Два выстрела

Эрвин в самом деле собирается мне помогать? Зачем? И могу ли я вообще ему доверять? Эрвин Харрис — стратег и бизнесмен до промозглых костей. Он делает только то, что выгодно ему.

И тут на меня снизошло понимание.

— Точно. Ты говорил, что работаешь генеральным директором для опыта перед делом отца. И потому если моя компания рухнет…

— Да, да, — махнул рукой Эрвин в знак подтверждения моей мысли. — Мне будет сложнее доказать отцу, что я готов вступить в наследство и продолжить семейное дело. Меня готовили к этому всю жизнь, а потому я не собираюсь оплошать. А если я разберусь еще и с чем-то криминальным, то в глазах отца я, наоборот, еще больше вырасту. Так что даже не думай, что это ради тебя.

Я улыбнулась, кивая головой. А сердце сжалось.

— Эр…

Ну конечно, как я раньше этого не поняла. Вся его холодность, этот цинизм, вечный контроль… Это ведь просто броня. Я-то искала какой-то сложный мотив, или просто считала, что Эрвин аморален, а всё оказалось до глупости просто. И больно.

— Да ты просто мальчик, который изо всех сил пытается доказать отцу, что достоин его любви?

Эрвин изменился в лице, улыбка пропала, а взгляд снова стал далёким.

— Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, — отчеканил он, а затем ушёл, задев меня плечом, кинув напоследок лишь: — Но я милостиво прощу тебе твои слова, хотя лезешь ты не в своё дело, так как ты под шоком. И еще. Я свяжусь с тобой.

Я вовсе не хотела задеть Эрвина своими словами. Наверное, вообще не стоило произносить их вслух. Но это озарение так резко ударило в голову, что я просто не успела подумать о его реакции. Что ж, как вышло, так вышло. Мы сегодня наговорили друг другу столько, что последнее — капля в море.

Я сглотнула, расправляя плечи и слушая удаляющиеся шаги в подъезде.

У меня всегда были проблемы с доверием. Мне невероятно сложно пускать кого-то в свой внутренний мир. Но сейчас речь идёт не просто о моих чувствах — на кону моя жизнь, и я не настолько глупа, чтобы рисковать ею из-за собственной упрямой закрытости.

Но Господи, как же это тяжело…

Это всё равно что сидеть на пассажирском сиденье машины, которая несётся на полной скорости, с плотной повязкой на глазах. Ты не видишь дороги, ты вынужден отдавать руль кому-то другому и просто сидеть рядом, сжимая кулаки и полностью вверяя свою жизнь видящему. И при этом в глубине души тебя непрерывно терзает один и тот же дикий страх: а не сидит ли рядом такой же слепой, как и ты сам?

Когда дело касается людей, а особенно таких, как Эрвин, никакой уверенности нет и быть не может. Я не доверяю ему. Я не могу быть уверена в его намерениях или в том, что он не предаст в самый решающий момент. Но пока у меня не так много выбора. Разобраться со всем у Эрвина больше возможности, чем у меня.

Глава 26.

Эрвин.

Сжимая руль до посинения пальцев, я мчал по зимней трассе к загородному дому отца и мог думать лишь об одном. Когда я смотрел на нее — мне хотелось застрелиться. Эта девушка вытаскивает плоскогубцами и дергает каждый мой нерв. Адель Берни была раздражающей, неприятной и просто крайне отталкивающей. Для кого-то она может и была хорошим человеком, любимой девушкой и тому подобное — но для меня… Для меня она стала настоящим проклятием.

Почему генеральным директором именно ее компании я должен быть? Вернее, я знаю почему, но морально это вынести невозможно. Просто не-во-змо-жно. Когда я соглашался на эту авантюру с бизнесом, предложенную мне отцом, я не рассчитывал, что мне когда-нибудь придется взаимодействовать с Ади. Я занимался своими делами, она — своими. Я не знал ее как человека, мне было достаточно представления, составленного из некоторых фактов ее жизни. И меня полностью устраивало подобное положение дел.

Все просто: Берни были убиты, а Адель оказалась слишком неопытной, чтобы удержать бизнес. Отец предложил ее тете сделку — я официально становлюсь генеральным директором, фактически получаю нужный опыт до того, как возьму в руки собственное дело в наследство, а Адель — время доучиться и оправиться от потери. Все в выигрыше.

Но Фелтон все испортил, отказавшись вести переговоры по продаже без аукционера второй стороны. Очевидно, он считал меня сильнее себя и надеялся на менее активную позицию владелицы и не прогадал. Адель действительно до ужаса глупа в сфере бизнеса, раз купилась на его рассказы об опасении о моей тирании. Хотя у меня складывается такое впечатление, что абсолютно все в этом бизнесе — круглые идиоты. Кроме моего отца, разумеется, и его союзников.

Отец всегда знал, как удерживать власть. Он депутат, бизнесмен, но это лишь фасад — значительная часть его влияния никогда не попадала в новости. Его боятся, с ним считаются, его не пытаются обмануть дважды. Он выстроил этот город под себя, и я с детства понимал: слабых здесь не щадят. Он — мой ориентир, и я не имею права оказаться хуже. Я сделаю все, чтобы доказать ему, что способен продолжить его дело. И я не стану сбегать, как гребаный трус, от своей судьбы, что бы ни произошло.

И, опираясь на принципы отца, став генеральным директором — я начал действовать. За год я приумножил состояние Берни, показав очень хорошие результаты. Пусть порой и не совсем честно их добивался, как пытались поступать родители Адель. Как наивно.

Не могу не заметить, что с последней сделкой мы тоже все же справились, несмотря на безнадежность атрофированных извилин Адель. Фелтон подписал все бумаги и продал бизнес, и я ждал подлости до конца. И дождался. Теперь Фелтон хочет убить нас с Адель. Отлично.

С другой стороны, я могу поаплодировать ему, учитывая, как он провернул все. Придумать душещипательную историю, сыграть на чувствах Адель, подсунуть ей документы с отличной возможностью на рейдерский захват, убедить Берни, что она подписывает себе смертный приговор во имя добра и любви (не говоря, что это смертный приговор, разумеется), а затем грамотно свалить как можно дальше, в день подписания договора, оставив союзников постепенно подстраивать угрозы и позже убить Адель и меня, закрыв долги за полученные деньги от продажи и компанию восстановленную. За год я бы справился. Но вот вопрос остается открытым — почему Фелтон так рано начал угрозы? Даже до того, как успел проехаться по мозгам Адель. Хотя первые угрозы были не такими яркими… либо это еще один план, либо глупость.

Где находился Фелтон сейчас, я не знал. Он просто уехал куда-то за страну, не оставив ни гроша информации. При чем уехал с ошеломляющей скоростью. Через полтора часа после подписания договора уже скрылся. А на то, чтоб найти его в другой стране, понадобится немало времени. Я убил три дня на это, и пока не сильно преуспел. Пытался ускорить процесс и навестил своего нового подопечного — Корвина.

— Куда уехал Фелтон? — прорычал я, прижав его к стене.

— Знал бы, сам бы уже летел к нему, чтоб надрать задницу, — вырываясь, не менее зло ответил Корвин.

— Ты не знаешь, где твой друг? — не поверил я.

— Фелтон лишь оставил мне сообщение о том, что начинает с чистого листа, и попрощался, а затем удалил аккаунт, номер недоступен. Думаешь, знай я, куда он свалил, не летел бы к своему лучшему другу? — резонно ответил Корвин, и я его отпустил.

Конечно, я не верил на слово. Проверил его телефон и лично прочитал сообщение, попробовал позвонить. Номер недоступен. Хотя и это еще не показатель. Вполне мог бы быть заговор, а потому Корвин оставался под пристальным наблюдением, хоть и вызывался после разговора на помощь.

— Давай объединим силы на время. Я хочу найти друга не меньше, чем ты. Я могу помочь, — предложил Корвин.

Я согласился, хотя и решил следить за каждым действием Корвина, чтоб он не скрывал Фелтона, когда найдет. Я был почти уверен в том, что преследователь — Лосс.

Отсутствие контроля в ситуации сводило с ума. А то, что мне вообще не плевать — раздражало сильнее всего.

На самом деле я бы должен радоваться, что в жизни Адель происходит что-то ужасное, как радовался, увидев ее плачущую на могиле родителей. Одной части меня чудовищно хорошо от того, что этой девушке больно и что ее родители лежат в сырой земле.

В тот день я пришел к своей матери на могилу. Честно говоря, я не склонен к сентиментальности и прихожу на кладбище крайне редко. И в этот раз оказался там тоже не без причины. Я хотел напомнить себе о том, что потерял. Чего стоила кровь моей матери. Напомнить себе о том, почему моя жизнь сложилась так и почему я не могу отступить. Знаю, мама бы не хотела, чтобы я вырос таким — холодным, пессимистичным и в какой-то степени жестоким. Но если бы я был таким изначально… все бы обошлось.

В ее смерти есть и моя вина.

Мы с Эмили простояли час на кладбище. Она не знала хорошо мою мать, но знала, как сильно я любил маму и как безумно хочу, чтобы она была жива, поэтому тихо стояла рядом, разделяя мою тоску.

Но потом мне захотелось побыть одному. Воспоминания о далеком прошлом атаковали с особенной силой, и, поняв, что мне вот-вот снесет из-за этого крышу, я решил отгородиться от девушки, чтоб случайно не наехать на нее. Эмили без вопросов оставила меня, а я решил прогуляться среди безмолвных мертвых людей… А затем заметил ее. Сразу узнал, а как иначе. Адель присела перед двумя памятниками и что-то бубнила себе под нос. Ветер трепал ее распущенные волосы…

Я впал в ступор. Стоял за ее спиной и смотрел, не зная, как реагировать. Конечно, я не раз видел ее на фотографиях и прекрасно знал о ее судьбе. Но не ожидал, что мы пересечемся, когда я в таком уязвимом состоянии. Я понимал, что мне не стоит ничего говорить, пока я не совсем держу себя в руках, что ссориться пока не стоит, тем более, учитывая тот факт, что со дня на день нам предстояло начать совместную работу в бизнесе.… Но, когда эта девушка стала читать свой убогий стих про Бога, я не выдержал.

Меня всегда раздражала религиозная тема. Как минимум потому, что это все абсолютно антинаучно. А против науки может идти разве что идиот. А во-вторых, если Бог действительно существует — он либо равнодушен, либо жесток. В обоих случаях — мне с Ним не по пути.

—Браво, прекрасные строки. Ответь только, ангел мой, где был твой Бог, когда они умирали? — сорвалось с моих губ раньше, чем я успел тщательно обдумать происходящее.

Этот вопрос затрагивал и меня самого, не только Адель.

Где Он был, когда умирала моя мать?

Девушка, обескураженная нарушенным уединением, сглотнула, ошарашенно смотря на меня снизу вверх.

— Что? — переспросила она.

Ее телячьи обескураженные глазки выводили меня лишь сильнее из себя.

Наверное, считает себя не-вин-ной. А тут к ней пристал какой-то убогий грешник. Как так.

— Где был твой Бог, когда они умирали? Когда все они умирали, — спросил я и провел рукой, показывая могилы сотен, если не тысяч людей. — Почему Бог допускает смерть? Может, потому что вся эта религия — бред?

А затем мои губы сами собой растянулись в ухмылке. Я был зол и взбешен.

И я ее ненавижу.

Может, она лично мне ничего плохого и не сделала, но… Это ничего не меняет. Да и как можно верить и благодарить Бога, который дал моей матери истечь кровью? Ее Бога я тоже ненавижу. Как и весь этот мир. Хотя, о чем это я… Бога просто не существует.

Адель в ответ лишь высокомерно посмотрела на меня, так словно я умалишенный. А сама гордо расправила плечи и отвечала мне так отстраненно и холодно, что мне хотелось сжечь ее на костре. И если бы в итоге не пришла Эмили, возможно, я бы так и сделал.

Зато какое удовольствие принесло мне выражение лица Ади, когда она вошла в кабинет к своему генеральному директору и увидела… меня. В ее мечтах, должно быть, меня переехал поезд. И я не мог ничего больше сделать, как просто улыбаться, смотря, как она раздражена. Наконец я видел ответную ненависть в ее глазах, и внутри меня все радовалось. Она меня ненавидит так же сильно, как и я ее.

О, эта невыносимая девица. Как же раздражает ее упрямо вздернутый подбородок. Как же бесит ее уверенность в глазах, когда она несет всякий религиозный бред. Просветленной себя чувствует, самой умной. Ну, конечно.

Но я нашел в себе силы работать даже с ней, хотя ее имя должно войти в историю как синоним слова «бездарность». А потому я почти сразу отмел идею о разговорах. Каков смысл объяснять Адель, как вести себя на переговорах, если она все равно уже решила, что не станет идти против своей морали? Я должен был сбить с нее эту спесь. А потому пошел на несколько отчаянный шаг.

— Если хочешь научить человека плавать, брось его на глубине, — сказал однажды отец, отвезя в другой город шестнадцатилетнего подростка без денег, телефона и чего-либо, что можно было бы продать. Даже часы снял. — Добирайся до дома, как хочешь. В полицию только не иди, а то хуже будет.

Такой вот я получил подарок на день рождения. Опыт. Понимание мира.

Я не хотел верить в то, что отец действительно поступит так, как поступил. Я просто попросил его сменить персонал или разобраться с работниками дома, потому что те постоянно меня унижали, подставляли и игнорировали, стоило отцу отвернуться. Но в итоге в день своего рождения выслушивал лекцию, стиснув зубы на морозе зимой, о том, что я должен сам научиться справляться со своими проблемами, а не лезть на шею к отцу и жаловаться ему. И я сжал зубы и, не проронив ни слова, пошел искать выход.

Я подходил к людям на улице — мне легко говорили, где я нахожусь. Но едва ли стоило разговору дойти до того, чтоб дать мне денег на билет или такси — никто не хотел со мной связываться. Были заняты, торопились или думали, что я мошенник. Я проходил весь остаток дня, не зная, где искать помощь.

В полицию идти было нельзя. И, как я понял, все подобные органы тоже.

В тот день я впервые переступил через себя. Понял: если выбирать между принципами и тем, чтобы выбраться, принципы не всегда выигрывают.

Я шёл через парк, уже поздно, людей почти не было. Голодный, злой сотнями отказов о помощи, с задетой гордостью. Я бы не прочь поступить тогда был правильно, но не судьба.

На лавке сидел мужчина. Рядом — сумка. Он был слегка пьян.

Я долго стоял, не решаясь. Но спустя час метаний я понял – либо я, либо совершенно незнакомый мне человек, которого я вижу в последний раз. Выбор очевиден, я полагаю.

Руки 16-летнего подростка немного дрожали, но я сжал зубы и взяв какую-то палку, обошел мужчину на скамейке, стараясь идти тихо.

Один удар – и незнакомец свалился на землю.

Мои глаза забегали от ужаса, адреналин ударил в голову, а сердцебиение стояло в ушах. На секунду пролетела мысль – а вдруг я его убил? Но пульс был. Я проверил, а затем быстро забрал сумку и ушёл, не оглядываясь.

Мне повезло, в сумке оказалось достаточно денег на билет.

На выходе из парка я со злостью сломал палку, которой ударил свою жертву. А вместе с этой палкой тогда сломалось и что-то во мне.

Сломались тупость, наивность. Освободилось место под адекватный рационализм.

Вернувшись домой, я сам подставил и извел весь персонал. Все мои обидчики либо ушли сами, либо были выгнаны с позором.

Отец был доволен. Я прошел урок.

Такой урок должна была пройти теперь и Адель, чтоб выкинуть из головы всю ту дурь, что она себе забила туда. Нужно было сломать ее палку.

Но мой план провалился. Во-первых, пройти урок самому оказалось не тем же самым, что его припадать.

Я ее оставил на дороге, да. Но уже спустя десять минут, пока ехал обратно, понял, что не могу так поступить. Глубоко выдохнул, выкинул сигарету в окно, и выключив фары выкрутил руль, затормозив. А затем развернулся и держась на расстоянии от Адель, поехал в сторону города.

Мало ли еще убьется. Просто решил, что буду на всякий случай следить за тем, чтоб Адель не тронули. А сколько на дорогах придурков? Хотя я сам придурок, если так подумать. Потому что не смог ее оставить. Все-таки нечто человечное и сострадательное внутри осталось, как бы сильно я это в себе не ненавидел.

А во-вторых, план провалился, потому что урок развернулся от ученика к учителю своим ответом. Адель, кто бы мог подумать, просто пошла в церковь. Она не столкнулась с человеческим равнодушием, который потряс меня тогда и изменил. Ее приютили, погрели, отвезли.

Я был зол и обескуражен. Как так? Почему ей помогли, а мне никто не помог? Почему я должен был идти на преступление, а она просто пошла в церковь и получила свое сердце целым без раздавленной гордости от равнодушия людей даром?

Это было ударом под дых. Потому что, выходит, я мог ошибиться? Я зря пошел на воровство и насилие некоторое по отношению, к тому человеку? Я построил свое мировоззрение, в котором жил последние восемь лет, во многом на том, что просто не пошел в церковь? То есть можно было иначе? Можно было не идти на преступление?

И тогда мне стало правда интересно. Будучи ребенком, я еще старался понять мораль, любовь, добро. Старался следовать совести. А после того инцидента перестал. И если бы тогда волей случая я не остался один в сером городе – кем бы я был сейчас? Таким, как Адель? Тоже продолжил бы верить в человечество?

Я с трудом нагнал Адель в офисе, когда она вернулась. Не спал всю ночь, следя, как бы местные бездомные не нашли ее спящую под дверями церкви. А потому был уставший и не смог себя сдержать, наговорил всего того, что думаю. Вернее, старался сделать вид перед самим собой, что произошедшее не засело глубоко внутри во мне мертвым грузом. Старательно напоминал себе, что Адель просто не столкнулась с болью, ей повезло, а потому так уверенна в добре. А прав я. Мир ужасен и это факт.

Да вот только даже эту мысль пришлось уничтожить в зачатке. Проклятие какое-то. С Адель вдруг перестало работать все то, что я считал истиной и чему верил.

Мы перепутали телефоны во время ссоры. Я не сразу это заметил - чехлы и модели были похожи, а еще несколько часов я работал за ноутбуком у себя в кабинете, желая отвлечься. А потому поздно заметил ошибку. Поехал к дому Адель, чтоб вернуть свой телефон. А там лицезрел интересную картину: какая-то блондинка выговаривает Адель о том, что «Христос разделил их». А Адель сидела на скамейке и плакала. Но ничего не делала. Я не сильно разбирался в ситуации, но логично предположить, что из-за веры Адель лишилась своей подруги.

Я не идиот. Я не хочу лгать самому себе. А потому пришлось признать – Адель знает боль, но продолжает идти за Христом, даже когда именно из-за ее Бога происходят ее беды. В голове тут же всплыли все те разы, когда я упрекал и унижал Адель за ее религию. И ведь тогда она тоже продолжала стоять на своем, терпя унижения. И это все довольно интересно.

Я полностью призираю взгляды Адель на жизнь, ее наивность и ее Бога тоже призираю. Но мне стало любопытно. Почему люди готовы терпеть унижения ради призрачного Бога? Почему умирали в первые века, что известно из истории? Что такого в этом всем, что они готовы отдать свою жизнь за Христа?

Я стал присматриваться к Адель. Хотелось понять какой она человек. Явно на самом деле не слабый. И вот что я понял. Адель упрямая как черт. Хотя это сравнение ей бы вряд ли понравилось.

Я привык, что у любого человека есть предел. Надави чуть сильнее – и принципы сломаются. Предложи сумму чуть больше – и деньги уже чего-то стоят. У каждого человека точка опоры обычно находится внутри материального и эмоционального мира: здоровье, близкие люди, социальный статус, финансовая стабильность, собственные силы или справедливость общества. И если надавить на нужную точку из этого списка – и фундаментальная опора рушиться. Да черт возьми, такие слабости есть даже у меня. Но когда я стал анализировать личность Адель, я вдруг понял, что не могу определить ее опору. Ее словно нету. Деньги – очевидно, что для нее это второстепенное, что было уже понятно из ее действий и слов. Близкие люди? Адель готова жертвовать ими, что увидел я на примере с ее подругой. Да и родителей на глазах убили, близкие тоже не ее фундаментальная опора. Социальный статус? Адель слишком нелюдима и малообщительна, как я понял, так что на общество ей, мягко говоря, все равно. Сколько бы я не разбирал возможных точек давления – все они рушились. Но при этом опора быть должна. Если бы ее не было – Адель уже бы была сломана. А она пока стоит. Так что ее может сломать? Материальный мир, хоть и довольно сильно влияет на жизнь Адель, начиная с боли, что, разумеется, она испытывала при ссоре с подругой, заканчивая угрозами ее жизни и смерти родителей, но все равно остается не способным иметь власть над Берни. И когда я это все понял… Черт, да что за человек передо мной? Я в жизни не встречал подобного.

Возможно, моя мысль несколько банальна, избита и тривиальна… Но Адель другая. Не такая как все.

Как убого это звучит, словно я вылез из дешевого романа. Но факт остается фактом - Адель не такая, как другие и я не могу не признавать очевидного. Меня это бесит. Потому что я призираю эту ее инаковость. Хотя и вынужден в какой-то степени уважать, чтоб у меня не возникло противоречия с собственными некоторыми принципами о уважении силы. А ее в Адель оказалось не мало, что тоже странно и снова – интересно.

По всем правилам логики Адель должна была стать тряпкой для чужих сапог. Чего стоят эти законы христианства о сострадании, смирении и самопожертвовании, а еще эти знаменитые слова «Кто ударит тебя в правую щеку, обрати к нему и другую.» Но вот парадокс - на деле оказалось, что из нас двоих хрупким выхожу я со своей выверенной стратегией. Как это убого и жалко. Мою систему ценностей сломала одна гребанная палка в парке, а её религию не ломает вообще ничего.

Я более чем уверен, что в Адель остается непростительно много гордыни по меркам христианства, но даже с учетом этого – я поражен. Я пытался найти в ней подвох. Думал, где-то точно есть фальшь, двойное дно, глупый расчет. Но там ничего не было. Только эта её непробиваемая, дикая преданность своим идеалам.

И чем больше я анализировал личность Адель, тем отчетливее понимал: я не могу её просчитать. Я не могу её сломать при всем желании. И, что самое паршивое, я больше не хочу, чтобы она становилась такой же циничной дрянью, как я. Кажется, я вошел в азарт. Я хочу понять, как работает изнутри Адель Берни.

Есть вещи в ней, которыми я восхищаюсь. Её непоколебимостью, бесстрашием, преданностью своим убеждениям и готовностью их защищать, хоть защищаем мы разное. А есть вещи, которые меня раздражают до головокружения. И, по-честному говоря, — это единственное, о чем я думаю последнюю неделю, и еще больше последние четыре дня. Я не понимаю логики Адель.

На самом деле все происходящее — не иначе как издевка судьбы. Или издевка от Бога, на котором так помешан мой ангел.

Христианский Бог позиционируется как всеблагой и вселюбящий. Да вот только выходит так, что этому «всеблагому» Богу абсолютно плевать, что происходит в жизни «его любимой дочери». Он допускает в её жизни боль, насилие, смерть и преследования.

Я — человек, которого Адель считает циничным и жестоким, но оказываюсь в разы милосерднее её Создателя.

Я не психопат, мне не приносит удовольствия чужие страдания. Я всего лишь прагматик. Да, я порой поступаю жестоко. Без зазрения совести могу воспользоваться чужой слабостью. Выживает сильнейший. Но мне вовсе не нравится то, во что превратился наш мир.

Хотя ладно, я немного приврал. Все-таки поначалу страдания Адель мне были в удовольствие, вынужден признать. По-хорошему я и сейчас должен злорадствовать. Все эти проблемы — справедливы по отношению к ней. Действительно справедливы.

Но злорадствовать уже не получается. Несмотря на всю мою ненависть к Адель в начале общения — не выходит.

Но сама мысль — даже мой «цинизм» дал сбой, и я пытаюсь помочь Адель. Не без своих интересов, разумеется. Я не благороден, не принц на белом коне.

И меня выжигает изнутри один-единственный вопрос.

Почему меня Адель презирает, смотрит свысока, хотя я единственный, кто парится о её жизни, компании. Но при этом совершенно слепо продолжает безоговорочно верить Богу, который может помочь ей и не помогает.

И где здесь логика? Где хоть капля здравого смысла? И я хочу докопаться до сути, даже если мне придётся перерыть всё её мышление. Перерыть основы всего её подсознания. Я даже готов уже пойти изучать её религию. Потому что я должен понять, почему она так устроена.

Глава 27.

Эрвин.

Я остановился перед дверью в дом отца. Что-то внутри замерло... Тут прошли самые мои счастливые моменты в жизни и до чудовищного ужасные, которые я бы предпочёл никогда не переживать.

Но этот дом, несмотря на всю жестокость и страдания, что с ним связаны, — единственное родное место и одновременно совершенно уже чужое.

Ощущение, что кроме меня тут ничего не изменилось. Все дорожки, как всегда, были вычищены от снега идеально, а сугробы — ровные и аккуратные. Окна сияли жёлтым светом. Правда, на них уже не было бумажных снежинок, которые делали к Новому году в моём детстве и не снимали до самого марта. Видимо, когда нет детей в доме, некоторые праздники теряют свою суть.