Медовый месяц в Мёртвом лесу

— Спасибо, — я спешно делаю глоток, и тогда Ита направляется к Усладе.

Наши с Мальвой глаза встречаются, и головы склоняются друг к другу, как у подвядших цветов. Пока остальные жёны заняты общим разговором, самое время обсудить видение.

— Рассказывай. Только глотни сначала, — сую кружку, — а то сипишь, как сапожник после трёх дней пьянки.

Выдавив слабую улыбку, Мальва пьёт успокаивающий отвар. Её руки почти не дрожат. Хороший знак.

— Рассказывать особо нечего, — потупившись, шепчет она. — Я уже говорила, что видения не похожи на сны. Я чувствую запахи, чужие эмоции и… всякое, — Мальва неопределенно покачивает головой. — Сегодня всё началось с костра. Отгоревшего костра, который вспыхнул вновь. — Она поднимает глаза, и я почти вижу в них отблески огня. — Я почуяла запах. Вначале дрова, а после… страшный. Горелые волосы, обожжённая плоть. Потом я увидела ладони. Свои. На них была кровь. Следом появилась книга. Твоя книга. Ветер листал её страницы и остановился на той колыбельной. «Баю-баюшки-баю. Я тебя бужу». А в конце, — кружка начинает трястись, и я забираю её, — я увидела Кипа. Он лежал на траве и выглядел странно, но… — Мальва заминается, — это неважно, а важно то, что его сердце не билось. Я почувствовала пустоту. Тишину. Мёртвую тяжесть. В его груди. — Она судорожно сглатывает и зажмуривается.

— Ты сказала, он выглядел странно. Может, это был кто-то другой?

— Я ни с кем не перепутаю своего мужа, — голос Мальвы звучит твёрдо, почти оскорблённо.

Всё, что она рассказала, без сомнения, чушь. Страшный сон. Фантазия напуганной девчонки. Однако, сколько ни повторяю это, легче не становится. Только тяжелее. Слова Мальвы надрывают сердце, и из него капает кровь, но не с привычным звуком. «Кип-кип-кип», — повторяет рана.

Да, я не хотела, что мы с ним шли на медовый месяц, но переживала больше за себя, чем за друга. Пусть Кип не храбрец, но у него есть оружие, много оружия. А главное — у него есть Таран. Как друг, он обязан защищать Кипа и помогать ему.

Вот только я совсем не доверяю Тарану.

Надо успокоиться. И Мальву тоже угомонить. А то вон, опять руки дрожат, и в глазах нездоровый блеск.

— Твоё видение… очень… — я осторожно подбираю слова, — нереалистичное. Например, отгоревшие костры не могут сами по себе зажигаться вновь.

— Кто знает, — бормочет Мальва.

— Все знают, — отрезаю я. — А как это было с Осташкой? Я имею в виду предчувствие её смерти. Оно такое же? Ну, обрывочное?

— Предчувствия всегда такие. Нечёткие, туманные. И картинки, мне кажется, выстраиваются не по порядку. — Мальва глядит в окно, вспоминая прошлое видение, и начинает рассказ: — Светило солнце. Осташка зашла в воду, по колено, не глубоко. Я не видела её лица, только затылок и спину, но чувствовала: ей страшно. Да, она была напугана. И ещё злилась, и как будто… сопротивлялась чему-то. Волна набежала на берег, кто-то окликнул Осташку, но я не разобрала голос. А потом были пузыри. Много-много пузырей. Они бурлили в воде, а за ними было лицо. Из него они и вырывались, эти пузыри. Изо рта, из носа, и их место занимала вода. Я почувствовала отчаяние, ужас и… — Мальва прерывисто вздыхает, — всё закончилось.

— Так, — я тру лоб, — а что это был за водоём, ты не разглядела?

— Наш пруд, — без заминки отвечает она.

— Вот как. А время года какое?

Мальва задумывается.

— Всё выглядело, как сейчас. Зелено, сирень. Да, точно, там пахло сиренью.

— Ну, тогда Осташка утонет не раньше, чем в следующем году. Когда мы вернёмся из леса, сирень уже отцветёт.

— Да, — Мальва не спорит, но и не соглашается: — это может случиться через год. Или два. Или три. Я не знаю, когда. Видение о свадьбе с Кипом посетило меня несколько лет назад.

— А знаешь, что? Твоё предчувствие точно не сбудется, если мы срубим ту сирень.

У Мальвы едва-едва приподнимаются уголки губ, но печаль в глазах намекает: она не верит, что судьбу можно обмануть. Вот придём с топорами к пруду, но нам обязательно что-то помешает, и Осташка всё равно утонет. А может, мы с Мальвой вообще не вернёмся с медового месяца и срубить сирень будет некому.

— В одном ты права, — в шёпоте Мальвы звучит какая-то незнакомая горячечная нота, — нельзя сидеть сложа руки. Помоги мне, Рури. — Она вдруг сжимает мои запястья. — Обещай, что поможешь.

— Конечно, — я отвечаю прежде, чем подозрение колет под ребро.

— На рассвете. — Мальва наклоняется так близко, что касается моего лба. — Когда отродья ослабнут, а другие девочки ещё не проснутся. — Пух волос щекочет мне лицо, и слабо пахнет ромашкой. — Закрой за мной ворота.

— Что? — я отстраняюсь так резко, что кружка чуть не опрокидывается, и пальцы Мальвы слетают с моих рук.

Она ничего не уточняет, лишь смотрит пытливо, не мигая. Знает, что я всё поняла. Тем не менее, глупое «Что?» ещё раз срывается с губ.

Тогда Мальва произносит:

— Я должна помочь Кипу.

— Как? Чем? — мигом вскипаю я. — Ухайдакаешь пару бесовок книжкой, а отродий заколешь тупыми иголками для вышивания?

— Я пойду в мужской дом…

— Так не делается! — не желаю слушать её бредовый план. — Ни одна жена не ходила в мужской дом. Никогда!

— Ру-ури, — с мягкой укоризной тянет Мальва. — Сколько раз учитель Гавро запирал тебя в кладовке за нарушение правил? Не тебе говорить, что можно, а чего нельзя.

— Как раз мне! Я-то знаю, каково это. В кладовке воняло мышами и старым тряпьём. Там было одиноко и…

— И ты всё равно туда возвращалась.

— Повторяю ещё раз. — Я одним махом проглатываю остывший отвар; нет, он не сможет меня успокоить, но если не выпью — расплескаю на одеяло. — Ты. Ничем. Не поможешь Кипу. У него есть оружие и Таран…

— Я согласна с Лютишкой, — вдруг заявляет Мальва. — И ты тоже: я вижу по твоему лицу. Отродья стали сильнее, свет их не берёт, и мы знаем, что это значит. Бесовки опаснее, чем раньше. Опаснее, чем думают мужья. Я должна предупредить Кипа. Предупредить их всех.

На секунду у меня перед глазами возникает лицо Болота. Остальные мужья хотя бы выросли в Подленце, впитали с молоком матери истории о бесовках и отродьях, худо-бедно знали, что их ждёт в лесу. А этот-то, столичный от макушки до пят, как справится? Оружием он, может, пользоваться и умеет. А думать как местный и чуять опасность нутром — нет.

Впрочем, мне-то какая разница? Останусь вдовой — горевать не буду.

Может, только чуть-чуть.

— Ты не дойдешь, — я сверлю Мальву взглядом.

— До мужского дома всего пять-шесть часов ходу. Если выйду с рассветом, доберусь ещё до полудня.

— Это не прогулка, Мальва. Лес кишит отродьями!

— Утром они слабеют и прячутся.

— Так было раньше. А как сейчас — мы не знаем.

Мальва молчит какое-то время, а потом произносит:

— Рури, я всё равно уйду. Ты же не хочешь, чтобы ворота остались открытыми? Просто закрой их за мной.

— Ах вот как. Это тебе стоит кое-что закрыть — закрыть свой рот. Я сейчас встану и всем расскажу, что ты удумала. Мы свяжем тебя и…

— Ты не можешь допустить, чтобы Кип умер. — Мальва расправляет плечи и сверкает строгими глазами, точно какая-нибудь забытая богиня. — Чтобы я умерла — можешь. Чтобы он — нет. Ты веришь в мои предчувствия. Не признаёшься себе, но веришь. Видишь, что я не вру. Книга, которую ты дала мне, была в моём видении. Я не знала о ней, но она была там. Как и Кип. Мёртвый Кип.

— Эй, вы! — громким шёпотом окликает Зарянка: нас от неё отделяет лишь пустая постель Мальвы. — Хватит шептаться. Все уже легли, даже отродья притихли, а вы всё шу-шу и шу-шу. Завтра наболтаетесь.

Я вытягиваю шею и напрягаю слух. Действительно, притихли. Неужто Осташка оказалась права, и фонари подействовали? Рассвет точно ни при чём — за окном темным-темно. Хочется выскочить во двор, забраться на лестницу и поглядеть, не висит ли на заборе парочка мёртвых чудовищ, но не в моих интересах тревожить других жён.

Пока я гляжу в окно, Мальва перебирается на соседнюю кровать. Взяв книгу, она кладёт её под подушку, будто свою собственность, и с головой накрывается одеялом. Последнее слово остаётся за ней.

Это слово — Кип.

Мёртвый Кип.

Какое-то время я сижу впотьмах, пытаясь переварить услышанное, а затем укладываюсь на спину. Ночнушка, пропитанная потом и мазью, липнет к коже. Я будто в лягушачью шкуру одета, бр-р. Мерзко, холодно. Стянув сорочку, развешиваю её на спинке кровати, а с пола поднимаю дневную рубаху. Взгляд падает на штаны, и пальцы касаются кармана. Нож на месте. Он бы пригодился Мальве в пути…

Нет, нет, глупости!

Я переодеваюсь, покряхтывая от боли, и залезаю под одеяло. Вытягиваюсь. Вздыхаю. Закрываю глаза.

«Кип-кип-кип», — капает из сердца, не давая мне уснуть.

Жёны посапывают на разные лады, я пытаюсь сосредоточиться на этом спокойном обыденном звуке, но ничего не выходит. Меня переполняют тревоги и сомнения. Я то убеждаю себя, что Мальва могла увидеть книгу у Висы, запомнить случайно замеченный текст и поместить его в своё видение. То представляю Кипа: как его вздёргивает в воздух по мановению бесовкиной руки и насаживает на острый кривой сук — насквозь, насмерть.

Отпустить Мальву так просто, а не отпускать так тяжело.

Или наоборот?

Вконец запутавшись, я проваливаюсь в сон. Бегу куда-то по лесу, спотыкаюсь о корень, лечу ладонями вперёд — и открываю глаза. Судя по серому свету из окна, я проспала часа три. Со двора не доносится ни звука: отродья ушли, а если повезло — убились. В воздухе пляшут пылинки, пахнет деревом, хвойным мылом и немного ромашкой. Мигом вспомнив вчерашний разговор, я поворачиваюсь к Мальвиной постели.

Серо-голубые глаза смотрят пронзительно и вопрошающе. Мальва уже одета. Она сидит на кровати, прижимая к себе опустошённый мешок и свёрнутое в рулон одеяло. Бесшумно поднявшись, она направляется к выходу.

Я сгребаю одежду и крадусь следом. Тело ноет, но несильно: наверное, бушующая кровь заглушает боль. В общей комнате я натягиваю штаны и сменную рубаху, а Мальва мышью шуршит на кухне: судя по звукам, берёт припасы и обновляет воду во фляге. Она, похоже, всё продумала, а вот я — нет. До сих пор не знаю, почему иду за ней: чтобы вручить нож и закрыть ворота или преградить путь в последний момент? Единственное, в чём я уверена: надо разузнать, сколько отродий погибло вчера. Надеюсь, не ноль.

Мальва возвращается с кухни. Её мешок округлился, а сбоку к нему привязано одеяло. Лицо у Киповой жены бледное, но решительное. Страх есть, куда без него, а вот сомнений — нисколечко.

Во двор я выхожу первая. Утренний воздух, прохладный и влажный, лезет под незастёгнутую куртку. Запахнувшись, я озираюсь по сторонам. Грязь, размешанная нашей ночной суетой, ещё не подсохла. Почти все ромашки растоптаны, только одна, растущая рядом с крапивой, держит голову. Светильники не горят.

— Ты будешь меня отговаривать, — тихо произносит Мальва. — Не надо.

В её голос и выражение лица возвращается прежняя мягкость. А вот робость, которую я замечала прежде, похоже, выгорела, как свеча в фонаре. То ли замужество изменило Мальву, то ли я всегда ошибалась в ней.

— Я должна сделать это, — она смотрит на колья. — Сделать всё возможное. Если не пойду, а с Кипом что-то случится, я не прощу себя. Поступлю, как Костяника.

Моя рука ныряет в карман и сжимает нож.

— Не говори ерунду, — бормочу я, и мы идём к воротам.

Неужели я действительно её отпущу? Видимо, да.

Правда в том, что я тоже не прощу себя, если Кип погибнет. Нет, вешаться в теплице не стану, но жизнь себе точно испорчу. Буду топиться в бражке день за днём и думать: «Что было бы, не помешай я Мальве?»

Пусть идёт.

Я тяну из кармана подарок Дубравы, собираясь расстаться с ним, но тут сзади раздаётся:

— Вы куда?

Мурашки пробегают по телу, но разум быстро понимает: для тревоги нет веских причин. На крыльце — не змеюка и не её приспешницы. Ита, поддерживая Усладу, помогает ей спускаться со ступеней.

— А вы куда? — отбиваю я.

— В нужник, — поясняет Ита.

— Услада, ты как? — встревоженно спрашивает Мальва.

— У неё жар и слабость.

Итин голос не выдаёт тревогу, чтобы Услада не услышала, а вот в глазах-озёрах читается: дело плохо. Покой и сон не особо помогли раненой. Вокруг глаз у Услады скопилась тьма, тонкие прядки прилипли ко лбу, а губы обескровили. Она еле переставляет ноги.

— Может, в мужском доме лучше с лекарствами, — произносит Мальва. — Или отец Кипа дал ему что-то с собой.

Ита поднимает взгляд, и я вижу: она всё понимает и более того — ничуть не удивлена.

— Ещё вчера догадалась, что вы что-то замышляете, — её голос спокоен. — Хотите предупредить мужей, что светильники больше не работают?

— Но они работают, — возражаю я. — Отродья же перестали выть. Думаю, штук пять за ночь погибло.

— Ни одного, — Ита качает головой. — Мне не спалось, и Зарянке тоже. Решили проверить, когда всё стихло. Она подержала лестницу, я поднялась. Там полно следов, клочки шерсти, но ни одного мёртвого отродья.

Желудок скручивается, будто его отжимают. Хочется самой забраться на забор и посмотреть, но у меня нет основания не верить Ите. Ни одно отродье не умерло. Из всей толпы, что я видела вчера. Ни одно. Как же так?

У Услады подкашиваются ноги. Застонав сквозь зубы, она наваливается на Иту. Та, маленькая и хрупкая с виду, не сгибается, не охает и вообще никак не выдаёт, что ей тяжело. Почти взвалив Усладу на себя, Ита ведёт её к сараю, а по пути бормочет что-то подбадривающее.

Я снова сжимаю в кармане нож. Смотрю на Мальву, потом в землю. Выжившая ромашка льнёт к крапиве.

Остановившись, Ита оборачивается к нам:

— А кто закроет ворота, вы не подумали? Снаружи запирать нельзя.

Я гляжу на Усладу, стараясь не задерживаться на кривом воспалённом шве, а затем перевожу взгляд на Иту.

— Да Рури не… — начинает Мальва, но я перебиваю:

— Ты, Ита. Ты закроешь.

По крайней мере, мне кажется, что я произношу именно эти слова. Кровь шумит в голове, словно нагнетаемая невидимым насосом, и я не слышу собственного голоса. Металл в кармане так нагревается, что жжёт пальцы.

Глава 12

— Рури! — голос Мальвы доносится как из-под толщи воды. — Рури!

Выпустив нож, я подставляю пальцы ветру, глубоко вдыхаю и отвечаю на оклик:

— Отпирай ворота.

— Ты уверена? — уточняет Мальва. — Не надо…

— Отпирай ворота, Мальва. А ты, Ита, готовься закрыть.

Услада что-то бормочет, но слова тонут в протяжном стоне. Глянув на неё, Мальва торопливо тянет засов. Пора. Усладе и Ите — в сарай и по постелям, а нам — в лес. Скрежещут металлические задвижки, и створки ворот упираются в камни. Ах да, мы же так их и не убрали.

Думаю, Ровена ошиблась. Вряд ли прошлогодние жёны принесли валуны, чтобы насолить новеньким: они о нас и не думали. Камни просто служили держателями — чтобы можно было выглядывать наружу, а в случае опасности быстро закрывать ворота. Лазить туда-сюда по лестнице весьма утомительно, а глазеть тридцать дней на пустой двор просто невыносимо. Да и проверить поутру, сколько отродий сгинуло, тоже нелишнее.

Интересно, тогда светильники ещё работали? Наверняка. Иначе нас бы предупредили.

С шумом втянув воздух, Мальва выглядывает за ограду. Смотрит налево, направо. Кивает через плечо: путь свободен. Ита, придерживая Усладу, подходит к воротам, и мы с Мальвой по очереди выскальзываем наружу. Слышу за спиной скрип дерева, глухой удар створки о створку, а следом лязг металла. Не оборачиваюсь.

Не мешкая, Мальва устремляется по тропе в лес. Я иду следом, чувствуя, как каждый шаг отдаётся тупой болью в рёбрах и спине. Ничего, пять-шесть часов потерплю, а там выйдем к мужскому дому. Возможно, у Кипа найдётся обезболивающее получше, чем Итина мазь. Уверена, отец нагрузил его лекарствами по полной.

Пока деревья не заслонили обзор, я бросаю взгляд назад. Земля у забора взборонена лапами чудовищ, но серые колья пусты. А я-то надеялась: может, Ита с Зарянкой что-нибудь упустили. Больше я не оглядываюсь.

Ноги по щиколотки тонут в белёсой дымке, что стелется по земле. Воздух свеж и прел одновременно: то щекочет чем-то тонким и неуловимо-утренним, то бьёт в нос прошлогодним опадом. Кроны шумят под ветром, и макушки вековых елей со скрипом тянутся за летящими облаками. Небо окрашено в бледно-розовые тона. Приветствуя рассвет, со всех сторон заливаются птицы.

Уверена: они пели и раньше, но за забором их было не слышно, для меня всё заглушал грохот сердца. А сейчас я, видимо, примирилась со своим решением и немного успокоилась.

Мальва замедляет шаг и оборачивается.

— Направо же, да? — её губы трогает растерянная улыбка.

Я подхожу ближе. Здесь тропа разветвляется на две: одна уводит обратно в Подленец, вторая к мужскому дому. На мгновение я тоже теряюсь, но Мальва права: вчера мы пришли слева, значит, теперь нам направо.

— Да, сюда.

— Тропа достаточно широкая, чтобы не идти гуськом, — замечает Мальва.

— Мужья неплохо её протоптали.

Дальше мы шагаем плечом к плечу. Стоит признать: так спокойнее. Надо бы поддержать это хлипкое чувство, завести разговор об учебке, еде, родителях или предстоящем распределении на работу, но с языка соскакивает:

— А меня не было в твоём видении?

— Нет, — Мальва покачивает головой. — Только книга.

— Вот и прекрасно. Теперь всё будет наоборот: я есть, а книги нет. Чем больше несостыковок — тем выше шанс, что предчувствие не сбудется. Так ведь?

Мне не нравится, как Мальва глядит на меня. Она напоминает человека, который знает, что виноват, но не собирается признавать совершённую оплошность.

— Ты взяла книгу? — догадываюсь я. — Зачем?

— Просто почувствовала, что так нужно. — Мальва и сама понимает, оправдание так себе, и спешит добавить: — В видении от книги не исходило опасности. Даже наоборот. Когда она появилась, я почувствовала что-то вроде… надежды.

— Ты точно читала, что там написано? Серый из золы, чёрный из земли. У меня мурашки от этой колыбельной. Она похожа… — я проглатываю подступившее слово, — даже не знаю, на что.

— Знаешь, — тихо возражает Мальва. — Она похожа на заклинание.

Мне хочется шикнуть на неё и пихнуть в бок — да так, чтобы улетела в папоротники. Нет, ну кто говорит такие слова — посреди бесовкиного леса? Пронзив Мальву осуждающим взглядом, я отрезаю:

— Нет. Эта колыбельная — бред сивого мерина.

Какое-то время мы идём молча, но я не выдерживаю и спрашиваю:

— Думаешь, — голос сам собой понижается до шёпота, а руки принимаются заплетать косу, — «Сказки и песни» — бесовкина книга?

Жду, что Мальва округлит глаза и воскликнет: «Нет! Конечно, нет!», но она интересуется:

— А где ты её взяла?

— Книга была у Луды. Потом у Висы, — дальше я рассказываю о визите госпожи Добореи и забытых на скамейке «Сказках и песнях». — Тебе не кажется подозрительным, что все, кто читал эту книгу, умерли?

— Вряд ли у неё были всего две читательницы, — замечает Мальва. — А как книга попала от Луды к Висе?

— Не знаю, — морщу лоб. — Доборея не говорила. Если Луда брала книгу в лес, её вместе с другими вещами принесли жёны. Ну, или мужья. А если оставила дома, то, может, мать Луды отдала книгу Висе. Куда важнее другое: откуда она взялась изначально?

— А откуда берутся книги?

Интересный вопрос. Новые раз в год, после одобрения Старейшин, привозят из столицы. Подержанными торгует старуха Луфья. А ещё книги есть в учебке, в домах у жителей и библиотеке. Вроде бы всё.

— Давай проверим, нет ли чего-нибудь на страницах? Вдруг там написано: «Собственность госпожи Гавро», — я поднимаю уголок рта.

Жена учителя, и правда, похожа на бесовку: старая, с крючковатым носом и большой бородавкой под глазом, из которой растут волоски. Хотя Болот, помнится, сомневался, что все бесовки — старухи. Может, он читал где-то, что они умеют возвращать молодость? Не удивлюсь, если в Остановице знают о бесовках больше, чем в Подленце.

Мальва приглушённо хихикает и, опустившись на корточки, достаёт книгу.

Взяв «Сказки и песни», я открываю их и вижу: сразу за обложкой, покорёженной от воды, синеет овальное пятно. Оно, хоть и расплылось, но по-прежнему узнаваемо. Такие же стоят на наших учебниках. Это штамп библиотеки.

— Помнишь, как Осташка вытолкала Вису за дверь и ей назначили наказание? — спрашиваю я.

— Осташке? Наказание? — Мальва поднимает брови.

— Да нет же, где это видано? У нас жертв наказывают чаще, чем преступников.

— Кажется, что-то припоминаю. Вису отправили в огороды?

— Нет. Вот сюда, — стучу пальцем по штампу.

— Получается, она взяла книгу в Бедотеке? Когда отрабатывала прогул?

Я усмехаюсь углом рта: приятно, что прижилось придуманное мной прозвище. Библиотека у нас, действительно, та ещё Бедотека. А как иначе назвать здание, с которым вечно случается что-то плохое? То крыша прохудится, то крысы набегут, то пожар вспыхнет.

В кабачке «У Альты» поговаривают, что когда-то в Бедотеке хранились книги о Чёрной матери, бесовках, их заговоре и былых временах. Если такие истории и существовали, теперь их нет. Раз в пару лет с библиотекой происходит какое-нибудь несчастье — и Подленец лишается десятка-другого книг. К каждому новому поколению их доходит всё меньше. Неизменно выживают лишь хроники урожаев и преступлений после Того Дня, учебники да всякие пособия — о том, как строить, чинить, шить, выращивать, воспитывать детей и прочее. Такую скукотищу даже наводнения не берут.

Раньше, когда в библиотеке работала госпожа Пупавка — высоченная сутулая старуха с шерстяным платком на плечах — там был маломальский порядок. Она спасала и разбирала всё, что могла, но потом померла и возиться с книгами стало некому. В позапрошлом году Пупавкина картотека сгинула в очередном пожаре. Об этом в кабачке рассказала Луфья.

Я застываю, и книжка вздрагивает в руках. Странная мысль влетает в голову, точно всполошенная птица в открытое окно: вдруг все те беды — не случайность? Может, бесовки как-то влияют на библиотеку? Насылают пожары, наводнения, крыс? Чтобы мы забыли, как бороться с колдовством. Чтобы были слабыми и невежественными.

Возможно, Висина книжка — одно из уцелевших пособий, где рассказывается, как противостоять злу?

Или, наоборот, «Сказки и песни» подложили сами бесовки, чтобы затуманить нам мозги?

А если подложили, то как? Вероятно, чужими руками. Значит, в Подленце есть предатели…

— Рури? — мягко окликает Мальва. — Надо идти. Давай покажем книгу мужьям? Может, они рассудят: дурная она или нет?

— Показать-то можно, — я смотрю Мальве в глаза, — ты только не рассказывай про свои видения. Чтобы не вышло, как с Осташкой. Ладно?

Кивнув, она прячет книгу в мешок, и мы продолжаем путь.

Туман сходит, обнажая цветущие островки: тут солнцу подставляют лепестки ветреницы, там слезами на зелёных ресницах висят купены. Кажется, я чувствую их аромат. Напоминает фиалку.

Напоминает о Болоте.

Интересно, почему от него пахнет фиалками? Это духи? Или, может, крем для бритья? Наверное, и то, и другое. Хлыщ, что с него взять. У меня вот никогда не было духов.

Представляю, как Болот подносит пузырёк к запястьям, опрокидывает, и немного маслянистой жидкости попадает на кожу. Он втирает золотистые капли, затем проводит руками по шее. Под рубашкой ходят лопатки. Подтяжки висят на бёдрах…

К щекам приливает кровь.

Отродье побери! Чего мне вечно мерещатся его подтяжки?

Поняв, что отстала, я ускоряю шаг, догоняю Мальву и чуть не врезаюсь ей в спину, когда она резко останавливается.

— Рури. Что это?

Выглянув из-за пушистой гривы, смотрю по сторонам. Еловые лапы, сосновые шапки, чуть дальше дубы. Деревья, деревья и ничего больше. Правда, некоторые из них словно обладают лицами: у одного — дупло как вопящий беззубый рот, у другого — обломок ветки, похожий на заостренный нос, у третьего — густая мшистая борода. Жутковато, но явно недостаточно, чтобы вогнать Мальву в ступор.

— Тропа, — подсказывает она, и по тону ясно: что-то неладно.

Ещё не взглянув под ноги, я думаю, что дорога исхудала и затерялась в папоротниках, но ошибаюсь. Мне открываются две хорошо различимые и утоптанные тропы, расходящиеся в разные стороны. Перекрёсток.

Поддавшись глупому порыву, я оборачиваюсь. Хочу удостовериться, что дорожка, по которой мы шли, никуда не делась. Разумеется, она на месте.

Боковое зрение улавливает, как слева взлетает еловая бахрома — будто кто-то отпускает ветку. Вздрагиваю. Прижимаю руки к груди. И гляжу, гляжу на тёмную повисшую лапу. «Птица спорхнула или белка прыгнула», — успокаиваю я себя, когда в глазах начинает рябить от натуги.

— Ты не знаешь, куда… — начинает Мальва.

Где-то вдалеке, глубоко в чаще, с хрустом разламывается ветка. Нас с Мальвой бросает друг к дружке. Мы прижимаемся плечами, всматриваемся в лес и дышим, как набегавшиеся собаки.