Два выстрела

Я вдохнул глубоко морозный воздух, а затем взялся за ручку двери, и меня накрыло воспоминанием.

Я совсем ещё совсем мелкий, запыхавшийся, бежал домой, убегая от нянь после прогулки в саду. Но дверь резко распахнулась, и оттуда вышел отец, разговаривающий с каким-то мужчиной. Я врезался в него с разбега, и из меня вышибло дух от этого столкновения.

— А это кто тут у нас? — спросил он, наконец отпустив мою руку.

Отец тоже рассмеялся и легко поднял меня на руки.

— Я Эрвин! — ответил я.

— Мой сын. Пять лет уже скоро, — пояснил папа.

— Наследник, — ухмыляясь и кивая, произнес его знакомый.

— О да. Выучу его — и будет продолжать наше дело, да, сынок?

— Да! Я буду как ты, пап! — задрав голову от гордости, ответил я, хотя даже не подозревал, о чём именно говорили взрослые.

— Правильный настрой, — был расположен добродушно ко мне незнакомец.

— А вы кто? — спросил я, всё так же заворожённо смотря на шрам мужчины.

Мне даже хотелось заработать такой же… Красиво выглядит!

— Я? — мужчина рассмеялся. — Не помнишь старика, что ли, малой? Я ж приходил раньше.

Я смущённо опустил взгляд, потому что действительно не помнил.

— Никогда не опускай взгляд, сынок. Всегда смотри в глаза противнику, — тут же отругал меня папа.

— Какой же я противник, — цокнув языком, возмутился незнакомец. — Меня зовут Равьен Лефевр. Рад знакомству, Эрвин.

Я заулыбался во всю ширь в ответ. Потом отец спустил меня на пол, и я убежал обедать в столовую.

Как выяснилось потом, Равьен — это союзник, друг и деловой партнёр отца. Они вместе ведут дело и доныне. Хотя прошло уже лет 20.

Я помахал головой, прогоняя детские воспоминания, а затем зашёл в дом отца, где знаю, наверное, каждый изгиб и каждый миллиметр. Странно осознавать, что когда-то я прожил тут 18 лет.

Последнее время я не так часто приходил в отеческий дом. Слишком много дел. С отцом мы предпочитали встречаться в городе в ресторанах. Но в этот раз отец предложил устроить семейный ужин вместе с обсуждением деловых вопросов в загородном доме.

Я все же потянул ручку и открыл дверь, тут же тёплый ветер, вырвавшийся из здания, встретил меня, согревая руки и лицо. Я закрыл за собой дверь и стал отряхивать снег. Тут же подскочили горничные, снимая с меня пальто. Я стерпел чужие руки на своих плечах, а затем, не дожидаясь, что меня проведут, направился в столовую, параллельно оглядывая старый дом, проверяя — что успело измениться?

Пропала ваза, на стене заменили картину. А так всё по-прежнему.

— Эрвин, сын, — вышел навстречу отец.

Он улыбнулся и раскрыл руки в приветственном жесте. Я подошёл, и мы обнялись. Отец ещё и слегка похлопывал меня по спине, улыбаясь. Моё же лицо оставалось серьёзным.

— Здравствуй, отец, — склонив голову, ответил я.

А затем мы вместе отправились к гостям... Хотя какие они гости. Часть семьи. Не кровная часть, но такие же родные и близкие.

— Равьен, Эмили, — сказал я, также склонив голову в знак приветствия.

Отец Эмили засмеялся и встал, чтобы тоже поприветствовать меня. Сама же Эмили скромно сидела на своём месте, мельком глядя на меня.

Но я отвернулся, не отвечая на её аккуратную улыбку. Знаю, что это могло показаться грубым. Но я ничего не мог с собой поделать и мысленно просто извинился, прикрыв глаза.

— Где пропадаешь, малой? — отстранившись, спросил Равьен.

«Малой» — прозвище, привязавшееся ко мне от Лефевра с того самого эпизода, когда я врезался в него в 4 года. С тех пор только так он меня и называл. В подростковом возрасте меня это стало раздражать — ведь я давно не маленький и уже вырос. Но постепенно подростковый максимализм прошел, я стал игнорировать прозвище, понимая, что это семья, и бороться надо против врагов, а не друг друга. Эту идеологию мне вбили в голову быстро.

— Дела, — сухо ответил я, садясь рядом с Эмили. Равьен одобрительно кивнул, наши родители тоже сели на свои стулья напротив. — Я работал над покупкой акций одной компании.

— О, я наслышан. Навёл немного информации ради интереса, мудрый ход, выгодный, — кивнул головой отец в знак одобрения.

— Благодарю, — произнес я, беря бокал вина.

— А как насчёт Адель? — подала голос Эмили.

Я повернул голову к девушке. Она улыбнулась, положив руки на стол, но я заметил, что улыбка её натянутая. Наблюдая за девушкой, я откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.

Я люблю Эмили. Как подругу и даже сестру. В детстве мы были всегда очень близки. Как минимум из-за тесного сотрудничества родителей. Раньше мы часто гостили друг у друга. Любили убегать в сад — если были у меня дома — или на чердак, если были у неё.

Она его обустроила сама. Умудрилась уговорить кого-то просверлить в потолке своей комнаты проход и сделать вход на чердак.

Места там было не много, потому что отгородили для комнатки Эмили небольшую площадь, закрыв стенкой от остального помещения подкрышной зоны. А она притащила игрушки, книжки со сказками, подушки, пледы.

Не знаю, кто ей помог и как осмелился на такой шаг без позволения Равьена. А он о излюбленном месте дочери точно не знал. Но я готов пожать руку тому человеку, потому что и сам полюбил это место до беспамятства.

В детстве мы с Эмили каждый раз забирались туда, когда приходили с отцом к Лефевру в гости, и сидели часами, играя в её кукол. Я играл за рыцаря — а она принцессу, которую я должен был спасти. А когда мы подросли и игрушки перестали казаться чем-то волшебным — стали просто сидеть там, болтая то об одном, то о другом. Я клал голову на её колени, а она перебирала мои волосы своими тонкими пальчиками, и мы растворялись в семейной детской идиллии.

Я никогда не любил её, как девушку... но я был уверен, что она моя сестра. Пусть и не биологически, но сестра. Мы открывались друг другу душой. Я рассказывал, как скучаю по маме, а она... А она не рассказывала ничего, утыкалась мне в плечо и молча плакала. Эмили каждый раз хотела высказать мне, что её тревожит, но потом не выдерживала и просто начинала рыдать, а я обнимал её, успокаивая, чувствуя, как внутри поднимается гнев. Мне хотелось видеть на её лице лишь улыбку, я чувствовал себя обязанным её защищать. Но Эмили даже не могла рассказать, что её гложет. Я разделял с ней её горе, пусть и не понимал, что именно разделяю. И пока нас не звали родители, мы тихо сидели, не выбираясь из тайного места.

Чем старше мы становились, тем красивее и сильнее становилась Эмили. И в какой-то момент она перестала плакать в периоды наших встреч. Закрылась частично и от меня. Поэтому мы просто вместе молчали или обсуждали что-то. Но она так и не сказала за всё это время, почему плакала в детстве. А я не давил, не спрашивал, боясь довести. Между нами появилось негласное правило — не затрагивать личные темы, пока один из нас не заговорит о своей сам. И я просто ждал, пока Эмили решит, что готова открыться мне, как ей открылся я. Хотя и знаю, то, что я видел слёзы Эмили — уже великое доверие с её стороны.

Наверное, незнающие её люди скажут: «Эмили Лефевр — настоящая стерва». И отчасти будут правы. Но я знал её с детства и видел совсем другую её сторону. Слабую и беззащитную, нуждающуюся в твёрдом плече рядом, о которое можно опереться и дать волю чувствам. Миру же представлялась уверенная, грациозная, сильная девушка, которой дорогу лучше не переходить.

Нам было трудно раскрыться кому-либо. Мы жили в мире — где каждая слабость наказывалась и презиралась. Мы выросли в такой обстановке, и нам обоим вряд ли уже когда-нибудь удастся перепрограммировать себя. И только друг у друга мы и остались. Только друг перед другом мы могли оголить свою боль, не боясь, что в ответ ударят или воспользуются.

Но мы не жалуемся. Мы сильные люди, способные на многое. Преимущества, полученные ценой детского одиночества, бесспорно, стоят того. Мы самостоятельны и независимы. И я рад, что мы выросли такими, а не как, например, Адель, ограничивающая себя религией.

Точно, Адель. Вопрос Эмили. Нужно ответить.

— Адель? Фелтон Лосс потребовал присутствия владельца моей компании на переговорах. Ади ничего не знает о бизнесе, не разбирается, пришлось её учить и готовить, — объяснил я кругу семьи, о чем вопрос. — Все разрешилось, Эмили.

— И как? — спросил отец.

— Ужасно.

— И много времени проводили вместе? — снова подала голос Эмили.

Я приподнял бровь, удивлённый. Обычно Эмили молчала, когда рядом кто-то из наших отцов, и слова не вытянуть. Я даже могу предположить, что она боялась Равьена. И уверенная стерва с ним превращалась в забитого котенка. А тут целых две фразы за вечер.

— Пришлось, — ответил я, чуть подумав.

— И как тебе юная мисс Берни? — с ухмылкой спросил Равьен. — Не под стать, конечно, моей Эмили, но тоже ничего. Мне кажется, вы внешне бы очень даже смотрелись. Хотя она же вроде христианка, но да не важно.

Я про себя усмехнулся. Не важно? Знал бы дядя Равьен, сколько мы ссорились на этой почве.

А откуда он вообще знает, что она христианка? Хотя, глупый вопрос.

— Обычная девушка, ничего особенного, — качнув головой, стараясь тщательно подобрать слова, произнес я.

— И что? — вмешался отец, стуча кулаком по груди и всматриваясь в моё лицо. — Ничего не колыхнуло?

Я сжал руки в кулаки. Мне не хотелось обсуждать Адель с ними... Хотя семья имеет право знать.

— Колыхнуло, конечно, — признался я, а затем взял бокал и допил коньяк залпом.

Равьен рассмеялся, отец оставался также мрачен, как и я.

— Может, мы вас лучше женим? — взмахнул руками Равьен.

— Не говори глупостей, — рявкнул мой отец, и я благодарно посмотрел на него. — Знаешь же, что мы про другое.

Иногда предложения Лефевра выходят за границы разумного. Говорит, не думая.

— Спасибо, дядя Равьен, я откажусь.

— А что? Могли бы снова выделить третье звено в нашей системе, взяв бизнес Адель, — продолжал издеваться в своей привычной манере Лефевр старший.

— Извините, мне надо выйти, — вдруг поднялась Эмили и вышла из столовой, сжимая в руках салфетку.

Равьен недовольно посмотрел на дочь, а я тяжело выдохнул, уже начиная порядком уставать от обсуждения Адель. Мне и без родственников мыслей о ней хватает. Скоро смогу диссертацию по её личности написать.

— Ладно, шутки шутками, но я рад, что хоть кто-то вытащил тебя из офиса хотя бы на короткое время, — сказал отец, через силу улыбнувшись.

— Может, мы закроем тему? — сморщился я, наклонившись ближе к столу, поставив локти на него.

— Все Харрисы с возрастом становятся занудами? — закатил глаза, спросил Лефевр. — Что один, что второй. Хотя в твоем возрасте, Эрвин, Девен был куда веселее.

— Зато ты как был клоуном, так и оставался, — парировал отец, махнув рукой.

И что их вообще объединяет? Равьен с папой вечно ссорились. Но в общем-то чаще Лефевр подкалывал отца, а тот, в свою очередь, хладнокровно отвечает более остроумно.

— Только теперь никто не смеется, кроме тебя самого, — продолжил отец, цокнув.

Равьен выдохнул и рукой махнул на нас с отцом в жесте «Нечего с вами разговаривать, вы ничего не понимаете». А затем губы мужчины растянулись в хищной улыбке.

Если бы я не привык к этой улыбке с детства — я бы испугался. Потому что эти его улыбки похожи на оскал дикого зверя. И те самые переходы от клоунского костюма в шкуру хищника были особенно жуткими и пугающими.

Равьен на самом деле страшный человек. Я знаю пару историй из его прошлого, не исключено, что это могло бы быть и настоящим. И даже у меня эти истории всегда вызывали такое сильное отвращение, что хотелось высадиться на другой планете, чтоб не соприкасаться с такой грязью. Равьен Лефевр делал дела похуже, чем даже продажа наркотиков или убийства. Наверное, даже животные, живущие инстинктами и не знающие ничего о совести, сказали бы, что это омерзительно. И мне страшно представить, что он ещё скрывает.

Но я лишь откинулся на спинку стула, всем своим видом показывая, насколько я расслаблен, вспоминая, как отец ругал меня, стоило мне попятиться от Лефевра в детстве. И стараясь показать, что не боюсь Лефевра, я заметил, как отец одобрительно кивает, радуясь правильно запрограммированной реакции сына.

А затем Равьен напоминает нам о сути нашей встречи:

— Ладно, приступим к делам, зятёк.

Глава 28.

Эрвин.

Я знал, о чём мы будем говорить, ещё до того, как сел в машину. Знал до того, как переступил порог этого дома. Знал в тот момент, когда не смог ответить на улыбку Эмили, увидевшись с ней пару минут назад.

Это не было неожиданностью. Это было неизбежно с самого нашего детства. Всё было предрешено, и я всю жизнь предполагал, что рано или поздно наступит момент, когда родители придут к выводу: фиктивный брак между детьми — неплохая идея.

Мы с Эмили без колебаний согласились, заранее готовые разумом к тому, что однажды это предложение прозвучит из уст наших отцов.

Это был прекрасный ход. Я бы даже сказал — безупречный.

Брак связывал активы крепче любого договора. Он делал нас единым контуром. Механизмом, благодаря которому можно было связать деньги и власть. Не оставалось шанса на предательство одной из сторон, потому что сторона была всего одна. Наследство родителей не нужно было делить. Оно просто проходило через нас и оседало там, где оспорить уже ничего нельзя.

Один ребёнок. Наш будущий.

Один наследник всей системы.

Точка, в которой всё сходится воедино. То, что строилось десятилетиями. И, возможно, однажды я буду рад, если это унаследует мой сын и получит столько влияния.

Я согласился, оценивая, насколько это выгодно. Для меня. Для Эмили. Я знал, что этот ход обеспечит моему собственному продолжению достойную жизнь.

Но почему-то я не могу свыкнуться с мыслью, что она — моя невеста. Эмили…

— Что это? Я вижу сомнения на твоём лице? Ты передумал? — прищурился Равьен.

Я расправил плечи, чувствуя, как потеют руки.

— Я не настолько глуп. Это прекрасный ход, и мы оба это знаем, — холодно ответил я.

— Эрвин. Вы не обязаны быть мужем и женой, — взмахнув рукой, сказал отец. — Вы просто должны стать одной командой с документами из загса. Ну и нам нужен наследник. И то, если ты откажешься — я не буду против.

Папа уважал мой выбор. Видел во мне не только потенциальный договор, но и сына. Всегда видел. И сейчас готов был обсуждать всё на равных, а не ставил, как раба, перед фактом. И я не могу сказать, что мне не хочется улыбаться этому факту.

Девен Харрис искренне любил жену, мою мать, и не считал любовь пустым звуком. За то, что ему ценно, он был готов убивать. И поэтому, уважая моё право на любовь, давал выбор. Я был менее сентиментален, но благодарен.

Эмили выбор, правда, вряд ли давали, но она вроде как не против и также понимает выгоду брака.

Где-то глубоко внутри я понимаю, что я бы не хотел жениться на ней. Но виной всему опять все те же проклятые эмоции и чувства, от которых почему-то я до сих пор не смог избавиться окончательно, хотя делал к этому хорошие прорывы. Адель все испортила с вечными эмоциональными качелями. Последние три недели — от первой встречи и до последней — затронули полный спектр эмоций. Так что пока оставалось только игнорировать чувства, стараться их контролировать, что я и делал, убеждая себя, что любовь родится позже, а внезапно появившееся отвращение к Эмили пройдет. А пока я просто должен наконец осознать полностью это… Эмили Лефевр будет моей женой.

— Я знаю, — скрестив руки на груди, произнёс я. — Не нужно со мной нянчиться. Я дал согласие, этого достаточно.

— Как будто ты имеешь право голоса, — рассмеялся Равьен.

— Имеет, — бескомпромиссно сказал, вонзив, как клинки, взгляд в голову Равьена отец.

— Это глупо. У нас есть план… — перестав смеяться и, в ответ сразив взглядом отца, прошипел Лефевр.

— И выбор. Пока Эрвин находится в нашей системе — он мой сын, а значит, имеет право голоса. И право оспорить наши решения. Я воспитал достойного человека, который не станет распускать нюни и будет действовать рационально, так что прислушиваться к нему — не то же самое, что прислушиваться к пятилетнему ребёнку или сопливому подростку. И если ты не доверяешь Эмили — не стоит переносить это на мою семью, — чётко выставил требования отец, как обычно, никому не позволяя переходить его личные границы и границы своей семьи.

Но вот только меня зацепила одна оговорка:

— «Пока я нахожусь в системе»? — переспросил я, склонив голову набок, следя за реакцией отца.

— Я полагаю, ты и сам прекрасно всё понимаешь, Эрвин. Если ты выйдешь из игры — ты перестаёшь быть моим сыном. И если твой уход как-то испортит мои планы… Ты станешь помехой. А тебе должно быть вполне известно, что мы делаем с помехами.

Я усмехнулся.

— Я никогда не уподоблюсь крысам, — подняв руку, не давая Равьену добавить что-либо, подчеркнув каждое последнее слово, произнес я.

Равьен резко встал, так что стул едва ли не упал назад. Он подошёл к столу с моей стороны и повис надо мной.

— Смело, Эрвин. Очень смело. Но раз уж мы решили, что ты больше не ребёнок и с тобой можно говорить на равных, я последую новым правилам игры. И не буду с тобой мягок.

Отец шумно выдохнул и взмахнул рукой, показывая, что действия делового партнёра он не одобряет. А я немного даже удивлён. То есть раньше Равьен был мягок? С виду так и не скажешь.

— Ты не доверяешь мне, Лефевр? — возмутился отец.

— Тебе я доверяю, Девен. А вот в твоём сыне я сомневаюсь, — хитро улыбаясь, ответил Равьен.

Я сжал кулаки, но сдержал лицо.

Неужели Равьен до сих пор не воспринимает меня всерьёз? Я только и делаю, как доказываю свою компетентность и преданность семье. Я много добился своими силами, и я уверен, Лефевр знает обо всем — но почему он сейчас ведет себя так, словно я сторонний человек, от которого можно ждать оплошности?

— Без обид, малой, — махнул рукой Равьен. — Но на Эмили мы особо не рассчитываем, так что все однажды упадет на одни твои плечи. Конечно, еще лет десять мы с Девеном продолжим вести дела, а тебя лишь постепенно к ним приурочивать, но придет день и все будешь контролировать ты в одиночку, пока не вырастит наш внук, которого ты также должен будешь подготовить на свое место. И я хочу быть уверен, что ты справишься с тем, чему мы отдали жизнь. Согласись, потерять влияние после стольких лет власти — не самое приятное, что может случиться со всеми нами. Да и я хочу дожить старость, не беспокоясь о том, что обиженные слабаки решат отомстить нам, решив, что Харрисы и Лефевры уже не те.

— Я обо всем этом знаю. Насчет чего именно ты сомневаешься? В моей преданности? — не хотел ходить вокруг да около я.

— В твоей преданности мы как раз-таки не сомневаемся, — ответил за друга отец. — Я воспитал не беглеца.

— Меня интересует то, как далеко ты готов пойти, — пояснил свои нападки Равьен.

Я посмотрел ему в глаза. В комнате повисла тяжелая, давящая тишина. Отец чуть поддался вперед, а Равьен голову вбок. Все ждали ответа.

— До самой смерти, — ответил я. — Я готов положить жизнь за всех в системе.

Отец одобрительно кивнул и откинулся на спинку стула, положив ногу на ногу. Лефевр усмехнулся одной ему известной мысли и, оттолкнувшись от стола, заходил взад-вперед, скрестив руки за спиной.

— Наконец-то, узнаю огонь Девена. Не понимаю, зачем ты его глушишь и так хладнокровен ко всему. Но не суть важна. До смерти — громкое и рыцарское заявление, Эрвин. Но пойдешь ли ты дальше?

Тут Равьен остановился и пристально посмотрел мне в глаза, облизнув губы.

— При всем уважении, я не могу физически что-то делать после смерти, — заметил я.

Равьен в своей безумной манере рассмеялся.

— Ты меня не понял, Эрвин, — и так же резко, как начал, дядя оборвал свой приступ смеха, шагнул к столу и поставил руки на него, наклонился вперед. — После смерти ты просто перестаешь быть человеком, так что и спросу нет. Но готов ли ты перестать быть человеком до смерти?

Пристальный взгляд Лефевра не сходил ни на долю. Он словно и вовсе перестал моргать. А у меня во рту пересохло.

— Ты понимаешь, что будешь убивать людей? Ты готов на это? Ты готов стать чудовищем?

Моё лицо невольно стало серьёзнее, однако взгляда я не отвел.

— Конечно, он готов. Равьен, я знаю твою любовь к драме. Но давай заканчивай эту сцену. Мой сын все понимает, — устало выдохнул отец, потерев переносицу.

— Если он что-то и должен понять, что его отец невыносимо скучный человек, — закатил глаза Лефевр и снова заходил взад-вперед. — Убиваешь все веселье.

— Ну кто-то же должен убирать за тобой последствия этого веселья, — невозмутимо ответил отец. — От тебя и уголовный отдел постоянно хохочет. Нервы не выдерживают.

— Не бойся, друг, у меня и для тебя пару шуток найдется, если тебе это претит.

— Избавь меня от сего удовольствия. Я еще пожить хочу, — парировал отец.

И пока взрослые начали словесную перепалку, столь естественную для их союза, — я еще раз начал обдумывать то, к чему готовился.

Я никогда еще не переходил сильно грани. Да, у меня уже есть связи в криминале, иногда я их использую. Но я не играл еще по-черному. До сих пор я мог считать себя человеком, который пользуется существующим тайно от обычных людей миром, если они, конечно, не являлись его жертвой. Я мог воспользоваться тем, что у меня есть в пользовании, и вернуться в обычный бизнес. Но мне не приходилось спрашивать себя, как далеко я готов зайти. Готов ли я стать основанием для крупной части этого криминального мира?

Я прекрасно понимаю, чем занимается наша семья. Наркотики, вернее, их продажа, оружие и поддержание созданной системы. И я всегда думал, что знания игры мне достаточно. И что я вполне к этому готов.

Но этот вопрос заставил меня снова взглянуть на то, куда я иду.

Готов ли я стать чудовищем?

И вдруг я посмотрел на все не как наследник Харрисов. А как человек. Просто человек. И из-за этого заметил то, что отказывался замечать 24 года своей жизни.

Тысячи сломанных судеб. Сколько людей, которых мы грамотно разводим, однажды попробуют наркотики, что мы продадим? Сколько из этих людей впадут в зависимость и скольких потеряют любимые? Сколько человек умрут от передозировки и сколько могил еще закопают, сколько слез матерей, детей, жен и мужей прольется? Для меня всегда все было каким-то абстрактным. Но жизни этих людей — вовсе не абстрактны. Я ненавидел мир за то, что мою мать убили. Но сколько я матерей положу в могилу сам?

И я собираюсь возглавить систему, которая эту боль не просто допускает, а создает. Не просто жить около нее, что можно было бы хоть как-то оправдать. Я буду самим основанием зла.

Готов ли я стать этим чудовищем?

Мысль казалась сейчас такой простой, что я не понимаю, как раньше она никогда не приходила мне в голову во всей своей глубине.

А перед глазами почему-то пронеслась наша первая встреча с Адель. Эти её слова…

«А вы, значит, не такой, как остальные? Не гнилой?» — спросила она.

Тогда я не придал этим словам особого внимания. Лишь хотел размазать Адель по стенке. Я думал, что это отличный аргумент. Если Бог есть, как Он может допускать страдания людей? Особенно мне было больно, потому что Бог допустил мое страдание — смерть моей матери. И ответ Адель не был для меня каким-то значимым или достаточно хорошим аргументом. А сейчас я вдруг зацепился мыслью за эти её слова.

Я столько раз обвинял Бога. Спрашивал: «Почему Он допускает страдания?»

Но в итоге я — и есть страдание. Мы, люди, — страдание друг друга. Бог допустил нас.

— Полно, — отмахнулся от моего отца Равьен. — Так ты готов, Эрвин? Ты точно понимаешь, на что ты идешь?

Я поднял глаза на Лефевра, что с улыбкой смотрел на меня. Отец встал и, поправляя рукава пиджака, собирался уже уходить, даже не вслушиваясь в то, что я вот-вот отвечу. Он знал, что я скажу. Был уверен, что я давно готов. Что сомнения, даже не успев появиться в моей голове, давно уничтожены.

А я, привыкший к тому, что знаю все, что мне нужно, впервые, наверное, столкнулся с тем, что не знаю, точно ли я там, где должен быть. Но, смотря на отца, я механически ответил:

— Да.

Глава 29.

Эрвин.

Я всегда выходил с деловых встреч или семейных с ощущением выполненной работы. Не с триумфом или радостью. Вслед за успехом приходила только пустота, и меня это всегда устраивало.

Я не видел в людях людей — а только переменные, себя — функцией. Нет сомнений. Только контроль и уверенность. Это работало. Работал и я.

И сегодня я ждал точно такой же встречи. Я знал, к кому иду. Знал тот факт, что с Эмили рядом находиться мне будет некомфортно, хоть еще и не понял, по какой причине это происходит. Знал, что отец будет на моей стороне и поддерживать, а Равьен Лефевр — испытывать и проверять. Я знал, что будет сказано. Какие вопросы прозвучат и какие ответы от меня ждут. Я вошёл в этот дом уже готовым. Внутренне собранным. И почти поверил, что этого достаточно.