Медовый месяц в Мёртвом лесу

– Да. А ты?

– Теперь тоже. – Он проводит носом по моей скуле.

Чем больше проходит минут, тем сложнее мне отодвинуться от Болота и покинуть убежище. Будто лежать тут, обмякнув в руках мужа, лучшее решение.

Наконец, Мальва робко спрашивает:

– Всё закончилось?

Кип ыукает, как бы присоединяясь к вопросу.

– Да, можем идти. – Болот отодвигается от меня и, раскидывая валежник, вылезает из оврага. – А по пути, надеюсь, ты, Рури, объяснишь нам, что случилось.

В голосе мужа звучит холодный учёно-стражевый интерес, и я вдруг чувствую себя обманутой. Нутро тотчас обжигает злость. Дура, что ли? Ну пообжимались немного, что с того? Разве кто-то кому-то что-то обещал? Это был просто инстинкт, как у зверья: после того, как чуть не помер, сразу тянет размножаться. У меня, конечно, было не так, но похоже: захотелось почувствовать человеческое тепло.

Всё, что произошло в укрытии, очевидно, здесь же и останется.

Вот только себя не обманешь. Я злюсь и совершенно не понимаю, что с этим делать. Остаётся лишь огрызаться да хохмить.

– Мне-то откуда знать? – я выползаю следом. – Ошибся ты, видать. Ну, вам, учёным, не привыкать к провалам. Бесовки всё-таки есть в лесу. Те самые, древние. – Встаю и отряхиваю штанины. – По крайней мере, одна.

Я немедля прикусываю язык, но Болот уже всё услышал.

– Одна? – он пронзительно смотрит на меня сверху вниз. – Ты её видела, Рури? – чуть наклоняется. – Видела с закрытыми глазами?

Хочется оттолкнуть его.

– С закрытыми глазами? – подхватывает Мальва. – Что это значит, Рури?

Она вообще на чьей стороне? Видно же, что я не хочу говорить об этом! Обжигаю подругу взглядом, а муж выкладывает:

– Рури бежала через лес с закрытыми глазами. Вначале я встревожился за неё. Предположил, что это нервное потрясение. Поэтому взял на руки.

– А я думала, ты подвернула ногу или что-то вроде того. – Мальва переводит озадаченный взгляд с Болота на меня и обратно.

– Вовсе нет. Я понял это позже, когда проанализировал поведение Рури…

Скриплю зубами. Вот чем он, оказывается, занимался параллельно, пока тискал меня в овраге. Анализировал поведение.

– Она не задела ни одну ветку, ни разу не запнулась и чётко придерживалась направления, двигаясь на северо-восток, где мы впоследствии и оказались. Рури знала, где мы можем укрыться.

– Я просто видела этот овраг. Раньше. По пути в мужской дом, – отпираюсь я.

Мальва глядит на меня, и в её глазах зажигается понимание. Отлично, теперь-то она подтвердит мои слова, и Болот отстанет.

Как же я ошибаюсь.

– Нет, мы не проходили тут, – качает головой подруга; смотрит она сочувственно, но неуступчиво. – Эта тьма имеет влияние на Кипрея. Ты сама видела. Поэтому нам нужно понять, откуда она взялась и как с ней бороться. Сейчас не время для секретов. Нам надо доверять друг другу. Пожалуйста, Рури, расскажи, как всё было.

Я разворачиваюсь и ухожу.

Делаю семь-десять широких шагов, с силой впечатывая ботинки в грязь. Останавливаюсь. Оборачиваюсь.

Хочется рубануть: «А что ж ты про книжку не расскажешь, раз не время для секретов?», но я лишь сердито фыркаю и трясу головой. Вылитая лошадь, которую собираются объездить.

Знаю: всё, что делает и говорит Мальва, продиктовано заботой о Кипе. Она боится, что живая тьма вернется, и наш полумертвец подчинится ей. Не отрицаю, это может случиться.

Что тогда сделает Мальва? Пойдет за ним, в этом нет сомнений.

Все трое выжидающе смотрят на меня. Даже Кип.

– Пошли, чего встали? По дороге расскажу, – бурчу я.

Нет, всей правды им не дождаться – особенно Болоту, – но я постараюсь осторожно переплести факты и недомолвки.

Мы отправляемся в путь. Край неба алеет, как окровавленный нож – режет ночь на куски, и они оседают на землю: холодной росой и клочками тумана. Насупленная и мрачная, я рассказываю о чёрных щупальцах, перьевой завесе и девушке, наряженной как отродье. А вот о полёте в теле коршуна умалчиваю. Говорю, что всё было, как во сне. Мол, душа отделилась от тела и проникла внутрь тьмы. Как-то так.

– Ты узнала её? – Болот нервирует своей близостью: как я не отклоняюсь, он всё время хромает рядом.

– Нет. Вроде знакомое лицо, а где видела – не помню. Одно понятно – это не Чёрная матерь.

– Ты имеешь в виду Божену Фирских? – уточняет муж. – Она была одной из тех, кого сослали сюда, но Фирских давно умерла. Почему ты подумала о ней?

– Потому что она была сильной, – пожимаю плечами. – И та, наславшая тьму, тоже сильная. Может, она – потомок Чёрной матери?

– Нет, иначе ты бы точно узнала её. – Болот странно хмыкает. – Я видел родовые книги, так что в курсе, кто прямая наследница Фирских. Она сейчас здесь.

Моё дыхание сбивается. Неужели…

– Не в том смысле, что здесь с нами. Здесь в лесу. В женском доме, – поясняет муж. – Девушку зовут Осташка.

– Не может быть, – слова сами соскакивают с языка. – Эта… эта змеюка?!

– Вижу, ты не ладишь не только с мужем Осташки, но и с ней самой. – Немного наклонившись, Болот добавляет вполголоса: – Мне они тоже не нравятся. На редкость неприятная пара.

Если муж подлизывается, то, стоит признать, у него получается. Нелепая обида, которую я чувствую к нему, немного рассасывается.

– Ну что ж, а теперь поговорим о слоне в комнате? – неожиданно спрашивает Болот.

– У тебя жар? – фыркаю я. – Галлюцинации? Какие ещё слоны?

– Это такое выражение. Не слышала? Оно означает, что мы видим какую-то большую проблему, но избегаем её обсуждать.

Нехорошее предчувствие сдавливает горло, и я спешу перехватить инициативу.

– Ты о мужьях, да? О том, что на этот раз они взяли оружие. О том, что мы дали им огромную фору – из-за того, что кое-кто слишком любит болтать. – Слова летят изо рта, как горошины из переспелого стручка. – Уже рассвет. Кто знает, все ли жёны пережили эту ночь?

– Да, это большая проблема. Но ты прекрасно понимаешь, что я о другом. Как давно пробудилась твоя магия?

– Ничего во мне не пробуждалось! Это просто какая-то случайность. Каждый может увидеть вещий сон или что-то типа того.

– Это не было вещим сном. – Болот говорит спокойно, но я слышу знакомую давящую ноту в его голосе. – Когда я спросил тебя о способностях в первый раз, ты ответила, что их нет. Как часто ты врёшь, Рури?

– Только по вторникам, – кривлюсь я.