Медовый месяц в Мёртвом лесу

Почему же он так бледен?

Ах, да, его побил Кип. И, кажется, повредил ему голень. Да, точно.

Получается, муж бежал через лес с больной ногой, неся меня на руках.

Поймав мой взгляд, Болот молча обхватывает меня и притягивает к себе. Из груди вырывается вздох. Странное щекочущее тепло разливается по всему телу и стирает страх.

Вдруг вспоминается подтяжка, упавшая с плеча Болота. Его бедра, прижатые к моим, во время допроса в дровнице. Лицо вспыхивает, и вовсе не от рассветного зарева.

Зажмурившись, я запускаю руки в широкие травянистые рукава мужней накидки и сдвигаю к локтям вторые, от нательной рубахи. Чувствую его кожу. Прохожусь по переплетениям вен и жил. Провожу ногтями от запястий до локтевых сгибов. Улыбаюсь, ощущая под пальцами его мурашки. Губы Болота касаются моего виска, а потом щеки, и где-то совсем близко начинают петь жаворонки. У меня немного кружится голова.

— Ты в порядке? — шепчет муж.

— Да. А ты?

— Теперь тоже. — Он проводит носом по моей скуле.

Чем больше проходит минут, тем сложнее мне отодвинуться от Болота и покинуть убежище. Будто лежать тут, обмякнув в руках мужа, лучшее решение.

Наконец, Мальва робко спрашивает:

— Всё закончилось?

Кип ыукает, как бы присоединяясь к вопросу.

— Да, можем идти. — Болот отодвигается от меня и, раскидывая валежник, вылезает из оврага. — А по пути, надеюсь, ты, Рури, объяснишь нам, что случилось.

В голосе мужа звучит холодный учёно-стражевый интерес, и я вдруг чувствую себя обманутой. Нутро тотчас обжигает злость. Дура, что ли? Ну пообжимались немного, что с того? Разве кто-то кому-то что-то обещал? Это был просто инстинкт, как у зверья: после того, как чуть не помер, сразу тянет размножаться. У меня, конечно, было не так, но похоже: захотелось почувствовать человеческое тепло.

Всё, что произошло в укрытии, очевидно, здесь же и останется.

Вот только себя не обманешь. Я злюсь и совершенно не понимаю, что с этим делать. Остаётся лишь огрызаться да хохмить.

— Мне-то откуда знать? — я выползаю следом. — Ошибся ты, видать. Ну, вам, учёным, не привыкать к провалам. Бесовки всё-таки есть в лесу. Те самые, древние. — Встаю и отряхиваю штанины. — По крайней мере, одна.

Я немедля прикусываю язык, но Болот уже всё услышал.

— Одна? — он пронзительно смотрит на меня сверху вниз. — Ты её видела, Рури? — чуть наклоняется. — Видела с закрытыми глазами?

Хочется оттолкнуть его.

— С закрытыми глазами? — подхватывает Мальва. — Что это значит, Рури?

Она вообще на чьей стороне? Видно же, что я не хочу говорить об этом! Обжигаю подругу взглядом, а муж выкладывает:

— Рури бежала через лес с закрытыми глазами. Вначале я встревожился за неё. Предположил, что это нервное потрясение. Поэтому взял на руки.

— А я думала, ты подвернула ногу или что-то вроде того. — Мальва переводит озадаченный взгляд с Болота на меня и обратно.

— Вовсе нет. Я понял это позже, когда проанализировал поведение Рури…

Скриплю зубами. Вот чем он, оказывается, занимался параллельно, пока тискал меня в овраге. Анализировал поведение.

— Она не задела ни одну ветку, ни разу не запнулась и чётко придерживалась направления, двигаясь на северо-восток, где мы впоследствии и оказались. Рури знала, где мы можем укрыться.

— Я просто видела этот овраг. Раньше. По пути в мужской дом, — отпираюсь я.

Мальва глядит на меня, и в её глазах зажигается понимание. Отлично, теперь-то она подтвердит мои слова, и Болот отстанет.

Как же я ошибаюсь.

— Нет, мы не проходили тут, — качает головой подруга; смотрит она сочувственно, но неуступчиво. — Эта тьма имеет влияние на Кипрея. Ты сама видела. Поэтому нам нужно понять, откуда она взялась и как с ней бороться. Сейчас не время для секретов. Нам надо доверять друг другу. Пожалуйста, Рури, расскажи, как всё было.

Я разворачиваюсь и ухожу.

Делаю семь-десять широких шагов, с силой впечатывая ботинки в грязь. Останавливаюсь. Оборачиваюсь.

Хочется рубануть: «А что ж ты про книжку не расскажешь, раз не время для секретов?», но я лишь сердито фыркаю и трясу головой. Вылитая лошадь, которую собираются объездить.

Знаю: всё, что делает и говорит Мальва, продиктовано заботой о Кипе. Она боится, что живая тьма вернется, и наш полумертвец подчинится ей. Не отрицаю, это может случиться.

Что тогда сделает Мальва? Пойдет за ним, в этом нет сомнений.

Все трое выжидающе смотрят на меня. Даже Кип.

— Пошли, чего встали? По дороге расскажу, — бурчу я.

Нет, всей правды им не дождаться — особенно Болоту, — но я постараюсь осторожно переплести факты и недомолвки.

Мы отправляемся в путь. Край неба алеет, как окровавленный нож — режет ночь на куски, и они оседают на землю: холодной росой и клочками тумана. Насупленная и мрачная, я рассказываю о чёрных щупальцах, перьевой завесе и девушке, наряженной как отродье. А вот о полёте в теле коршуна умалчиваю. Говорю, что всё было, как во сне. Мол, душа отделилась от тела и проникла внутрь тьмы. Как-то так.

— Ты узнала её? — Болот нервирует своей близостью: как я не отклоняюсь, он всё время хромает рядом.

— Нет. Вроде знакомое лицо, а где видела — не помню. Одно понятно — это не Чёрная матерь.

— Ты имеешь в виду Божену Фирских? — уточняет муж. — Она была одной из тех, кого сослали сюда, но Фирских давно умерла. Почему ты подумала о ней?

— Потому что она была сильной, — пожимаю плечами. — И та, наславшая тьму, тоже сильная. Может, она — потомок Чёрной матери?

— Нет, иначе ты бы точно узнала её. — Болот странно хмыкает. — Я видел родовые книги, так что в курсе, кто прямая наследница Фирских. Она сейчас здесь.

Моё дыхание сбивается. Неужели…

— Не в том смысле, что здесь с нами. Здесь в лесу. В женском доме, — поясняет муж. — Девушку зовут Осташка.

— Не может быть, — слова сами соскакивают с языка. — Эта… эта змеюка?!

— Вижу, ты не ладишь не только с мужем Осташки, но и с ней самой. — Немного наклонившись, Болот добавляет вполголоса: — Мне они тоже не нравятся. На редкость неприятная пара.

Если муж подлизывается, то, стоит признать, у него получается. Нелепая обида, которую я чувствую к нему, немного рассасывается.

— Ну что ж, а теперь поговорим о слоне в комнате? — неожиданно спрашивает Болот.

— У тебя жар? — фыркаю я. — Галлюцинации? Какие ещё слоны?

— Это такое выражение. Не слышала? Оно означает, что мы видим какую-то большую проблему, но избегаем её обсуждать.

Нехорошее предчувствие сдавливает горло, и я спешу перехватить инициативу.

— Ты о мужьях, да? О том, что на этот раз они взяли оружие. О том, что мы дали им огромную фору — из-за того, что кое-кто слишком любит болтать. — Слова летят изо рта, как горошины из переспелого стручка. — Уже рассвет. Кто знает, все ли жёны пережили эту ночь?

— Да, это большая проблема. Но ты прекрасно понимаешь, что я о другом. Как давно пробудилась твоя магия?

— Ничего во мне не пробуждалось! Это просто какая-то случайность. Каждый может увидеть вещий сон или что-то типа того.

— Это не было вещим сном. — Болот говорит спокойно, но я слышу знакомую давящую ноту в его голосе. — Когда я спросил тебя о способностях в первый раз, ты ответила, что их нет. Как часто ты врёшь, Рури?

— Только по вторникам, — кривлюсь я.

— Хм. Сегодня как раз вторник.

— Да я шучу, остолоп! Понятия не имею, какой сегодня день. Это последнее, о чём я думаю! — изо рта рвётся рык.

Дальше Болот хромает молча.

— А ты поняла, чего хотела та девушка-тьма? — нас нагоняет Мальва; вид у неё какой-то задумчивый.

— Конечно! — раздражение плещет через край. — Мы прекрасно поболтали, и она рассказала все свои планы.

— Попытайся всё-таки вспомнить, где её видела, — подаёт голос Болот.

— Да не знаю я!

— Есть одна техника стимуляции памяти…

— Ой, да заткнись! — срывается с языка.

Вижу, как у Мальвы от удивления вытягивается лицо.

— Рури… — муж кладет руку мне на плечо, но я рывком скидываю ладонь.

Сзади раздаётся звук удара, рычание и треск ломаемых сучьев. Обернувшись, я вижу, что Кип лежит на спине под грудой веток. Сердито пыхтя, он пытается встать, но не выходит. Мальва бросается к нему, но Болот удерживает её.

— Я помогу.

Он широкими шагами устремляется к Кипу. Стоит мужу отойти, как Мальва сжимает мою руку, подтягивает к себе и обжигает ухо шёпотом:

— Я знаю, кто она. Та девушка-тьма.

Глава 19

Сердце от предвкушения делает кульбит, но Мальва не называет имя. Вместо этого она скидывает с плеча мешок, достает книгу и сует мне — быстро и ловко, пока Болот помогает Кипу подняться. Тот порыкивает и, хватаясь за моего мужа, чуть не валит его с ног.

— Восемьдесят седьмая, — шепчет подруга. — Потом посмотришь. Спрячь пока.

В памяти всплывает фигурная скобка, едва заметно выведенная чьей-то рукой. Нет никаких сомнений: я видела ее на той самой странице, которую назвала Мальва. Правда, тогда я побоялась прочитать текст. Возможно, зря.

От книги исходит тепло, будто Мальва всё время носила её не в мешке, а на груди — напитывала своими надеждой, любовью и верой. Прогнав глупую мысль, я заталкиваю «Сказки и песни» к провизии, взятой в мужском доме. Ворчу:

— А нельзя просто сказать, кто она?

Мальва качает головой.

— Давай, здоровяк. — Болот, тем временем, подбадривает Кипа.

Взвалив руку полумертвеца себе на плечо, муж наконец отрывает его могучее тело от земли. Оба кренятся, но выдерживают. Идут к нам.

Удивительно, что Болот совсем не боится Кипрея. Конечно, у мужа научный интерес, а ещё стражевая подготовка за плечами, но в том, как он ведет себя с Кипом, есть что-то человечное.

Или Болот только изображает участие?

А там, в овраге, он тоже отыгрывал какую-то роль?

Хочется врезать себе по башке, чтобы перестать думать о его руках, обхвативших меня чуть ниже ребер. О моих пальцах, гуляющих по переплетенью вен и жил. О невесомых поцелуях в висок и щеку.

О том, как мне хотелось подставить под его губы шею, и ключицы, и всю себя.

Дура, ты для него — кролик из эксперимента. А он для тебя — просто вынужденный союзник.

— Ты молодец. Выстоял. Настоящий борец. — Болот продолжает болтать с Кипом, и тот ыукает в ответ.

Я понимаю, о чем говорит муж. За короткий отрезок времени я видела две сущности друга: человеческую — когда он протягивал Мальве выструганную лошадку, и звериную — когда выл и рвался во тьму. Кипу, очевидно, пришлось нелегко, когда магия позвала его. Ему хотелось откликнуться, поддаться и слиться с ней. Перестать быть Мальвиным мужем, моим другом и самим собой. Больше не разрываться между миром живых и мёртвых. Выбрать ту, кто скрывалась за вороньими перьями, ведь она обещала утолить его печаль. Быть человеком сложнее, чем отродьем. Особенно, если ты умер.

Когда Кип оказывается рядом, я легонько бью его в плечо и шепчу: «Малыш Кип, держись, просто держись». А затем быстро отвожу взгляд, чтобы никто не заметил подступившие слёзы.

Золотые полосы растягиваются по небу, будто веревки, и на них мокрым бельем повисают клочки тёмных туч. Какое-то время я смотрю вверх, а потом перевожу взгляд на мужа. Трава с его накидки почти облетела, волосы растрепаны, а на щеках грязные разводы и ссадины. Опустившись на одно колено возле большого плоского камня, Болот ломает краюху хлеба, а следом пробивает ножом банку с бобами.

— Надо поесть. Подкрепить силы.

Живот заводит жалобную песенку, и я, мысленно усмехнувшись, думаю: если и есть на свете желание, которому я не могу не поддаться, так это — набить желудок. Всякие там поцелуйчики и рядом не стояли.

Мальва расстилает возле камня одеяло и устраивается на краешке, а рядом, на землю, усаживает Кипа. Надо ли ему есть — вопрос неясный, но Болот делит еду на всех поровну: четыре куска хлеба и четыре ломтика вяленой курятины. Вот только банок с бобами всего две. Я располагаюсь за камнем-столом, и муж садится рядом, скрестив ноги. Костлявая коленка упирается мне в бедро. Сдвинуться некуда — справа Мальва. Болот протягивает мне банку, из которой торчит ложка, а вторую передает подруге.

— А ты? — природная доброта, не иначе, заставляет меня посмотреть на мужа.

— Ешь, — мягко говорит он.

— Это не забота, если что, — стараюсь, чтобы голос звучал грубо, — просто у тебя должны быть силы, чтобы драться. Если придется.

— Значит, все-таки забота. Просто об общем деле.

— Да, об общем деле. Точно не о тебе.

Ох, зачем я это несу? Теперь он точно подумает, что всё наоборот.

— Тогда съешь половину, а вторую отдашь мне, — говорит Болот.

«Главное, что это ты будешь доедать за мной, а не я за тобой», — мысленно ворчу я и, повернувшись к Мальве, принимаюсь за бобы.

Подруга пытается кормить своего мужа. Отщипнув от хлеба небольшой кусочек, она кладёт его в рот Кипу. Тот жуёт, медленно и неловко, но в итоге не справляется: серое подмякшее крошево валится наружу. Чтобы не отбить себе аппетит из-за жалости и отвращения, я быстро отворачиваюсь и встречаюсь взглядом с Болотом.

— У тебя тут… — произносит он и вдруг проводит пальцем по моей нижней губе, — томатная паста.

Три секунды — примерно столько длится моё оцепенение, а после я резко сую ему бобы, взвиваюсь на ноги и рычу:

— Еще р-раз сделаешь так, и я заколочу эту банку тебе в глотку!

Подхватив свой кусок хлеба, я отхожу в сторону, заворачиваю за куст и устраиваюсь на поваленной берёзе.

— Рури, — окликает Мальва.

Хочется рявкнуть и на неё: «Не лезь не в своё дело!», но я сдерживаюсь. С Болотом тоже надо было сдержаться. Не впадать в ярость. Не бросаться прочь. Молча двинуть локтем под дых — этого бы хватило.

Вот только руки обмякли и задрожали, когда он коснулся моих губ…

Да что со мной такое? Отродья, отродья! Я впиваюсь зубами в ломоть, представляя на его месте мужние пальцы.

Доев хлеб, я немного успокаиваюсь и возвращаюсь к мыслям о книге. Чешутся руки, чтобы достать её и заглянуть на восемьдесят седьмую страницу. Номер крутится в голове, как заевшая пластинка. Может, глянуть осторожненько, одним глазком? В конце концов, в книжке ничего не выдает её происхождение. Ну сказки, ну песни. Тем более, я отошла достаточно далеко от Болота, и раскидистая лещина прикрывает меня.

Пальцы тянутся к заплечному мешку, но замирают в нерешительности. Я не могу не думать: что будет, если прочту текст? Хватило одного взгляда на песню о коршуне, чтобы бесовская кровь дала о себе знать.

О-ох.

Пока я блуждаю в сомнениях, сзади раздаются шаги. Это не лёгкая поступь Мальвы и не медвежий топот Кипа. Значит, самое время бросить через плечо:

— Не подходи.

Голос звучит холодно и спокойно.

Отлично. Так держать, Рури.

— Поговорим? — спрашивает муж.

— Не о чем.

— Тогда я выражусь иначе, — и он повторяет то же самое слово, но без вопросительной интонации. — Поговорим.

За куст, тем не менее, не заходит. Встаёт рядом и произносит, словно через ширму в номере «Красного дня»:

— Ты абсолютно права.

Это совсем не то, что я ожидаю услышать. Слух невольно обостряется, и я чуть-чуть поворачиваю голову. Сквозь ветки, облепленные зазубренными листочками, просвечивает силуэт Болота.

— Я вёл себя недопустимо. Поддался эмоциям. Там, в укрытии.

Щёки у меня мигом вспыхивают.

— Ты имеешь право злиться, но знай: я больше не позволю себе переходить границы. Мне просто показалось, что ты… Ох-р. Я не умею вести такие разговоры.

Мои зубы впиваются в нижнюю губу, а ногти в кору березы. Надо же, этот чурбан ещё чурбанистее, чем я думала. Он решил, что меня обидел его «переход границы», а не допрос, случившийся после. Злость тает мартовским снегом, но до настоящей оттепели ещё далеко. Внутри сырым промерзшим комом лежит усталость. От всей этой ситуации и от собственных чувств.

— Нам надо идти в женский дом, а не переливать из пустого в порожнее, — говорю я.

— Да, но в группе не должно быть разлада, если мы хотим эффективно…

— Вот опять! — Напускное спокойствие мигом слетает. — Ты снова говоришь как ходячий циркуль.

— Что? — в голосе Болота звучит удивление.

— Не хочешь разлада? Ну что ж. — Как хорошо, что я не вижу его. — Тогда извиняйся не за «переход границы», а за то, что «анализировал поведение». Не за то, как прикасался ко мне, а за то, что сказал после. — Лёгкие наполняются воздухом. — Ты заставляешь меня чувствовать себя букашкой под стеклом — вот за что следовало бы извиниться!

Неужели я произношу это вслух?

Из-за куста раздаётся: «Хм», и меня несёт дальше:

— Я спасла от Кипа твою учёную задницу, нашла укрытие и добыла важные сведения. Ты же только талдычишь: когда у тебя появилась магия, как она работает, что ты такое? А я не знаю, что я такое! — голос взрывается болью, пальцы снова впиваются в кору, и я стихаю.

Дышу.

— Зато ты знаешь, что такое я. — Болоту хватает двух шагов, чтобы обогнуть куст и оказаться рядом. — Ходячий циркуль.

Чтобы не нависать надо мной, он садится рядом, и нос улавливает тонкий-тонкий запах фиалки: удивительно, что ни схватка с Кипом, ни поход через лес не выветрили её. Нога мужа прижимается к моей, и я сглатываю. Волной накатывает неловкость — и что-то ещё. Тёплое, топкое и непонятное. Оно оборачивает меня изнутри, подобно огромному мягкому мурчащему коту.

— К слову, ты не похожа на букашку. Скорее, на ту, кто их ест.

Я вскидываю недоуменный взгляд, и муж приподнимает угол рта.

— На птицу. Свободную, красивую птицу.

— Комплименты у тебя ещё хуже, чем извинения.

— Да. Точно. Прости за то, что извинился… — его взгляд скользит по моему лицу и задерживается на губах, — за те прикосновения.

— Ты сказал, что поддался эмоциям. — Щёки уже горят, но, если мы говорим начистоту, я хочу знать всё. — Каким?

Лежащая берёза довольно большая, но мы с мужем сидим близко-близко. В голове крутится глупость: если отстранюсь, и Болот не придвинется ко мне, момент будет упущен. Какой-такой момент? Понятия не имею, просто чувствую: нельзя разрушать то невидимое и хрупкое, что звенит сейчас в воздухе. Поэтому я подаюсь вперёд. Прямо к этому чурбану, остолопу и чужаку — к моему мужу. Сердце трепещет, наполняясь незнакомым предчувствием, а дыхание замирает. Я смотрю на Болота.

Он по-прежнему бледен — должно быть, нога не проходит. Светлые волосы растрепаны и лежат на лбу. Очки свисают из кармана, а глаза больше не напоминают болотную ряску — нет, цвет всё тот же, но сейчас блестящие радужки похожи на зелёные кристаллы. Драгоценные, волшебные. Вытащить бы, приделать к цепочке и носить, как украшение.

Ха-ха, оказывается, я тоже мастер комплиментов. Хорошо хоть не произношу такое позорище вслух, а оставляю при себе! Я фыркаю — и тогда Болот целует меня.

Губы вспыхивают, и вся я словно загораюсь изнутри, но огонь безопасен и ласков. Из промёрзшего панциря, которым окована душа, прорастают первоцветы. В голову бьёт сильнее любой бражки.

— Так во-от, в чём ты хорош, — тяну я, когда муж позволяет мне глотнуть воздуха. — В устранении разладов. Надо было и Кипа поцеловать, чтобы не лез к тебе драться.

— Боюсь, этим я бы всё только усложнил. — Болот проводит холодными пальцами по моим скулам, немного остужая их. — Сейчас, впрочем, тоже.

— Тогда давай усложним ещё немного. — И я припадаю к его губам.

Несмотря на сказанное, я чувствую, как всё становится проще и понятнее. А главное — отступает страх. Сейчас мне совсем несложно признать, что я до одури напугана своей новой силой. А ещё тем, как меня тянет к Болоту. Обычно от того, что страшит, нужно убегать со всех ног. Но я — «ты же храбрая девочка, Ру» — иду навстречу.

— За это извиняться не буду, — шепчет Болот.

— Нам пора.

— Да. Сейчас. — Он зажмуривается и резко вдыхает.

— Ты не ошибся, — изо рта неожиданно выскакивает признание, — насчёт птицы. Когда я заглянула во тьму, и когда увидела укрытие, я была коршуном. Летела над лесом. — Делаю паузу, смотрю на мужа. — Теперь ты, наверное, захочешь взять у меня кровь для анализа или ещё что-нибудь такое.

— Да, сейчас достану лупу и исследую тебя всю… — он осекается и поднимает брови. — Не думал, что эти слова могут звучать так.

Рядом с кустом раздаются осторожные шаги.

— Рури, — окликает Мальва.

Я подскакиваю и выхожу на зов. Увидев меня, подруга округляет глаза, но ни о чём не спрашивает. Думаю, по припухшим губам и румяному лицу и так всё понятно. Мне немного стыдно: мы с Болотом потратили бесценное время. Но, с другой стороны, «в группе не должно быть разлада, если мы хотим эффективно…». Интересно, как он собирался закончить фразу? Подставляю от себя: противостоять злу.

— Как Кип? Поел? — спрашиваю я, вышагивая рядом с Мальвой: за её плечами уже висит мешок с прикрученным одеялом.

— Нет, но выпил немного воды.

— У него замедлен метаболизм, — нас нагоняет Болот, — вероятно, следующий приём пищи понадобится Кипрею лишь через неделю-другую. Я разберусь, как поддерживать его организм.

— Мы ещё не обсуждали это, но… — Мальва строго глядит на моего мужа, — ты должен знать, что я не позволю увезти Кипрея в Остановицу. Мы поедем вместе. И Рури тоже.

— Да, мы поедем все вместе. — В голосе Болота нет ни капли сомнения.

Интересно, он сейчас говорит как учёный, которому в руки приплыл «ценный материал»? Или как молодой мужчина, который с трудом оторвался от моих губ?

«Все вместе». Я приказываю сердцу не ускоряться, но оно не слушается. Слишком рано говорить и даже думать о каком-то совместном будущем, но слова мужа порождают в голове туманные фантазии.

— А что будет с Подленцем? — хмурится Мальва. — С нашими родными? С другими жёнами? И… — она коротко вздыхает, — с магией?

— Одно могу сказать точно: всё будет иначе. По-новому и правильно. Исследования должны продолжаться, — Болот смотрит на меня, — но не так, как над кроликами или жуками. Людей тоже исследуют. Например, этнографы изучают разные народности, но делают это гуманно и с уважением. Исследование — не всегда скальпель и шприц. Иногда это просто умение слушать и фиксировать правду, какой бы невероятной она ни казалась.

Мальва отлепляет Кипа от дерева, которое он подпирает, и мы продолжаем путь вчетвером.

— А тебе не кажется, что всё вернётся к началу? — спрашивает Мальва каким-то новым, грустным и умудрённым тоном, будто за эти ночи в Мёртвом лесу она прожила много-много лет. — Если магия придёт в большой мир, ею захотят воспользоваться. Снова будут советницы, и заговоры, и войны.

— Риск есть всегда, — спокойно отзывается Болот, переступая через трухлявый ствол. — Однако магия уже здесь. Она просочилась, как вода сквозь старую плотину, и мы не можем затолкнуть её обратно. Если оставим всё как есть, лучше от этого никому не станет. Иногда стоит рискнуть — в надежде на то, что человечество усвоило урок.

Ну и разговорчики у них! Гляжу на Кипа и, кажется, он понимающе косится в ответ, а потом высовывает язык и пытается слизнуть с губы муху. Та благополучно улетает.

Вот в компании полумёртвого друга я никогда не буду ощущать себя глупой.

Болот и Мальва продолжают рассуждать о магии и истории, а я снова задумываюсь о восемьдесят седьмой странице. Мысль становится всё более навязчивой: мозг напоминает пруд, в который бросают камни, запуская круги. Раз за разом, раз за разом. Почему же Мальва не сказала мне, кто эта девушка-тьма? У меня есть ответ, но он мне не нравится. Прислушиваясь к тому, как подруга рассуждает о новом мироустройстве, я спрашиваю себя: «Она хочет, чтобы я прочитала этот текст? Думает, что у меня откроется новая способность? Проявилась ли она в самой Мальве?». Я непроизвольно завожу руку за спину и ощупываю мешок, находя жёсткое ребро книги.

Воздух прогревается, и лес подсыхает. Хотя тяжелые еловые лапы, стоит только задеть их, сыплют за воротник припрятанный бисер росы и дождя. Мы идём не по тропе, но магическое птичье чутьё подсказывает: ворота женского дома скоро покажутся из-за деревьев. Если я хочу заглянуть в книгу, то это последний шанс. Дальше, боюсь, будет не до того.

Кто знает, что ждёт нас у женского дома? Не пригодится ли мне новое заклинание? Не стоит ли, в самом деле, прямо сейчас заглянуть в «Сказки и песни»?

Любопытство зудит за рёбрами.

А может, и кое-что посильнее. Тяга. Жажда.

Я стараюсь не думать об этом. В конце концов, песня о коршуне выручила нас. Возможно, если я прочту ещё один текст, это поможет нам в будущем. Или вообще ничего не произойдёт…

— По нужде хочется, — на ум не приходит другого предлога, — я отойду вон туда, в ложбину, ненадолго.

— Не уходи далеко, — говорит Болот.

— А ты отвернись, — отзываюсь я.

Спустившись в небольшой сыроватый лог, я присаживаюсь на корточки и достаю книгу. Сердце колотится так, что, кажется, сейчас вырвется коршуном и улетит прочь. Пальцы перелистывают страницу за страницей, дают лишку, возвращаются — и леденеют над строчками, обведёнными фигурной скобкой.