрозами. Не потому, что ты очень интересная девушка или приятное общество. А потому, что просто не могу иначе. Хотя хотел бы. Правда хотел бы. И мне давно было бы пора избавиться от совести, учитывая то, в каком мире я живу. — Эрвин заходил взад-вперёд. — Но я не избавился от неё, как бы глупо с моей стороны это ни было. И потому я тебе помогаю, и мне не плевать на твою долбаную жизнь. И потому пойду с тобой в эту проклятую церковь, раз ты не хочешь оставаться тут. Да, давай потратим драгоценные часы на этот бред, вместо того, чтоб заняться чем-то полезным.

Эрвин закончил свою речь так же резко, как начал. Его грудь тяжело вздымалась. Тёмно-синий свитер, заменивший привычный костюм, подчёркивал усталость и сбивал всю его привычную жёсткость. Я отвела глаза и обняла себя за плечи, чувствуя, как по телу пробегают мурашки и холод.

— Надеюсь, ты довольна и тебе достаточно откровений?

Я не ответила ничего, и Эрвин лишь покачал головой, вышел, хлопнув дверью. А я молча села на кровать, на край, где не было вещей, и выдохнула, качая головой, слушая, как мужчина удаляется и выходит из квартиры.

Стало тихо. Обычная, неловкая тишина, которая появляется после ссоры и давит сильнее криков. Я сидела на краю кровати и смотрела в одну точку, не понимая, что делать дальше. Злости не было. Она просто исчезла после неожиданной исповеди Эрвина. Только усталость и ощущение, будто разговор так и не закончился, просто оборвался на полуслове.

Я машинально сжала край покрывала и выдохнула. Вставать не хотелось, как и думать о чём-то конкретном. Просто было неприятно внутри, тяжело и как-то пусто. И от этого чувства не получалось отмахнуться, как бы я ни старалась.

Я закусила губу и поджала колени к себе, обняв их. Потому что резко я вдруг поняла кое-что.

Эрвин… Его поступок. Его слова… «просто не могу иначе». Он остался, он пошёл со мной, он терпит меня, даже несмотря на то, что не верит ни в меня, ни в мой мир.

Но он идёт ради меня туда, где ему будет тесно, а я туда — где буду дышать. А ведь я ни разу не спросила, где дышит он. Я просто поставила его перед фактом.

А когда я вообще спрашивала его мнение и не делала всё по-своему?

Я поджала губы, онемев.

Получается, в борьбе за свою свободу, я отнимаю свободу Эрвина? Ну нет… Я ведь просто говорю, как будет лучше. Моя свобода часто мудрее и благороднее…

Разве это не любовь — когда ставишь условия, потому что иначе нельзя?

Да и в целом. Я что, обязана быть мягкой всё время? Обязана подбирать слова, когда мне больно? Если я иногда грублю — разве это так ужасно? Понимаю… Иногда мои мысли и действия разнятся. Да. И это плохо. Ладно, грубость тоже не хорошая моя черта и с ней что-то надо делать. Но…

Я не просила Эрвина жертвовать собой. Ни разу. Это нельзя приписывать ко мне, разве не так?

Он сам решил помогать мне — почему тогда это должно быть на мне?

Так почему внутри всё равно неприятно? Почему это чувство липнет, даже когда я точно знаю: я ничего не требовала?

Я покачала головой, отгоняя мысли. Но внутри всё леденело от вязкого чувства, неприятного и осуждающего меня. Подумать только…

Может, я действительно делаю что-то не так?.. Но разве я не стараюсь идти ко благу? Разве плохо поступать так, как я считаю, приведёт к добру? А может быть, плохо. Чем? Но, наверное, стоит разобраться в этом позже.

Я просто легла на кровать, решив забить на всё. Но мысли всё равно не покидали меня. Было так отвратительно внутри. А самое страшное — я слышала только себя.

Бог мой, где же Ты? Почему я перестала слышать Твой голос? Почему мне так холодно? Где покой, который ты обычно даришь мне?

Я знаю, что Ты не исчезаешь. Просто я больше не понимаю, как Тебя слышать.

Я не идеальная. Я знаю это. Слишком раздражительная. Слишком лицемерная. Слишком грубая. Но… Я стараюсь менять себя, правда. Пытаюсь становиться лучше, почему тогда ты будто… отвернулся от меня? Откуда появилась эта стена вообще?

Может, я просто не заслуживаю Твоей любви? И что сейчас происходит со мной? Любишь ли Ты меня вообще, Господи? Может, я недостаточно… Хорошая?

Я знаю, что любишь вопреки, взошёл на крест, но может, всё-таки… Я должна что-то сделать. С собой, с ситуацией своей жизни. Как мне добиться снова Твоего расположения? Как стать достойной?

Я прорычала сквозь зубы и накрыла лицо руками, понимая: что-то точно не так. Причём колоссально не так. Но что?

Глава 35.

Эрвин.

Чертова церковь…

Я никогда не думал, что заставить себя переступить порог какой-либо двери будет трудно. Но я застыл, смотря перед собой и не решаясь зайти. Даже инстинктивно сглотнул, сжал руки в кулаки, не понимая, откуда такая реакция.

Это просто здание. Просто обычное здание. Оно даже не похоже на храмы и соборы, мимо которых я привык проезжать в городе. Церковь протестантская же. Это было просто здание, религиозную суть которого выдавало только окно в виде креста.

Мне тут не место.

Эта мысль билась в такт сердцу и проливалась по всему телу вместе с кровью.

Я не должен тут находиться.

Всё моё естество кричало об этом и, кажется, будто бы желало броситься прочь.

Я всю жизнь презирал Бога и считал его слабаком. Почему мне так страшно зайти… как там Адель сказала — в Его дом?

Иррациональное чувство, но такое сильное, что я сжал челюсти до скрипа, потому что руки задрожали. Я спрятал их в карманы пальто, чтобы скрыть от стоящей сзади девушки мои эмоции.

Если я простою так как вкопанный ещё несколько секунд, она точно заподозрит неладное, потому силою воли я поднял ногу и переступил через этот порог. Вторая нога последовала той же цели.

Я прошёл несколько шагов и оглянулся, осматривая помещение.

Рядом с самым входом виднелись вешалки. Адель без колебаний отправилась туда, улыбаясь во всю ширь и обнимаясь с неизвестными мне людьми.

Она не задерживалась ни с кем надолго, обменивалась парой слов, держа улыбку, приветствуя знакомых. Но её улыбка отличалась от той, что я привык видеть. Она была неловкой, трогательной, но искренней. А ещё уголки губ были опущены, а от того улыбка выглядела перевернутой. В нашем общении её улыбка, изредка проскакивающая, была обычной, уголками вверх. Здесь же Адель вела себя немного иначе. Я бы не мог сказать, что это лицемерие. Напротив, в этом читалась какая-то особенная, скромная благодарность. Так улыбаются люди, когда их одаривают теплом, которого они совсем не ждали, или когда искренне скучали, но стесняются проявлять накрывшие эмоции на людях. В этой неловкости не было фальши — лишь трепет и тихая, светлая радость от встречи с теми, кто ей действительно дорог.

Со мной Адель скромной не была, огрызалась напрямую. Но и не выглядела так… светло, что ли. Здесь, в церкви, сквозь эту неловкость, но Адель словно крылья расправила.

Я отвернулся, продолжая рассматривать помещение.

Десятки, если не сотня, стульев с двух сторон. А посредине проход — к кафедре. Там микрофон, стулья для хора, огромное полотно, вероятно для проектора. А затем я поднял глаза, и огромные буквы, висевшие на стене, собрались в странную, но почему-то вызывающую смешанные чувства фразу:

«Мы проповедуем Христа распятого».

Я задержался на этих словах, пытаясь понять, что это значит. Казалось бы, всё просто — мы христиане. Проповедуем — распространяют. Христа — того, в кого они верят. Распятого — все же знают, что Христос был распят на кресте. Но почему-то, опять же совершенно иррационально, я не могу вместить в себе смысл этой фразы. Где-то внутри я понимал, что всё это глубже, чем я вижу и понимаю, хотя я успел десятки раз повторить в голове лексическое значение каждого слова.

Я нахмурился, когда понял, что моё дыхание сбилось. Грудь тяжело вздымалась, пока вокруг слышался смех и радостные голоса.

Меня раздражала сама реакция. Если я, вроде как, не верю в Бога, почему Он вызывает у меня такие странные чувства ужаса? И почему это всё так странно манит своим величием?

Может ли манить тот, кого нет?

Зачем я решился сюда вообще прийти? Тут собираются духовные калеки, которым нужно верить в «дядю на небе», чтобы жить нормально и счастливо. Это всё не самодостаточные личности. Что я вообще делаю среди них?

Я так долго презирал любую религию… а что теперь?

Мне становилось как-то всё более и более неуютно, и из эмоционального хаоса меня вывело только лёгкое прикосновение к плечу и голос Адель:

— Ты в порядке? Извини, нужно было поздороваться.

Я отстранённо посмотрел на неё и кивнул.

— Если тебе некомфортно среди стольких людей, мы можем пойти на балкон, — предложила Адель, а я в ответ только поднял бровь.

— Балкон? С улицы смотреть? — спросил я.

Неужели даже ей очевидно, что мне тут не место, и решила выпихнуть меня на улицу? О, я был бы не удивлён.