Два выстрела

Но я не ожидал, что удар мне нанесет собственное противоречие. И после его осознания я был сам не свой. Игнорировать чувства больше не получалось, чаша переполнена.

После ужина мы разошлись не сразу. Отец задержал меня, пригласив в свой кабинет, чтоб обсудить детали по другим делам. Спустя минут двадцать я вышел в коридор и, встав перед зеркалом, стал одевать пальто.

Именно в этот момент Равьен остался со мной наедине.

— Ты показался мне встревоженным, Эрвин, — сказал он будничным тоном.

Я обернулся. Лефевр стоял, прислонившись одним плечом к стене, и смотрел на меня, склонив голову.

— О чем ты? — спросил я, снова отвернувшись обратно к зеркалу, поправляя пальто.

— В тебе так много сомнений. Ты, конечно, не плохо держишь лицо, но меня не обманешь, — оттолкнувшись от стены и пожав плечами, сказал Равьен. Это я заметил в отражении.

Проклятье. Я надеялся, что отец и Лефевр были слишком заняты собственными разговорами и подколками, чтоб понять, что все пошло не по плану, написанному десятки лет назад. Понять, что сын, в котором Девен Харрис никогда не сомневался и из которого, все думали, выбили всю мораль еще в подростковом возрасте, сломался. Но это мое дело. Я не знаю, что делать с обнаруженным внутри. И пока буду делать то, что делал, пока не решу, как лучше поступить.

А еще я не хочу, чтоб кто-то узнал, что я могу сомневаться. Это подорвет доверие. Я не могу не ценить то, что отец даже не ждал моего ответа, уверенный во мне. А я просто уничтожу эту выстроившуюся наконец-то связь.

— Тебе показалось, я просто обдумывал твой вопрос. Разве бездумно согласиться без размышлений лучше обдумывания вопроса? — Я приподнял бровь, остановившись на полуправде.

— Конечно, нет, — Лефевр медленно, словно гулял по парку, направлялся ко мне. — Мне просто интересно, что было в твоей голове. Не было ли слишком сильных сомнений.

Я напрягся, но не подал виду. Если Равьен поймет, о чем именно я думал на встрече, он этого не спустит с рук. А этого мне точно не нужно.

— Я же сказал, обдумывал твой вопрос. И дал положительный ответ, — резонно заметил я, повернувшись.

Полуправда. Полуправда. Я ужасный актер, поэтому нужно стараться не показывать эмоций и говорить полуправду. Я не должен провалиться.

— Верно, — произнес Равьен, но по его лицу было видно, что это не конец разговора.

И лучше спросить прямо. Хотя бы какая-то иллюзия контроля, которого мне очень не хватает в этот вечер.

— По-моему, из нас двоих больше ты сомневаешься во мне и даже не скрываешь, — произнес я.

— Я редко ошибаюсь в людях, — улыбнулся Равьен, и в его глазах зажегся огонь азарта. — И мое внутреннее чутье мне подсказывает, что с тобой нужно быть аккуратнее. Да и ты сам прокололся.

Я приподнял бровь, ставя прозвучавшие слова под сомнение.

— Знаешь, люди всегда выдают себя, когда для них что-то действительно важно. Голосом. Взглядом. Паузами, — Лефевр помахал рукой, словно подгонял свои мысли.

— И? — нахмурился я.

— Раньше ты был безупречен, — помедлив и сморщившись, ответил мой собеседник. — Я отчетливо видел в тебе, как и в Девене, что тебе важно наше дело. Но на этой встрече… У тебя появилось что-то более важное?

— В чем именно я «прокололся»? — усмехнулся я, стараясь перевести тему.

Равьен усмехнулся, но не стал настаивать продолжить опасную тему. И скорее всего, уже сделал вывод.

Я хотел прикрыть глаза, но тотчас одернул себя.

Черт, черт, черт.

— Знаешь, что самое интересное в «Преступлении и наказании»? Раскольников тщательно все продумал, каждую мелочь перед убийством. Он изучил квартиру, подготовил муляж залога и смастерил специальную петлю под пальто для топора, совершив пробный визит, — ладонь Лефевра закрутилась в воздухе, пока он подбирал слова. — Но потом… Стал неаккуратным. Вел себя хаотично, сам себя сдавал.

— К чему это ты?

— Эрвин, ты тварь дрожащая или право имеющий? — спросил неожиданно Равьен, облизнув губы и смотря как безумный.

— Насколько я знаю, смысл, который вкладывал Достоевский в свое произведение, как раз-таки в том, что нет никакого деления.

Равьен махнул рукой, скривившись.

— Достоевский сам не знал, о чем писал.

Мои брови поползли вверх от услышанного.

— Он всего лишь очередная тварь. Как и Раскольников, он испугался последствий. Подошел к истине и слил ее, потому что так удобнее и безопаснее для его хрупкого сознания.

Назвать одного из величайших писателей тварью — это еще язык повернуться должен. Я не такой уж ценитель искусства, литературы, но это, как минимум, странно. Хотя весь этот диалог до ужаса странный.

— Что за бред ты несешь? Хватит говорить загадками, — мой голос стал резче.

— Я говорю ровно столько, сколько нужно, — сузив глаза, произнес Равьен.

— Говори прямо, — потребовал я, ненавидя все эти игры, коими грезили подобные Равьену.

— Хорошо, — пожав плечами, ответил Равьен. — Но ты сам просил.

Дядя остановился напротив меня, со скрещенными руками за спиной.

— Ответь, кто ты. Тварь дрожащая или право имеющий?

Мои губы искривились в гримасе отвращения.

— Никто, — четко сказал я.

Лефевр развёл руками, словно царь, улыбаясь все шире и шире, а затем резко сделал выпад вперед и схватил меня за воротник.

— Правильно, ты даже до Раскольникова не дотягиваешь, — прошипел он сквозь зубы.

Я тут же отреагировал и оттолкнул Равьена. И, отступив на пару шагов, тот рассмеялся, гранича с безумием.

Я, конечно, знал, что, когда мы начнем работать с Равьеном, его отношение ко мне изменится, но не думал, что настолько. Словно и не было все тех далеких детских воспоминаний, связанных с этим человеком. Сейчас он казался мне врагом, все во мне кричало об этом. Хотя вел он себя так, как обычно, но теперь эта его одержимость, одному ему известная, была направленна против меня.

Лефевр склонил голову, смотря на мою реакцию. Как ученый следит за тем, как новый препарат сработает на подобной обезьяне. И в этом эксперименте опыт проводился над мной. Смертельно опасный опыт.

Мои плечи тяжело вздымались, и я, напрягшись, ждал нового выпада.

— Понимаешь, Раскольников хотя бы до убийства дошел, — говорил словно в каком-то приступе Лефевр тем временем, — а лишь потом слил себя. Но до убийства-то дошел. А ты, даже не став полноценным владельцем нашего дела, уже показал промах. А нам не нужны ни Раскольниковы, ни кто хуже.

— Ты знаешь про договор с Лоссом? — догадался я и сжал кулаки, призывая разум контролировать тело и не допустить вспышки гнева.

Адель, если ты испортишь сейчас мне жизнь, я сам стрелу пущу. И не в дверь, а в тебя.

— Как ты это вообще допустил? Если уж какая-то девчонка смогла тебя развести, то что уж говорить о моем к тебе доверии. Я действительно сомневаюсь в тебе, Эрвин, ты прав. Ведь это не первый раз, когда ты забиваешься в угол и перед твоим носом происходят вещи, которые ты не пытаешься изменить. Я думал, ты научился контролировать себя и происходящее вокруг.

Я замер. Потому что до меня дошло, о чем говорил Равьен Лефевр. И к этому я точно не был готов.

— Что это ты имеешь в виду? — стиснув зубы, спросил я.

Нужно убедиться, что я правильно все понял.

Равьен лишь подошел ближе и похлопал меня по плечу.

— Я не хочу, чтобы опять по твоей вине всё пошло прахом.

По скулам моим заходили желваки.

Идиот… Какой же я идиот.

У меня появилось плохое предчувствие. И, наверное, мои глаза уже отражали затравленность. Я постарался всеми силами скрыть это за маской равнодушия, но…

— Я не понял. Ты только что намекнул, что я виноват в смерти матери?

— Я не намекал, — изумлённо приподняв брови, сказал Равьен, а затем его губы скривились, и пальцы сжали моё плечо сильнее. Его лицо медленно приблизилось ко мне в угрожающем жесте. — Я прямо говорю. Как ты и просил.

— Аккуратнее, — в ответ обхватив запястье мужчины с агрессией, но холодно, произнёс я. — Не стоит со мной ссориться, тесть.

С губ сорвался смешок на последнем слове. И тут до меня дошло, насколько абсурдна вся эта женитьба. Даже вопреки логике я готов поверить, что она абсурдна.

Как абсурдна вся моя жизнь и попытки что-то кому-то доказать. Абсурдно абсолютно все.

Я впервые по-настоящему почувствовал, что не на своем месте.

Пару секунд Равьен просто смотрел мне в глаза, а затем резко схватил за воротник и приблизил почти вплотную. Я снова пытался оттолкнуть Лефевра, но на этот раз хватка оказалась смертельной. А я не жалуюсь на физическую силу.

— А не много ли ты на себя берёшь, щенок? Знай свое место, пока кто-то не решил, что кость можно тебе не скормить, а вонзить в глотку, чтоб меньше тявкал, — прошипел Лефевр, а я сморщился, когда из его рта на меня полетели слюни. Но от его слов было противнее сильнее. — Ты какого о себе мнения? Помни, перед кем стоишь.

Я не понял, почему Лефевр так резко завелся. Да и вряд ли этого человека вообще возможно понять. Он хаотичен. В том бардаке, что царит в его голове, наверное, с трудом разбирается он сам. Но это удар по гордости стал выводить из равновесия и меня.

— Если Девен, как идиот, спускает всё тебе с рук, наивно следуя семейным ценностям, знай, я готов уничтожить свою семью, если кто-то из его членов подышит как-то не так. Нерв не дрогнет. И я не собираюсь закрывать глаза, как твой отец, на такие важные вещи. Ты — ничто, и то, что ты состоишь в нашем плане, — лишь насмешка судьбы и кровавые узы, которые удачно имеют вес в законодательстве. Но я не позволю тебе всё разрушить, бросить всех и забиться в уголок, как тогда.

Это чудовище вдруг откинуло голову и стало смеяться. Снова этот смех…

А затем Равьен резко ударил меня по лицу кулаком. Я отлетел к стене, и он вжал меня в нее, снова схватив за ворот.

Но я не защищался. Мне было все равно, что сейчас происходит с моим телом. Я лишь в ужасе надеялся не услышать, что…

— Так страшно услышать эти пять слов? — словно прочитал мои мысли уже чужой и далекий, незнакомый мне человек.

Уже не тот дядя, что приносил мне машинки, когда приходил в гости. Уже не тот человек, чьим шрамом я восхищался в детстве. И уже далеко не тот, кого я называл своей семьей.

— Что ж… Встреться со страхом лицом к лицу. Ты виноват в смерти матери.

Я судорожно выдохнул. Но вдоха сделать не смог. Лишь в ужасе смотрел в сумасшедшие глаза Равьена.

— Именно ты, Эрвин, — продолжал он. — Это ты оказался так слаб. Это ты засунул голову в песок, когда она истекала на твоих глазах кровью. Это из-за тебя она долго и мучительно умирала, стоная от боли. Из-за тебя она сейчас лежит под землей. Из-за тебя ее тело пожирают личинки, а скелет обсасывают твари. Это ты виноват. И именно поэтому я тебе не доверяю. Потому что ты снова спрячешься, когда мы будем нуждаться в тебе. Ситуация с Фелтоном еще раз показала, что ты не способен контролировать.

— Мне было шесть грёбаных лет, — наконец оттолкнул я Лефевра от себя, тяжело дыша. — ШЕСТЬ. Ты будешь меня обвинять в том, каким я был ребёнком?

Я отрицал. Я противился произнесенным словам. Но где-то глубоко внутри я понимал, что это правда. Я убил собственную мать. Я потерял контроль, а потому она умерла.

Равьен усмехнулся, проводя пальцем по подбородку.

— Мне, Эрвин, как никому известно, что против психологии не попрёшь. Я поставил крест на тебе в ту ночь и убирать его пока не вижу смысла. Ты можешь сейчас сколько угодно делать вид, что справляешься со всем, что преподносит жизнь, но ты уже показал — какой ты. Ты родился тварью дрожащей и ничто это не изменит.

— Поставил крест на ребёнке? — прошипел я.

— Ты просто изначально списан со счетов. Без обид, малой. Мне не нужны слабаки, не способные действовать, — мечтательно выдохнув, сказал Равьен. А его настроение резко поднялось, пока он наблюдал, как меня буквально выворачивает от ужаса и боли.

Я прищурил глаза, вдруг поняв, что это приносит ему удовольствие. То, что я, как затравленный зверь, хожу перед ним, пытаясь защититься. Как я ощетиниваюсь, пытаясь сохранить остатки здравого смысла в своей голове, пока меня не накрыло окончательно.

Но улыбка Равьена становилась лишь шире, а глаза безумнее.

— Знаешь, что самое удобное в мертвых, Эрвин?

Я промолчал.

— Они не возражают, — Лефевр наигранно принял сочувственный вид и, подойдя, погладил меня по щеке. — Ты, наверное, сейчас цепляешься за мысль, что она бы тебя простила и обняла. Строишь образ доброй улыбающейся матери. Это мило.

Я с ужасом смотрел, как Равьен облизнул губы, словно предвкушая, как все-таки провернет нож.

— Но ты идеализируешь ее. Твой мозг пытается спасти свое психическое состояние. Знаешь, что она на самом деле чувствовала, умирая? Отвращение… Сильное отвращение. И правда в том, что, если бы она выжила — не смогла бы смотреть на тебя. И каждый раз, проходя мимо, она бы думала: «А зачем я вообще родила этого выродка?». И я уверен, что это была ее последняя мысль, прежде чем сердце… остановилось.

Мой рот непроизвольно приоткрылся, и я просто начал пятиться к выходу. И все, на что меня хватило, — это сказать:

— А пошел-ка ты. Равьен, ты… реально больной. Тебе бы к психиатру, голову полечи.

А затем просто развернулся, направляясь к выходу из дома.

— Я там был, — рассмеявшись, крикнул мне в спину Равьен. — А затем убил этого психиатра, заставив сожрать принесенные им бумажки. Уморительное зрелище. Как он рыдал, проглатывая их…

Мои губы искривились в отвращении, и я хлопнул входной дверью, наконец выйдя на улицу.

Глава 30.

Эрвин.

В голове до сих пор звучал чудовищный смех Равьена.

Я направлялся к машины широкими шагами, желая оказаться как можно дальше от него. Я поймал себя на том, что дышу слишком часто и слишком тяжело. Но постарался игнорировать этот факт, хотя бы пока не окажусь внутри своего автомобиля.

Машина встретила меня тишиной.

Я закрыл дверь с таким сильным хлопком, что на секунду подумал, что мог сломать замок.

А еще Адель за это ругал.

Но затем я просто откинулся на спинку сидения, накрыв виски ладонями.

У меня заломило кости. Руки стали трястись, и я с гневом бросил их на колени. Но дышать почему-то становилось все труднее и труднее. Грудь вздымалась тяжело и даже как-то больно. Я открыл рот, понимая, что воздуха действительно катастрофически мало. Стоит открыть окно и все-таки выбраться на воздух, но я почему-то не пошевелился. Сжав руки в кулаки, я просто смотрел в одну точку.

Встреча повлияла на меня больше, чем я рассчитывал.

Я вцепился в волосы, прокручивая вновь и вновь диалог с Равьеном. А перед глазами раз за разом возникало его лицо с садистским выражением. Я потянул волосы силой, почти вырывая их клочьями, сжимая зубы и даже не понимая, что со мной происходит.

Я всегда бежал от эмоций, учился игнорировать их, но не справляться с ними. И поэтому сейчас я не представлял, что делать с собой.

Мысли спутались. Я больше не мог удержать ни одну — они навалились разом, давили, шумели. Я уже не понимал, о чём думаю. Только чувствовал, как внутри что-то трещит и вот-вот сломается. Я слишком долго держал это в себе. Слишком долго делал вид, что мне всё равно. И теперь тело будто стало мстить — перестало слушаться.

Я искал выход. Любой. Не решение — просто выход. Мне давно не нужно утешение. Я уже понял, что никогда его не получу. Но мне нужен... конец этого состояния.

До меня вдруг дошло: я просто устал. Но не от боли, а от того, что она не кончается.

От того, что сколько бы я ни держал себя в руках, внутри всё равно накапливается напряжение. И ему некуда деваться.

Мне просто захотелось, чтобы всё это остановилось.

Не чувствовать. Не думать. Не быть здесь.

Я понял, что больше не хочу продолжать. Не хочу снова собираться, не хочу быть сильным. Какая разница удачно ли прошла сделка, боятся ли меня конкуренты или уважает ли отец, если все равно внутри я… пустой.

Может, просто закончить всё это? Одним выстрелом в висок из пистолета в бардачке?

Хотелось закричать. Но не получалось. Связки сдавило невидимыми тисками.

Это ни разу не произносили... Я знаю, что сам попросил сказать все прямо, но никто и никогда не говорил мне «ты виноват». Об этом думали. Это звучало в голове каждый раз, когда я смотрел в зеркало. Но никогда это не было сказано вслух. И тем более никто не говорил, что мама бы презирала меня за мой поступок.

И тут мне снесло крышу.

Если бы я тогда только не спрятался. Если бы только пришёл на помощь. Если бы позвал хоть кого-нибудь…

Из моего горла вырвался смех. И мне тут же захотелось вцепиться себе в глотку.

Чувство вины вновь атаковало меня с такой силой, что будь оно материально — снесло бы меня с ног. Хотя кажется оно и будучи не материальным уже способно на это.

Я стал озираться по сторонам, казалось, я утопаю в грязи. Я сам состою из грязи и какой же я мерзкий.

Сидя на водительском сиденье, я не понимал, что вообще делаю, как реагировать. Просто… отчаяние сковало горло, руки, ноги.

И я застыл. Снова.

Вокруг наступает тишина. Душащая и ужасающая пустота. Тишину лишь прерывает мое дыхание и почему-то мне кажется, что его не должно существовать. Что мое дыхание самое неправильное, что можно услышать сейчас. И внутри рожается желание прекратить дышать.

Мой глаз начал дёргаться, и я стискиваю зубы.

И вот. И вот я снова маленький. Я снова сижу под столом, прижав к себе ноги, и по моим щекам скатываются горячие слёзы. Тени, танцующие по стенам, пугают меня сильнее, и, похоже, за мной пришли монстры. Монстры вотвот найдут меня и заберут, убьют, накажут. Я плачу, широко открыв рот, но рыдания не вырываются из моего горла — чтото внутри блокирует голосовые связки.

Я хочу встать, но не могу. Я стремлюсь вылезти изпод стола, но не получается. Я пытаюсь лечь на пол и начать ползти, но не выходит. Я просто сижу под столом в ужасе, смотря на чтото красное, сползающее по лестнице. И я знаю, что это. Знал несколько часов назад, знаю сейчас и буду помнить всю оставшуюся жизнь.

Мне страшно. Одно желание — чтобы всё исчезло. Чтобы я сам исчез, перестал существовать.

Минуты превращаются в часы, а часы — в секунды. Время путается в моей голове, оборачиваясь в вечность. Путаются и мои мысли, уже не похожие на связные предложения и даже на слова. Они будто бьются в ритм с сердцем, разрывая меня на части. Они бьются внутри, как черви, выгрызающие мою плоть.

Я слышу мир, как будто из воды. Всё вокруг вдруг стало размытым, и звуки доходят словно эхом.

И тело кажется мне слишком тяжёлым и уже чужим. Словно я тут и нигде одновременно. Гдето глубже. Там темно и страшно, и кажется, я застрял там навеки.

И я не выбирал прятаться. Не выбирал молчать. Молчание выбрало меня против воли, потому что я бы с радостью облек свои чувства в крик, но не могу.

Я пытаюсь вырваться из когтей сковавшего меня ужаса. Один рывок. Я знаю, что его будет достаточно. И я смогу вскочить, смогу побежать к маме, смогу обнять её и помочь, защитить от предателей, которых мы наивно называли друзьями.

Но.

Я.

Сижу.

Под.

Столом.

Следом за всем телом начинает замирать и грудная клетка. И мне становится трудно дышать. Но даже угроза собственной жизни не может заставить меня сделать этот рывок. Я погружаюсь во тьму глубже. И я умру следом за мамой от недостатка кислорода… Я умру… Я…

Сбоку резко появляется вспышка света. И мои связки наконец разжимаются, и я кричу. Рыдания врываются из груди с такой силой, что болит грудь. Я тяну руки к отцу, хватаясь за него, как за спасательный круг.

Он, широко раскрыв глаза и смотря то на меня, то на лестницу, сам начинает дышать неровно. Но через пару секунд я уже оказываюсь на руках отца.

— ПАПА, ПАПА, ПАПА, ПАПА, — ору я, но мой голос срывается, и я просто хриплю.

Я поднимаю голову туда, куда смотрит отец, и замираю вновь. Как будто внутри снова переключили выключатель.

Шестилетний ребёнок не должен видеть такого. Не должен.

— Не смотри, — почти в ту же секунду отец накрывает мои глаза ладонью, но уже поздно. Я уже видел…

Открытые мёртвые глаза видел. Растрёпанные волосы и свисающую со второго этажа на лестницу голову видел. Неестественно положенные конечности матери видел. Я видел…

Уже…

Меня начинает бить крупная дрожь, и я несознательно обрушиваю на отца кулаки, выгибаясь, не зная, куда деть накопившееся за несколько часов отчаяние.

Отец лишь стискивает зубы, крепче прижимает меня к груди, и, терпя удары, выносит из дома, не убирая с моих глаз ладоней.

Но уже поздно. Мир ломается. Детский мир уничтожается. Происходит взрыв, строящий новую реальность.

Под тем столом остался я. Но вынес на руках Девен Харрис когото другого. И вот прошло 18 лет. И я до сих пор не понимаю, кого он вынес на руках.

Финальным выстрелом стал факт — если бы скорая была вызвана сразу после инцидента, ее бы удалось спасти. Ножевое ранение было нанесено так, что выжить возможно. Но Абигель Харрис буквально истекла кровью, не в силах доползти до телефона самой, чтоб позвать на помощь.

А ведь за пеленой собственного ужаса я слышал её стоны боли. И понимал, что она нуждается во мне.

Боже, сколько раз это снилось мне в кошмарах.

Прошло столько лет… И я тысячу раз уже объяснил себе, что детский мозг в момент ужаса не способен действовать рационально. Равьен ошибался. Я прочитал об этом тысячи статей, заучил высказывания и цитаты известных психологов на эту тему. Я давно объяснил себе, почему всё произошло именно так, а никак иначе. Я знаю, что ребенок не может быть виноват в таких вещах… Но это знание не приносило облегчения.

Я МОГ всё исправить, но не исправил. МОГ изменить, но не изменил. Если бы просто был другим. А такой я просто спрятался. И я ненавижу себя за это. Ненавижу тех, кто убил её. Ненавижу… Я всех ненавижу.

Я смотрел на руль и лишь задавался вопросом: а что будет дальше? Я всю жизнь буду находиться в таком состоянии? На грани срыва изза чувства вины. Всю жизнь буду запрещать себе эмоции, боясь снова потерять контроль, как тогда, несмотря на то, что в итоге все чувства всё равно вырываются. Всю жизнь буду жить в этом отчаянии?

Тогда в чём вообще смысл этой жизни?

— О, нет. К чёрту всё. Устранюка я тварь дрожащую, — сжав зубы, прошипел я и потянулся к бардачку.

У меня не получалось его открыть изза того, как сильно тряслась рука, и я стал просто бить по ручке, надеясь, что она сломается и я наконец достану пистолет и все это просто закончится.

Неужели мама меня ненавидела? За то, что я не помог ей тогда? Частично Равьен был прав. Я идеализировал мать до такой степени, что, по сути, забыл, какой она была. Лишь видел ее улыбку и протянутые руки ко мне. В объятьях это женщины я хотел утонуть, забыв про трагедию. Но я настолько сильно поверил в этот образ, что забыл, какой она была в действительности. В моей голове не осталось ничего кроме внешности матери и… и больше ничего. Я не помнил ее голоса. Не помнил ее любимых цветов, любимого блюда и любимых слов, характера. Ничего не помнил.

Я не просто убил свою мать своим бездействием. Я еще и убил ее личность в своей голове, снова игнорируя реальность и прячась в идеализации. Я даже память о ней не смог сохранить.

— ДА ОТКРЫВАЙСЯ ЖЕ ТЫ, — прокричал я, став бить по бардачку машины еще сильнее пока просто не упал без сил. Что-то уперлось в бок, вероятно, центральный консоль, но я не обратил на это внимание, содрогаясь всем телом, чувствуя, как по щекам кататься слезы.

Я должен умереть. Я должен отомстить за нее себе. Я должен был исчезнуть.

Я сделал вдох и судорожный выдох, одной рукой оперся о сидение, второй аккуратно заставляя силой свою руку не дрожать, открыть бардачок, и у меня получилось

Мои дрожащие губы расплылись в улыбке, когда наконец оружие оказывалось у меня. Я обхватил пальцами рукоять, сжал зубы, смотря на спусковой курок.

Одно нажатие. Всего одно — и всё закончится.

Но я слишком долго колебался. Рука задрожала сильнее, чем прежде, почти сводимая судорогой, и оружие выскользнуло из пальцев, глухо ударившись о пол.

Я наклонился, с трудом выдыхая от навалившейся усталости. Потянулся за пистолетом — и в этот момент заметил рядом слабый блеск.

Я застыл. Несколько секунд просто смотрел на странный предмет, не двигаясь, а затем поднял его и сел обратно, выпрямившись в кресле. И сразу понял, что держу в руке. Кольцо Адель. Серебряное, с голубым камнем. И это кольцо стало для меня спасительным кругом. Я ухватился за него, как за последнюю надежду. Хотя оно ею и было. Последней надеждой на жизнь.

А надежда состоялась в том, что у Адель проблемы. Быть может, если я спасу ее жизнь от преследователя — я компенсирую свою вину? Я понимаю, как это наивно. Нельзя одним правильным поступком перечеркнуть сотни неправильных, что у меня было в жизни. Но, возможно, я просто хочу убедиться, что умею не только убивать, но и спасать. Что мои решения не приведут к сломанной жизни, а наоборот.