По Кроуфорду

— О да, он именно такой, — согласилась я. — Только не всегда понятно, что для него «всерьёз».

Джеймс медленно повернул голову. Его взгляд больше не был безразличным — он был острым, как скальпель, которым вырезают гниль.

— Некоторые вещи не нуждаются в объяснениях, — сказал он спокойно. — Особенно очевидные.

Мне не нужно было больше ни слова. Всё уже было сказано этим взглядом: «Тебя для меня просто не существует. Смирись».

Я почувствовала, как меня словно обдали ледяной водой.

Хорошо сыграно, Джеймс. Чисто, без чувств, без эмоций — по Кроуфорду. Твой фирменный стиль.

— Вы не знаете, у них тут есть мятный чай? — вмешалась Ханна, пытаясь разрядить гнетущую атмосферу, повисшую над нашим маленьким столиком.

Джеймс тут же повернулся к ней и больше не смотрел в мою сторону. Он исключил меня из сцены, как актрису, которая испортила дубль.

Я словно в тумане взяла меню, но ничего не видела. Буквы сливались, как капли на мокром стекле. На автомате заказала латте у подошедшего официанта. Сделала глоток, когда кофе принесли, и обожгла язык. Это привело меня в чувство.

Джеймс говорил с Ханной — легко, вежливо, как с давней подругой. Даже улыбался — искренне, тепло, той улыбкой, которую я никогда не получала в свою сторону.

Бетани что-то рассказывала, оживлённо жестикулируя. Джеймс смотрел на неё, слушал, кивал. Он был со всеми, только не со мной. Я была для него настолько незначительной, что меня не стоило замечать. Как надоедливый комар.

Я не могла понять, что такого сделала ему, когда и в какой момент перестала для него существовать по-настоящему. Прокручивала в голове все наши встречи, немногочисленные разговоры, взгляды — но ничего не находила.

Не было никакого переломного момента. Потому что Джеймс всегда был таким со мной. Он отвергал меня с самого начала нашего знакомства.

Так бывает. Ты можешь быть самой красивой, умной, яркой, но для кого-то ты — всего лишь тень и всегда ею останешься. Не потому, что с тобой что-то не так, а потому, что ваши частоты просто не совпадают. Его сердце не бьётся в такт с твоим, ему неинтересна твоя энергия, твоя правда. Вы просто не подходите друг другу. И никакие усилия, никакие подначки друзей не сделают вас одним целым, как бы идеально вы ни смотрелись вместе.

Это не провал, не ошибка и не твоя вина. Это просто жизнь, которая учит отпускать то, что не для тебя. И двигаться дальше, искать тех, кто увидит в тебе свет, а не пройдёт мимо, будто тебя не существует.

Я подняла чашку, пряча лицо за ободком керамики, как за щитом. Глоток — горечь. Второй — ещё горче.

А потом Джеймс засмеялся.

И этот смех ударил по мне сильнее, чем любая обидная фраза.

Он смеялся. Искренне смеялся над шуткой Бетани.

Он умеет смеяться. Какое открытие.

— Кейт, ты в порядке? — тихо спросила Ханна, смотря на меня с тревогой.

— Конечно, — выдавила я. — Просто… кофе невкусный.

Она молча сжала мой мизинец — тихий акт поддержки, вместо тысячи слов.

Я благодарно улыбнулась и сделала глубокий вдох.

Ну чего ты расклеилась, Хардвик? Соберись. Тебе не нужно одобрение мужчины, чтобы чувствовать себя живой и полноценной. Ты сама — целый мир. Ты можешь и гвоздь вбить, и банку открыть, и цветы себе купить, когда захочешь. Ты — не чья-то тень. Ты — яркий огонь. Не позволяй никому потушить тебя.

Я вздохнула. Время вернуть себя в жизнь. И в его игру.

Хочешь поиграть в равнодушие, Кроуфорд?

Что ж, давай поиграем. Я выучила правила наизусть.

Глава 4

Она сидела рядом.

Кейтлин.

Я слышал её голос, чувствовал движение, улавливал запах парфюма — сладкий, взрывной, с лёгкой горчинкой. Как и сама она.

Но не смотрел на неё.

Я должен был держать себя в руках. Особенно сейчас. Ведь стоило мне встретиться с ней взглядом — и весь мой хрупкий контроль рассыпа́лся в пепел.

Поэтому я игнорировал её. Говорил с Ханной, улыбался проснувшемуся Расселу, слушал Бетани и даже смеялся — делал всё, чтобы не смотреть на Кейтлин.

Всё, чтобы казаться безразличным.

Я знал, как это заденет её самолюбие. Знал, что этим попаду точно в цель. Звучит ужасно, но это была моя тактика. Моя защита. И, надо признать, это отлично работало.

Почти всё время, что они сидели с нами, Кейтлин смотрела в свою чашку, будто там было что-то ещё, кроме кофе. Она делала вид, что всё в порядке. А я делал вид, что не замечаю, как у неё подрагивают пальцы, как она сжимает губы, как сидит чуть сгорбившись. Как бросает в мою сторону колкие взгляды, наверняка пытаясь понять, почему я такой… бессердечный ублюдок.

С каждой нашей новой встречей я становился с ней всё холоднее. Жёстче. Потому что её присутствие раздирало старые шрамы — те, которые так и не зажили до конца. Я просто не мог переступить через себя, не мог снова позволить себе сблизиться с неподходящим для меня человеком. А Кейтлин Хардвик была тем самым «неподходящим для меня человеком». К ней было опасно легко привыкнуть. И ещё легче — привязаться.

Поэтому я должен был держать дистанцию. Даже если ради этого придётся делать ей больно. Даже если придётся быть грубым, отталкивающим, чертовски несправедливым. Потому что всё это — меньшее зло. Потому что если я позволю себе шаг вперёд, один-единственный — дальше не остановлюсь. А я не имею права на ещё одну ошибку.

Не сейчас.

Не с ней.

✦

Мы вышли из торгового центра под тёплый летний ветер и оранжевый закат. Город жил в своём темпе: смех, клаксоны, ароматы кофе и хот-догов, тянущиеся от уличных киосков.

Бетани и Ханна шли впереди, обсуждая, где вкуснее чизкейк — в «Хейзел» или «у Роуз». Я плёлся позади. Кейтлин чуть отстала от всех — стучала каблуками, шуршала пакетами. Она выглядела вымотанной и очень уставшей.

Ладони зачесались. Не в переносном смысле, прямо физически — так хотелось взять у неё эти сумки.

Нет, Джеймс, это не твоё дело.

Продолжай притворяться.

Продолжай свою игру.

Не обращай внимания.

Да к чёрту.

Каким бы ублюдком я ни был — а я чувствовал себя самым последним ублюдком в городе — я не мог спокойно смотреть, как хрупкая девушка идёт рядом с огромными сумками, едва переставляя ноги.

Зачем она столько набрала? Зачем напялила эти дурацкие босоножки?

Я развернулся и шагнул к ней, готовый помочь, но замер, увидев розовый глянцевый пакет с названием того магазина нижнего белья.

Agent Provocateur.

Забавное название. Кейтлин Хардвик должна быть амбассадором их бренда.

Задумавшись о чём-то, она налетела на меня. Я тут же подхватил её за локоть, чтобы она не потеряла равновесие. Аромат её волос коснулся моего носа — сладкий, с каким-то медовым шлейфом — и вскружил мне голову. Я невольно задержал дыхание, потому что в этот миг она была так близко. Опасно… близко.

С такого расстояния я заметил то, что раньше ускользало: крошечную родинку над губой, другую — у виска, и ещё одну — на обнажённом плече. Милые акценты, неуловимые детали, как будто созданные только для тех, кто подбирается слишком близко.

Как я сейчас.

— Осторожно.

— Чего ты встал посреди дороги, как истукан? — огрызнулась Кейтлин и вырвала руку. — Я из-за тебя чуть ногу не подвернула!

Как же она злилась на меня. Как испепеляла глазами. Настоящая дикая кошка.

— Прости, я… — Я снова уставился на грёбаный розовый пакет. — Решила обновить… гардероб?

Она проследила за моим взглядом, затем подняла подбородок повыше и ухмыльнулась:

— Ага. Порадовать кое-кого.

Мои челюсти непроизвольно сжались.

— Кого?

Кейтлин смерила меня взглядом — пронзающим, дерзким, но с долей усталости, которую она не успела спрятать. Затем усмехнулась, подошла ближе и прошептала на ухо:

— Не бойся, Джеймс, не тебя. Так что мой целлюлит ты не увидишь.

Похлопав меня по плечу, как маленького мальчика, которому подарили не тот набор Lego, она ушла с гордо поднятой головой, оставив после себя запах духов и ощущение, что меня щёлкнули по носу.

А я, как идиот, остался стоять. Злился. На себя. На неё. На это чёртово бельё, которое не давало мне покоя с той самой секунды, как я его увидел.

«Не тебя».

А кого?

Кого, твою мать?

КОГО?

Я прикрыл глаза, стараясь не думать о том, кто увидит её в этом белье. Кто потом снимет его с её тела.

Это. Не. Моё. Дело.

Я усмехнулся. Да, неприятно, когда женщина, которую ты старательно игнорируешь, вдруг перестаёт замечать тебя.

Один — один, Кейтлин.

Хотя нет.

Десять — ноль в её пользу.

Потому что я всё ещё стою здесь и думаю о том, кто будет срывать с неё это грёбаное бельё.

Ну, как минимум — точно не я. А как максимум… каждый второй придурок Нью-Йорка.

Браво, доктор Кроуфорд, вы официально идиот года.

— Приезжайте к нам в гости в следующие выходные, — с улыбкой предложила Ханна, усадив Рассела в детское автокресло на заднем сиденье красной Tesla. — Вместе с Бетани.

— В следующие выходные никак, — ответил я. — У нас с Кейтлин репетиция свадьбы и…

— Что?! — воскликнула Бетани, перебив меня. — Ты опять женишься втайне ото всех? Так Кейт… твоя невеста?

Господи, да за что мне всё это?

— Втайне ото всех? Опять? — переспросила Кейтлин, отходя от багажника, где она инструктировала водителя, как правильно складывать её пакеты. — Что это значит?

— Ничего, — отрезал я. — Я имел в виду свадьбу друзей, Бетани, — добавил я, бросив на сестру недовольный взгляд.

Она поняла, что ляпнула лишнего, и виновато опустила голову.

А Кейтлин всё смотрела на меня своими пронзительными голубыми глазами. Я чувствовал это всем своим естеством. На что она надеялась? Что я сейчас выложу ей все карты?

К счастью, от дальнейших расспросов меня спасла Ханна.

— Ну ладно, тогда как-нибудь в другой раз. Будем на связи.

— Конечно, — кивнул я, упорно игнорируя прожигающий взгляд любопытной брюнетки.

— До встречи, Бетани. Была рада познакомиться.

— Я тоже! — Сестра сияла, как бриллиант. Обычно её круг общения ограничивался учителями и репетиторами, так что сегодняшний день явно удался, что не могло меня не радовать. — До встречи, Ханна.

— Жду в гости. — Ханна улыбнулась и села в машину.

Кейтлин чуть задержалась, чтобы обнять Бетани на прощание.

— Пока, красотка. Надеюсь, ещё увидимся и поболтаем с тобой по душам.

Она говорила искренне, и лицо сестры вновь озарилось от счастья.

В моей груди что-то дрогнуло. Я зачем-то вспомнил, что Айрис никогда не стремилась сблизиться с Бетани. Сестра тянулась к ней и очень расстраивалась, когда видела, что Айрис каждый раз оставалась холодной и равнодушной. Она была вежливой, улыбалась и кивала в ответ, могла обменяться парой фраз, но по-настоящему ей было неинтересно — ни Бетани, ни её рассказы, ни её жизнь. И чем больше Бетани старалась, тем больнее было видеть, как её старания разбиваются о лёд безразличия. Поэтому я оградил сестру от общения с Айрис, чтобы не расстраивать её ещё больше. И сейчас, глядя, как она обнимается и смеётся с Кейтлин, я впервые понял, как сильно сестра нуждалась в подруге и просто женской компании.

Девочка одинока. Потому что у неё ужасно мнительные родители и такой же ужасный брат-параноик, которые думают, что защищают её, а на деле просто прячут от мира и даже не дают завести друзей. Реальных друзей.

— Они уехали, Джеймс, — ворвался в мою голову звонкий голос сестры. — Ты даже не попрощался с Кейт. Ведёшь себя как придурок. Чё за фигня вообще?

Закатив глаза, сестра села на переднее сиденье моей машины и пристегнула ремень.

Я моргнул. Чёрт. Я не попрощался с Кейтлин? Я даже не слышал, как она обращалась ко мне, потому что мои мысли опять витали далеко. Прочистив горло, я сел за руль, выехал с парковки и включил радио.

Несколько минут Бетани сидела, насупившись. Затем переключила станцию на какой-то бестолковый поп-ремикс.

— Почему ты игнорируешь её? — выпалила она недовольно.

Я сжал руль.

— Это не так.

— Хватит заливать. Рядом с ней у тебя глаза такие колючие и злые. Как будто она плюнула в твой кофе. Или в душу. Или и туда, и туда. Она тебя чем-то обидела?

— Нет.

— Понятно. Она тебе нравится, — заключила Бет, доставая жвачку. — И ты бесишься, потому что она не должна тебе нравиться. Погоди-погоди, а это не для неё мы выбирали подарок несколько месяцев назад?

Мать твою.

Я молча включил поворотник. Это был самый вежливый способ сказать «заткнись».

— Она чем-то похожа на Айрис, — вдруг заявила Бетани.

Я дёрнулся, чуть не пропустив поворот.

— Что?

— Кейт. Она… напомнила мне её. Но только внешне. И если ты относишься к ней так только из-за сходства с Айрис, то это полная жесть, Джеймс. И совсем не по-мужски.

Я молчал. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что эта соплячка попала в самую точку.

Бет тем временем продолжала:

— Мне Кейт понравилась. Она весёлая. Немного колючая, как и ты, но не враждебная. С ней интересно. Айрис тоже была весёлой, но она была… глупой. Нет, даже не глупой, а пустой. И немного злой.

Я стиснул зубы и бросил на сестру предостерегающий взгляд:

— Завязывай. Я не желаю слушать о бывшей жене.

— Окей. А хочешь секрет?

Я вздохнул:

— Валяй.

— Я видела, как Кейт на тебя смотрела.

— Это не секрет. Она расчленяла меня взглядом.

— Не-а.

— И как же тогда она на меня смотрела?

— Как будто ей не всё равно, Железный Дровосек. Несмотря на то, какая ты вонючая задница.

Твою мать, эта девчонка доведёт меня до инфаркта раньше времени своим длинным языком.

— Где ты понабралась этой сентиментальной дури?

Бетани ухмыльнулась, откинулась в кресле и лениво протянула:

— Сериалы.

А затем она включила джаз. Боже, ещё хуже, чем попса.

В голове тут же всплыл образ Кейтлин.

В чёрном кружеве. Аккуратная грудь едва скрыта под полупрозрачной тканью. Узкие бёдра в тонком обрамлении. Её развязный, вызывающий взгляд, наглая полуулыбка…

Мне хотелось одновременно придушить её и сорвать с неё одежду. Хотелось вжать её лицом в стену, схватить за волосы и заставить забыть своё имя, грубо вбивая моё. А потом снова злиться. На неё. На себя. На это желание, которое приходит не по расписанию и явно не к той женщине.

Хватит. С меня хватит. Осталось пережить чёртову свадьбу и тогда я вычеркну Кейтлин Хардвик из своей жизни. Будем встречаться только на днях рождения друзей и Рассела.

Да, великолепный план, Джеймс, надёжный, как швейцарские часы.

Я по уши в дерьме.

✦

— Хорошо провели время? — спросила мама, когда мы с Бетани вошли в холл дома, где прошло моё детство.

Бетани лишь буркнула в ответ:

— Да, нормально.

— Чем занимались?

— Как обычно, болтали и ели мороженое, — неохотно ответила сестра. Затем крепко обняла меня и чмокнула в щёку. — Пока, Джей-Джей. Буду ждать от тебя звонка.

— Пока, Бу.

Я проследил за тем, как сестра молниеносно взлетает по лестнице на второй этаж, даже не взглянув на мать, и ощутил острое желание сделать то же самое, только в обратную сторону.

— Мороженое? — недовольно спросила мама. — Ты опять решил меня не слушать?

Началось…

Я тяжело вздохнул и посмотрел на мать. Она стояла в коридоре в чёрном закрытом платье и на каблуках, скрестив руки на груди.

Ей было пятьдесят семь, но выглядела она лет на десять моложе. Стройная, среднего роста, с тёмно-карими глазами и каштановыми волосами с редкой проседью, которую она всегда умело маскировала. Жёсткие черты лица, словно его грубо вырезали из камня, и тонкие чуть сжатые губы выдавали в ней человека, привыкшего держать всё под контролем и никогда не показывать слабость.

Между нами всегда было слишком много холода и непонимания, а после того случая с Айрис пропасть стала ещё глубже.

Но, как бы мне ни хотелось это признавать, мы были похожи: оба привыкли держать чувства в узде, оба старались не давать слабину. Она — строгая и сдержанная, я — чуть более мягкий, но не менее непроницаемый.

Из нас троих я больше всех был похож на мать — и внешне, и по характеру. Наверное, именно поэтому она не переносила меня и всегда держала дистанцию.

— Ну? — ворвался в голову её раздражённый голос. — Ты же знаешь, что ей нельзя сладкое. Почему снова решил сделать по-своему? Ты должен понимать, что это не просто каприз, а необходимость. Забыл, что случилось с ней в детстве? Из-за тебя, между прочим.

В горле пересохло.

Нет, я не забыл. Мне же не позволяли забыть.

Помню тот день, как сейчас.

Бетани тогда было пять, и она просто обожала шоколадки Reese’s. Но в нашем доме сладкое было большой редкостью. Нам позволяли десерты только трижды в год: торт на день рождения, яблочный пирог на день Благодарения и имбирное печенье на Рождество. Мама считала сахар злейшим врагом зубов и иммунитета, и, кажется, даже удовольствие от еды было в нашем доме под запретом.

Я знал, как Бетани любит сладкое. Знал, как загораются её глаза при одном слове «шоколад». Поэтому втайне ото всех стал хранить для неё запасы её любимых Reese’s. Хотел, чтобы у неё было хоть немного счастливых воспоминаний о детстве. Пятилетний ребёнок, мечтающий о шоколадке — разве это преступление?

Каждую субботу я давал ей одну шоколадку. Она ела её прямо в моей комнате, зажав в ладонях, будто это была самая святая драгоценность.

Но однажды я вернулся с учёбы и, поднявшись в комнату, заметил, что мой тайник открыт. Все шоколадки исчезли — а их оставалось около двадцати штук. Сердце застучало чаще, адреналин хлынул в кровь. Я тут же бросился в комнату Бетани. Она лежала на полу, вся измазанная шоколадом, вялая, почти без сознания. Повсюду валялись пустые обёртки — штук десять точно. Паника накрыла меня с головой, но я взял себя в руки, подбежал к сестре и оказал ей первую помощь: держал её, успокаивал, помогал дышать, а потом вызвал скорую и позвонил родителям.

Врачи быстро привели Бетани в чувство. Сказали, что причиной полуобморочного состояния стал резкий скачок сахара в крови, из-за которого у неё возникла слабость и головокружение, особенно на фоне врождённой патологии сердца. Это было не смертельно, но достаточно серьёзно. Слишком серьёзно, чтобы потом спать спокойно.

Когда мама узнала, что я всё это время тайком давал сестре шоколад, в ней будто взорвался давно спящий вулкан. Она пришла в ярость и не дала мне даже шанса оправдаться. Кричала, что я глупый, безответственный и что мог погубить Бетани своей «идиотской выходкой». Только отец встал на мою сторону и попытался успокоить её, но она была непреклонна.

С тех пор мать держит рацион Бетани под строгим контролем, а её взгляд на меня изменился. Остыл, стал тяжёлым. Я предал её доверие, когда наплевал на правила. И, кажется, она до сих пор меня так и не простила.

Как и я себя.

Я моргнул и тут же встретил ледяной взгляд матери. Спокойно ответил:

— Сладкое Бетани не противопоказано. Я контролирую её уровень сахара, и один десерт раз в неделю ей не навредит. Можешь быть спокойна.

Несмотря на тот страшный случай, эти моменты с шоколадками Reese’s остались для Бетани одними из самых счастливых — такими, какими я и хотел их сделать.

Со временем, когда Бетани стала старше и осознаннее, она предложила мне одну традицию: встречаться раз в неделю вне дома и вдвоём идти в кафе, где я бы угощал её мороженым или каким-нибудь «безобидным десертом». Я подумал, взвесил всё и согласился, но только с одним условием: она обещала не превышать норму, слушать меня и своё тело. Бетани кивнула, и так мы начали наши «сладкие вылазки» по субботам или воскресеньям. Для неё это были маленькие моменты свободы и радости в мире, полном запретов.

Родители знали об этом. Отец не переживал, потому что всецело доверял мне. Мать ограничить наше общение не могла, но не упускала случая напомнить мне о рисках и ответственности. И я никогда о них не забывал.

Мама сделала шаг вперёд, её голос стал жёстче:

— Не понимаю, почему ты всё делаешь наперекор мне? Постоянно перечишь, споришь. Тебя это забавляет?

Я чуть расправил плечи и приподнял голову, демонстрируя, что не боюсь конфронтации.

— Это не так, просто ты не видишь всей картины. И я не принимаю решения на эмоциях, в отличие от тебя.

— Я — твоя мать. Ваша мать, — повторила она, делая акцент, будто это звание давало ей неоспоримое право диктовать нам, как жить. — И если я что-то запрещаю, значит, это не обсуждается.

Я медленно выдохнул. Прошло не более пяти минут нашей… беседы, а я уже смертельно устал от её нотаций.

— Да, ты — мать. А я слишком долго был послушным сыном. Но, если ты не заметила, то теперь я взрослый человек, мама. И я несу ответственность за Бетани не меньше, чем ты. И люблю её — не меньше.

Её челюсть напряглась.

— Как ты можешь говорить, что любишь её, и при этом рисковать её жизнью? — процедила она.

— А как ты можешь говорить, что любишь её, и при этом продолжать контролировать всю её жизнь? — парировал я. — Держать её взаперти, как птицу в клетке?

— Это называется забота, Джеймс. Но ты, похоже, не знаешь, что это такое, раз даёшь ей мороженое и разрешаешь разгуливать по городу!

— Я забочусь о ней иначе! Я даю ей хоть каплю нормальной жизни, где она может смеяться и мечтать, а не просто выживать под твоим надзором.

— Она может умереть, если оступится, — резко бросила мама. — Ты готов жить с этим?

Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Я слишком часто задавал себе этот вопрос. И всегда приходил к одному и тому же ответу:

— Я готов жить с её выбором, если он будет по-настоящему её. А ты?

Она молчала. Воздух между нами был густым и тяжёлым, как свинец. Я ждал ответа, но мама больше не смотрела на меня, задумавшись о чём-то своём.

— Всю жизнь ты держишь её взаперти из-за страха, и я не виню тебя за это, — тихо, даже примирительно сказал я. — Но… может, хватит уже? Ей шестнадцать, мама. Она взрослая девушка, а я — не мальчишка. Доверься нам, наконец. Я — врач, я её старший брат, в конце концов. Я на связи с ней каждый день. Я знаю её лучше, чем кто бы то ни было — я знаю о ней даже больше, чем положено знать брату о сестре. Со мной она в безопасности. Но ей нужен хотя бы глоток свободы. И ей нужны друзья. Не ты, не я, не отец — а настоящие друзья и подруги.

Губы матери сжались в тонкую линию. На секунду в её глазах промелькнуло что-то — не страх, а скорее боль. Но она мигом спрятала её за гневом.

— Нет, — отчеканила она. — Этого не будет. Никаких друзей. Друзья — это риск, особенно в её случае. Её жизнь — это тонкий лёд, Джеймс. И я не позволю ей провалиться.

Я смотрел на неё и с каждой секундой понимал, как сильно мы с ней отдалились. Как давно она не видит в Бетани человека — только диагноз.

— А что тогда ты ей «позволишь»? Дышать по расписанию? Провести всю жизнь в изоляции?

— Придёт время, и у неё будет всё, что нужно, — уверенно сказала она. — Я найду ей хорошего мужа. Умного, доброго, без вредных привычек, из обеспеченной семьи. Того, кто поймёт, на что он идёт. Кто не допустит риска. Кто всегда будет рядом.

Я рассмеялся, но в этом смехе не было ни капли веселья. Мою грудь раздирало от негодования.