Два выстрела

Его били. Системно. Методично.

Плевали. Смеялись. Провоцировали.

И он молчал.

Вот это раздражало больше всего.

Любой человек в какой-то момент начинает защищаться.Это инстинкт.

Ответная агрессия. Попытка выжить.

А он - нет.

Либо безумец.Либо фанатик.Либо… что-то третье.

И именно это «третье» мне не нравилось.

В те времена Иудея находилась под оккупацией Рима, аее префектом был Понтий Пилат. Судя Христа, он не нашел в этом человеке составапреступления.

Это тоже было странным.

Перед ним стоял избытый и оплеванный человек, едваживой. И это было сделано по пути в суд. Не достойное ли наказание уже понесчеловек?

Народубыло мало.

Идаже когда Пилат предложил отпустить в честь праздника пасхи либо Иисуса, называемогоцарем иудейским, или убийцей Вараввой - они бывали Варавву.

Навопрос - что делать с Иисусом, возопили:"Распни его".

Никакойаргументации, никакого анализа. Просто эффект толпы.

Икак бы Пилат не призвал народ к разумению - они были ослеплены. И толькокричали "распни Его".

Приговор- Бичевание и распятие.

Ина этот фрагмент режиссер видимо решил обратить особое внимание. Порой мнеказалось, что следующий удар будет нанесен мне, и я сам прочувствую то, чтобыло по ту сторону экрана.

Толпылюдей вокруг. Его мать - рыдающая по сыну. И воины с розгами.

Удар.

удар.

Удар.

Смехвоина, замахивающегося розгами и другими орудиями пыток.

Голыеребра, разодранное до мяса тело и кровь. Много крови.

Яотвернулся, когда воин взял какое-то приспособление, которым по сути выдралкусок плоти из тела Иисуса, чтоб посмотреть на реакцию Адель: не начнется ли унее случайно приступ истерики. Все таки она довольно эмпатична.

Но Адель лишь дрогнула и продолжила смотреть широкораскрытыми глазами на происходящее, сцепив пальцы.

Убедившись, что она в более-менее нормальномсостоянии, я снова повернулся к экрану.

Следующее испытание. Его, еле ходящего, заставиливзять крест, который, наверное, весил не меньше ста пятидесяти килограммов. Ион нёс. Нёс. Нёс. Нёс.А когда упал — заставили помочь ему другого человека. И они несли крест вместедо самой Голгофы, где ему просто наживую пробили руки гвоздями. А затем ноги,чтоб пригвоздить ко кресту. И подвесили в воздухе, прибив над головой табличкус надписью: «Царь Иудейский» - на трёх языках.

И он висел. Истекал кровью.

И говорил: «Прости им, ибо не ведают, что творят».

Это было глупо. Зачем просить прощения за тех, ктотебя убивает?

Иисус испустил дух. А в храме Иерусалима разорвалсязанавес, отделявший Святыню. Должно быть, это было чем-то важным.

Фильм закончился тем, что Иисус воскрес.

Два часа прошли в напряжении и ужасе перед страшнымикартинами. И когда начались титры, я снова повернулся к Адель.

Каково ей сейчас? Учитывая, что она любит распятого?

Я был готов увидеть самую искривленную версию ее лица,полную боли и сожаления.

Но когда я сфокусировал взгляд на лице Адель…

Она улыбалась.

Улыбалась, чёрт возьми.

С её губ сорвался нервный смешок. Затем ещё один. Апотом она закрыла лицо руками и рассмеялась сквозь слёзы.

Я в оцепенении смотрел на неё, не понимая, что вообщепроисходит.

Когда девушка наконец успокоилась, я смог произнести:

- Я… правильно понимаю? Я атеист. И сижу сейчас всмешанных и абсолютно не положительных чувствах от увиденного. А ты - христианка- сидишь и смеёшься?

- Я от счастья, - улыбаясь и вытирая слёзы, произнеслаАдель.

Мой рот непроизвольно приоткрылся.

Счастья.

После двух часов казни.

- Чего?

- Я… поняла кое-что.

- Что?

- Он… меня любит. Да. Любит.

И снова смех.

Я медленно отвернулся, не зная, как реагировать.Может, у неё всё-таки истерика? Они ведь проявляются по-разному.

Хотелось сказать, что не может ее любить Иисус. И чтоее вера – это попытка психики выстроить опору, которой не оказалось в нейсамой. Все остальное – выработанные эмоции мозгом, верующим во всю эту сверх-чушь.А остальное, приходящее извне – лишь совпадения.

Но почему-то не стал.

У верующих свои странности, должно быть…

Адель начала плакать. И я просто подпёр голову рукой истал ждать, пока приступ эмоций пройдёт. Должно быть, я действительно чего-тоне понимаю. Потому что эта реакция - совершенно иррациональна.

- Прости меня, Эрвин, - сказала Адель.

Я замер. Даже притаил дыхание.

Я молчал. Секунду. Две. Пытался осознать, точно лиуслышал эти слова, или мне показалось.

- Прости, - повторила она.

Не послышалось.

Я сглотнул. Глаза забегали. Сжав кулак, я постаралсявзять себя в руки.

Я переживал и похуже. Этот разговор не разрушит меня.Даже если сейчас меня втягивают в довольно личный диалог. Но я взрослый мужчинаи способен это вытерпеть.

- За что? - тихо выдавил я, стараясь сохранить сухойтон.

Адель повернулась ко мне, сев вполоборота.

- За то, как обесценивала. За то, что возносила себянад тобой, считала отбросом, а себя святой…

Я приподнял бровь. Отбросом меня называли нечасто.

- За то, что грубила и не думала о тебе, о твоёмкомфорте. О том, что важно тебе. Мы начали знакомство не с самой приятной ноты…

Я поймал себя на том, как жадно вслушиваюсь в каждоеслово.

Почему это так важно?

- Мне нет оправдания. Я не идеальная, и знаю это. Номне правда жаль, что из-за этого страдал ты. Ты не заслуживал такого отношения.

Если бы она знала…

Если бы она знала, как часто я оскорблял её -мысленно. Прямо я говорил, наверное, всего около одной десятой всего. И то,самое безобидное. Не говоря уже о гораздо больших моих грехах, чем обидныеслова. И как бы мне хотелось рассказатьей всё, как есть.

Наверное, её слова смешны - ведь я куда хуже относилсяк ней. Но сейчас мне точно не до смеха.

Слышать её извинения - такую искренность и открытость- странно. Волнующе. Притягивающее одновременно.

Но как я могу принимать эту искренность? Если онаузнает, что я скрываю - это будет крах всего.

Нужно было сказать ей это раньше. Было бы проще. Асейчас я уже не могу. Тогда я точно её потеряю.

Но… мне тоже есть, за что извиниться.

- Я не могу обещать, но буду очень стараться научитьсявидеть в тебе человека и душу, - продолжала тем временем Адель. - Прости меня, Эрвин, за этот эгоизм. Прости.Прости. Прости.

Что-то внутри, слева в груди, сжалось. К горлуподступил ком. Я сжал губы, не понимая, почему они дрожат.

- Что ж, ангел… Наверное, я возможно иногда путаюконтроль и заботу и пытаюсь ограничить тебя. Это не совсем, - я замолчал,подбирая слова, - правильно с моей стороны. Постараюсь исправиться.

Эти слова дались мне тяжелее чем, любой деловойконтракт.

Я не смотрел на Адель, пока говорил всё это. Былонеловко. Неудобно. Слишком сложно.

Хотя возможно я просто не привык к откровенности. Отецне любил размазывать сопли.

Краем глаза я всё же взглянул на Адель.

По её щекам стекали слёзы. Она внимательновсматривалась в моё лицо, слегка склонив голову. И в её глазах таяла такаянежность, что мне стало трудно дышать.

Потому что я не знаю, что это такое - когда кто-то ктебе нежен.

Я знал это лишь однажды. От мамы.

Остальные требовали другого - быть сильным.

- Эрвин… - тихо позвала Адель.

Я медленно повернулся к ней.

В её глазах будто тлели искры. Возможно, это был лишьэффект освещения и влажности, но это завораживало.

Что со мной вообще происходит?

А глаза у неё - яркие, голубые.

- Это что, извинения? – Адель улыбнулась.

Я закатил глаза, чувствуя себя максимально низко,будто мою гордость покромсали.

- Эй. Я это очень ценю, - ткнув меня в плечо,произнесла Адель. – Не дуйся, прости. Тебе не идет. Мне просто как-то неловко.

- Я не дуюсь, - тут же отреагировал я, нахмурившись. –Как ты вообще смогла сопоставить слова «Эрвин Харрис» и «дуться».

Адель рассмеялась.

Мои скулы сами собой напряглись, будто под кожей быласталь. А затем я провел рукой по шее, будто там была петля.

Петля этой идиотской эмоциональной близости.

- Я, наверное, тоже ценю твои слова, - все же выдавилиз себя.

Когда уже можно будет просто сбежать из этой квартиры?От этих странных чувств. От откровенности.

Это слишком сложно.

И мне кажется, такой человек как я, не должен соприкасатьсяс такими вещами.

- Эр… - Адель выпрямилась и вытерла слёзы. - Это всёочень мило и трогательно, конечно. И раз уж у нас вечер откровенности, я хочупоговорить. Я давно об этом думала.

Я приподнял бровь, не произнося ни слова.

Адель вобрала в себя воздух, явно готовясь к тому, чтохочет сказать. А затем на выдохе произнесла:

- Я тоже хочу участвовать. В расследовании. Я усталасидеть в стороне и ждать, пока всё решат за меня. Я хочу помогать.

Вот оно что.

Я медленно выдохнул, чтоб выиграть хотя бы парусекунд.

- А на что ты мне в этом? - спросил я, запоздалопонимая, что формулировка звучит жёстко.

Она не обиделась. Только чуть напряглась.

- Я не хочу быть бесполезной.

Тишина повисла между нами.

Я наклонился вперед, положив локти на колени, искрестив руки замочком, смотря вперед.

Рационально - это плохая идея. Эмоционально - ещёхуже.Опасно. Непредсказуемо. Нелогично.

- Помогать – понятие растяжимое. Уточни в чем именнотвоя просьба. В целом «не мешать» уже отличная помощь, ну это так, для справки.

- Просто хотя бы быть рядом, - развела Адель руками.

- Мне конечно льстит тот факт, что мое общество тебетак приятно, - послышался возмущенный выдох, и я силой воли не дал себеухмыльнутся, - но «быть рядом» не гарант помощи, а скорее наоборот.

- Я не буду тебе мешать, обещаю. Просто я не хочу,чтоб меня все спасали, а я при этом – не буду ничего делать. Тебе самому то ненадоело возиться со мной?

- Я уже свыкся, спасибо, потерплю твою персону, -хмыкнул.

- Просто, ты не знаешь меня так хорошо…

Я приподнял бровь и взглянул на нее. Потому что я,черт возьми, знал уже очень хорошо. Даже слишком.

- Ну точнее, да, мы уже не плохо узнали друг друга, ноты плохо знаешь мою жизнь. Факты о моем подростковом возрасте, кто мои друзья ивраги.

- Я думал утебя нет друзей, - используя все свои актерские данные, я продемонстрировалудивление.

Адель нахмурилась и покачала головой.

- Кто бы говорил, ваше бревнейшество. Напомни, сколькодрузей у тебя, - сощурившись, перевела стрелки Адель.

- Ауч, 1:1, - признал я.

Она улыбнулась.

- Так к чему ты?

- К тому, что, если вдруг преследователь связан не сбизнесом, как полагаешь ты, а с моей личной жизнью – ты не сможешь найтиответы. И я могу заняться этой частью. Переспрашивать друзей, посмотреть бумагидома и все такое. А ты продолжишь исследование своими методами.

Я долго всматривался в лицо Адель, обдумывая еепредложение.

И это логичный ход. Другая проблема в том, что я нехочу, чтоб она сталкивалась с чем-то подобным.

- Вдруг это мой бывший одноклассник, которому яотказала в отношениях классе в 9, решил отыграться, - пожала Адель плечами,вероятно уже начав чувствовать неловкость из-за моего молчания.

Она права. А я пару минут назад уже пообещал, что будустараться ее не контролировать. Поэтому…

- Хорошо, можешь этим заняться.

Её брови взлетели вверх.

Я сам едва не усмехнулся.

- Ура, - пропищала Адель и замахала в порыве радостикулаками.

Было бы чему радоваться.

- Слава Богу! – произнесла она.

- Ну спасибо – хмыкнул я.

- И тебе спасибо.

- И даже не слава? – приподнял я бровь.

- Обойдешься, - сказала мне Адель и послалаиздевательский воздушный поцелуй.

Я закатил глаза и встал.

- Я пойду, Ади.Спокойной ночи.

Сухо. Почти резко.

- И тебе, - ответила Адель, а затем я захлопнул дверьее квартиры, направляясь к своей. Нужно было поработать.

Деревянный стол на кухне. Приглушенный свет.Компьютер. Удобный стул. Идеально.

С появлением Адель в моей жизни – времени осталось всёменьше. Выезжать в офис стало проблематично, потому что я почти всё времявынужден быть рядом. Поэтому отрабатывать приходилось ночью. Слава Богу, сейчасвек технологий, и работать частично удалённо, частично - очно, стало вполне возможно.Аннет просто присылала мне отчёты, документы и…

Мои пальцы замерли над клавиатурой, когда я осознал,какая фраза пролетела в моей голове.

«Слава Богу.»

Я откинулся на спинку стула, уперев подбородок вкулак.

Серьёзно, Эрвин? «Слава Богу»?

Общение с Адель влияло на меня все-таки сильнее, чем ядумал. Я уже начал перенимать её слова. Да ещё какие.

Как иронично.

И всё же, в чём же ей так нравится этот Бог? Почему жеона так сильно любит Его, что даже готова пренебречь своей жизнью ради того,чтобы просто побывать в церкви? Это глупо. Но… довольно интересно.

Если Ади готова терпеть дискомфорт, как и упомянутыеею христиане во время гонений, значит вера всё-таки очень важна для них. Но чтоделает религию столь ценной в их глазах? Даже ценнее самих себя.

Я никогда не испытывал ничего подобного, но этозаслуживает внимания, как фактор психологического анализа. Может, стоит узнатьбольше? Может, есть какие-то тексты, истории, философия, которые объясняют эточувство?

Мой разум требовал объяснения. До чего ты дошёл,Эрвин…

Не то чтобы я верил, просто интересно. Просто понять,как это работает в голове человека, который верит.

Недолго думая, я открыл вкладку браузера и забил впоисковик: «Суть христианского Бога. Смысл прихода Иисуса Христа и Егостраданий». Если Адель делает это счастливой – наверное, мне стоит в этомразобраться лучше.

Мои познания о религиях, пусть и глубже, чем усреднестатистического человека, но явно недостаточны. Почему я вообще раньше неинтересовался тем, как видят религии другие люди? Всегда был сосредоточен толькона своём мнении, хотя если брать любую другую точку зрения, я всегдапросматривал какие-нибудь работы критиков и аргументы других людей двух сторон.Но всё, что я на самом деле смотрел по христианству – это опровержения. Я сампонимал, что чаще аргументы были достаточно слабы. Но всегда читал лишь работыатеистов.

Но я никогда не рассматривал статьи от людей -представителей течения христианства. И это было глупо и необъективно с моейстороны. Ведь на суде никогда не выслушивают только обвинителей. Адвокаты такжеимеют право голоса. Тут должно быть так же.

Интересно, что я погряз в своей ненависти кхристианству. Именно к нему. Мне всегда было наплевать на Будду, Зевса и всехостальных богов. Всегда один вопрос: почему Бог, именно христианский Бог,допустил это?

Возможно, это тоже слабо. Ведь во многом такой принципобвинения мог строиться на географическом расположении культур и религий.

Но тем не менее, в строку ввода я добавил: «Статья отхристианина». Мой взгляд упал на высветившиеся ссылки, и я тыкнул кнопкой мышина первую попавшуюся. Я прочёл:

«Ты всё неправильно понял».

Глава 29.

«Ты всё неправильно понял.»

Мы привыкли обвинять Бога во всехсвоих бедах.

Началась война - как Бог могдопустить такое? Ребёнок заболел раком - в чём он виноват, где жесправедливость, Господи? Кругом зло. Где же Бог? Неужели Ему всё равно?

Стоит случитьсятрагедии - и первый вопрос звучит не к человеку, не к обществу, не к нам самим.Он звучит к Небу.

Мы смотрим наразрушенные дома, на слёзы матерей, на боль невинных - и внутри поднимаетсяпротест:

«Если Тывсемогущ - почему не остановил? Если Ты благ - почему допустил?»

Из тех жемыслей порой в сердце человека рождается ненависть к Богу, прикрытая маскойатеизма. Но давайте посмотрим с другой стороны.

Если в миреесть зло - всегда ли его источник Бог? Действительноли несправедливость, бесчестие и порочность мира сего - вина именно Бога?

Наверное, чтобы понять, кто виноват,а кто нет, нужно понять, что вообще такое справедливость и добро.

В первых же глубоких дискуссиях наподобную тему мы замечаем, что у каждого рождается различное от друг другамнение на счет границ добра и зла. В крупном ли различии или в незначительном -но правда и справедливость для каждого свои.

Кто-то покрутит у виска, услышав,что муж изменил своей жене. А кто-то почешет голову, пожмёт плечами и скажет:«Что такого? Я так же делаю».

Кто-то скажет: «Ложь - это ужасно»,а кто-то с радостью слукавит ради своей выгоды, не считая это чем-то плохим.

Кто-то без зазрения совести будетобсуждать с подругами кого-то, насмехаясь или осуждая, а кому-то не позволитсовесть, и он будет себя чувствовать неуютно в подобных обществах.

Попробуйте приплыть к аборигенам наостров и сказать, что есть себе подобных - неправильно. Им такие законы неведомы.

Тогда где правда? Гдесправедливость?

Очевидно, должен быть какой-тоединый источник ценностей. Истина одна. Невозможно, чтобы измена супругу былаодновременно и плохим, и обычным, не имеющим ничего дурного.

Но у каждого человека свой ориентир.И каждый из этих людей решил, каковы его границы морального и аморального.Получается, несмотря на одну единую истину, у каждого человека своёмировоззрение. У каждого есть свой выбор определять - какова справедливость.Более того, мало кто задумывается или останавливается, когда расширение границсобственных прав и свобод, начинает притеснять ближнего. Будучи саминесправедливыми, мы требуем справедливости в отношении нас. Но не готовыпринять справедливость в отношении ближних, потому что их справедливостьпритесняет нашу.

И в этом выборе решать, что естьблаго, а что - нет - и заключается дарованная человеку свобода. Но следом заэтим приобретением рождается и ответственность, и последствия.

Кто посылает гонца с письмом: «Идутна вас войною»? Бог? Или всё-таки люди? Кто создаёт экологические проблемы? Нелюди ли? Кто решает предать друга или изменить жене? Не люди ли? Кто выбираетбеззаконие? Кто решает рушить самое ценное, что у него есть - свою душу? Нечеловек ли?

Люди испокон веков вопили, разрываяодежды – Бог несправедлив, а затем бездумно окружали себя ненавистью, обманом икровью.

Так кто виноват в боли и разрушениимира? Бог? Или всё-таки люди?

Человеку с самого начала была дарованасвобода. Свобода выбора. И вот что избрало человечество: беззаконие, растлениеи смерть.

На ком лежит ответственность за этотвыбор? На дающем выбор? Или всё-таки на выбирающем?

Мир сегодня - это не мир, созданныйБогом для зла. Это мир, искажённый человеческим выбором.

Но легко говорить о «плохих людях».О тиранах. О преступниках. О диктаторах.

Да, может ты не начинал войну. Но тыточно когда-нибудь злился так, что сердце желало ужасного.

Ты может никогда ты не предавал своюстрану и не отдавал врагам важные данные, но ты когда-нибудь точно предавалчье-то доверие к тебе.

Да, ты не убивал. Но ты ненавидел.Да, не разрушал города и страны, но разрушал отношения.

Мы любим говорить о зле, но оно неначинается с громких историй в учебниках. Оно не рождается сразу в лагерях, на поляхсражений или в лабораториях, где создают разрушительное оружие. Оно неначинается с великих убийц или революционных приказов, с войн или катастроф,которые потрясли мир… Оно начинается в сердце каждого из нас. В искаженноймысли, в эгоистичном желании, разрушающем самое ценное – душу человека.

Библия говорит:

«Нет праведного ни одного; нет разумеющего;никто не ищет Бога; все совратились с пути, до одного негодны; нет делающегодобро, нет ни одного. Гортань их - открытый гроб; языком своим обманывают; ядаспидов на губах их. Уста их полны злословия и горечи. Ноги их быстры напролитие крови; разрушение и пагуба на путях их; они не знают пути мира. Нетстраха Божия перед глазами их» (Послание к Римлянам 3:10–18).

Проблема человечества куда глубже,чем может показаться на первый взгляд. Грех - это не просто преступление. Этосостояние сердца человека. И сердце каждого до единого испорчено, а значит,люди не могут творить истинное добро.

Подобно тому как принтер с испорченнымфотобарабаном не может напечатать лист без чёрных полос, так и испорченноесердце человека, находящееся в рабстве греха, не может идти за добром.

И так с каждым человеком. Не тот илита. Не кто-то иной - а именно ты и я. Мы тоже грешны. Мы тоже имеем свободу. Ивот последствия людского выбора. И у нас тоже испорчен «фотобарабан».

И кто знает, насколько моя или твоясистема морали отличается от подлинной системы ценностей? Как же далеки мы отистины?

Библия говорит: единственныйполностью истинный источник жизни и света - это Бог. В Нём сокрытасправедливость. Он и есть праведность. И против Его святости, величия исуверенности взбунтовались наши сердца. А за бунт против Царя бунтовщикидостойны смерти.

«Не скоро совершается суд над худыми делами;оттого и не страшится сердце сынов человеческих делать зло» (Екклесиастов8:11).

Ни одна ложь, ни один корыстныйпоступок, ни одно греховное побуждение сердца и даже ни одна мелкая кража конфетыв детстве - не останутся незамеченными. В Писании сказано:

«Не обманывайтесь: Бог поругаем небывает; что человек сеет, то и пожнёт» (Послание к Галатам, 6:7).

«…человекам положено однаждыумереть, а потом суд» (Евреям 9:27).

Грех ужасен. Он не просто делает насплохими - он оскверняет душу, делает нас рабами собственной злобы и страстей.Он разрушает семьи, искалечивает жизни, превращает сердца людей в места страха,зависти, ненависти, боли и отчаяния. Даже маленький грех, который кажетсяневинным, оставляет след. Сначала он скрыт, но потом проявляется в открытомдействующем зле, влияя на наши поступки.

В Ветхом Завете Бог показывал,насколько страшны последствия греха: народ приносил жертвы животных, чтобыискупить свои грехи. Но даже пролитая кровь огромного числа невинных животныхне могла покрыть грех Израильскогонарода и оправдать перед Богом. Даже ежедневно взирая на «цену греха» несмогла и удержать от беззакония. Жизньневинного зверя символизировала смерть и наказание за грех человека. Искуплениекаждого греха требует цены - и цена эта велика, потому что грех - этопосягательство на самого Бога.

«И без пролития крови не бываетпрощения» (Послание к Евреям, 9:22).

Но по справедливости, за которую всетак упорно сражаются – Бог должен истребить всякое зло. Должен истребитькаждого из нас. Но Он не просто не сделал этого… Он не оставил нас в этомужасе. Он пришёл С ам, и Сам стал той жертвой, чтобы искупить грех мира.

«Ибо так возлюбил Бог мир, что отдалсына своего единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизньвечную.» (Иоанна 3:16)

На Голгофе встретились Божья справедливостьи Божья любовь к людям.

Иисус принял наказание, которое мызаслуживали, чтобы каждый, кто поверит, мог быть очищен. В этом проявляетсявеличие Его любви: любовь сильнее греха, сильнее ужаса человеческого падения,сильнее всего зла, которое мы способны совершить.

И это делает грех по-настоящемуужасным: его цена была настолько велика, что потребовалась жизнь Божьего Сына.И именно поэтому мы должны трепетать перед грехом, бояться его. Осознавать егочудовищность.

Но любовь проявилась также и вдаровании свободы выбора: остаться в растлении, гордости и духовной смерти илираскаяться в своей греховности, признать вину и принять жертву Христа, как своёличное спасение. Обратиться от злых дел ко Христу, чтобы исправить хотя бы то,что еще возможно.

Бог не стал силой заставлять людейпринять Его смерть. Он приходит и предлагает: «Я умер ради тебя. Покаешься литы и примешь ли то, что Я сделал ради тебя?»

И в ответ кто-то скажет: «Я самразберусь» - и останется в растлении души, а кто-то признает печальную истину:«Господи, я грешен. Мне нужно спасение и исправление, дарованное тобой.»

Так определяется вечность душичеловека после земной жизни. Вечная смерть или бесконечное единство с Богом.Тьма или свет. Одиночество, пустота или близость, полнота. Ад или рай.

Теперь же вопрос не в том,справедлив ли Бог. А в том – что на призыв Христа ответишь лично ты.