Медовый месяц в Мёртвом лесу

По голосу слышу: смеяться ей совсем не хочется.

— А как это всё… ну, происходит? — я подпираю голову кулаком. — Во снах?

— Нет. Мне только кажется, что я сплю, а на самом деле в такие моменты душа покидает тело и летит сквозь время. Может заглянуть куда угодно. Только я не умею управлять полётом. И не хочу учиться. Слишком страшно.

— Думаю, это всё-таки сны, — не стоит поощрять Мальвины заблуждения. — Души не существует. Это образ из книжек.

— А как же тогда появились бесовки? Они потеряли свои души.

По стене плывёт отсвет. В спальню, защищая ладонью огонёк свечи, входит Ита, а за ней ещё несколько девушек. Мальва смолкает. Тем лучше.

Вскоре все жёны собираются вместе, и спальню наполняют шорохи: снимается одежда, скользят по волосам гребни, срываются с губ шепотки и, наконец, задуваются свечи. Поворочавшись в постели, я подкладываю ладони под щёку, вздыхаю и погружаюсь в сон. Из тьмы выступают огни: двенадцать светильников на кольях. Только я вижу их не со стороны двора, а снаружи, из леса. Как я здесь оказалась? Дыхание перехватывает, сердце рвётся к забору, и ноги подчиняются ему. Я бегу. Корни выгибаются на пути, еловые лапы хлещут по лицу. Сверху натужно и жутко ухает филин. Лес пытается остановить меня, тянет назад, но я не подчиняюсь. Забор не приближается, совсем не приближается, и тут вдруг возникает на расстоянии вытянутой руки. Лёгкие горят, со лба катится пот, и я позволяю себе замедлиться. Взгляд устремляется к светильникам — и тело пригвождает к земле. Изо рта рвётся вой, колени подгибаются, и я падаю на землю. Вместо фонарей на колья насажены головы. Одиннадцать женских голов. Не хватает только моей. Их глаза и рты распахнуты — из них бьёт, затапливая всё, алый свет.

— Нет. Нет, нет. Нет, — слышу из мрака.

Это не мой голос.

Слово капает, точно вода из подтекающего крана. Навязчиво, зовуще. Встань, заткни! Открыв глаза, я глубоко вдыхаю подстывший воздух, утираю пододеяльником влажное лицо и снова улавливаю:

— Нет. Нет, нет. Нет.

Звук доносится с соседней кровати.

Мальва сидит, обхватив колени, и шевелит губами. Свет растущей луны, падая из окна, покрывает её лицо белой пудрой, а пушистые волосы — сединой. Приподнявшись, я шёпотом окликаю:

— Эй, Мальва.

Она устремляет на меня взгляд — такой потрясённый и невидящий, что моё нутро окатывает ледяной волной.

— Кип, — падает с дрожащих губ. — Я видела Кипа.

— Тебе приснилось что-то? Дурное? Про Кипа? — я туго соображаю: сама только-только вынырнула из кошмара. — Не волнуйся. Он в мужском доме, с другими парнями, с ним… — я не могу знать, но должна сказать это: — всё хорошо.

Мальва качается из стороны в сторону, словно умалишённая, и явно не слушает меня. Её взгляд наливается тьмой, и я чувствую, как она ускользает обратно в свой кошмар. За окном, добавляя тревоги и страха, на разные лады завывает ветер. Как бы Мальва, и правда, не потеряла разум от расстройства и веры в свои предчувствия.

«Нет» она больше не произносит. Теперь изо рта вырываются тихие, надсадные хрипы. Отродье побери, как же ей помочь?

— Сейчас, — отдёрнув одеяло, я наклоняюсь и ищу на полу носки, — схожу на кухню, принесу воды, — пальцы натыкаются на что-то твёрдое и, подстёгнутые недоумением хозяйки, тянут предмет на себя.

А, всего лишь Висина книжка. Похоже, она выпала из мешка, когда я сунула его под кровать. Да где же носки?! Стоит разозлиться, как под свободную руку подворачивается шерстяной комок. Я хочу положить книгу обратно на пол, но бросаю взгляд на Мальву и передумываю.

— На-ка, — сую ей «Сказки и песни», в надежде хоть немного отвлечь от «предчувствия». — Найди там какую-нибудь колыбельную, чтобы успокоиться. Скоро вернусь.

Натянув носки, я крадусь к выходу. Не хочу перебудить всех жён и поставить Мальву в неловкое положение. Ей и так досталось от Осташки за дурное предсказание. Хорошо, что змеюка не цепляется к нашей «провидице» и не подстрекает других. Вроде.

Стоит вспомнить Осташку — вот и она. Выскочив за дверь, я врезаюсь в змеюку и чуть не сшибаю её с ног. Прямо как в тот день, когда Кип разорвал помолвку и я бродила одна по окраине. С губ срывается ругательство, а Осташка рявкает в ответ:

— Куда прёшь! Совсем чокнутая!

— Извини, не заметила, — мне сейчас не до скандалов.

Хочу обойти змеюку, но она увивается вокруг и продолжает напускаться:

— Чокнутая и косорукая! Ты хоть знаешь, что сделала?

— Ну задела тебя немножко, чего орать, как…

— Я не про это! — лицо у неё перекошено от злобы. — Твой светильник погас! Единственный из всех. Он не горит, и под ним уже столпились отродья! Глухая, что ли? Не слышишь, как воют?

Она права. Звук, который я спросонья приняла за ветер, совсем не похож на него. За окном стонут и улюлюкают. Не звери, не люди. Твари, способные оторвать наши головы, одну за другой, и насадить на колья вместо фонарей.

Глава 10

Вой лезет под кожу, просачивается в кровь и превращает её в лёд. Тошнота подкатывает к горлу. Вернуться бы в спальню, залезть под одеяло, накрыть голову подушкой — да нельзя.

Не знаю, могут ли отродья перелезть через забор, если встанут друг на дружку, — но именно такая картина возникает сейчас в голове. Если они способны на это, нам конец.

Натянув ботинки и стёганку, я бросаю Осташке:

— Разбуди остальных. А ещё, — добавляю на бегу, — попроси кого-нибудь выйти, подержать мне лестницу.

— Паника — именно то, что нам сейчас нужно, — змеюка увивается следом.

Поймав мой недоумённый взгляд, она закатывает глаза.

— Хочешь, чтобы жёны тоже подняли вой? Не надо никого будить и пугать. Вдвоём справимся.

В голову закрадывается сомнение: уж не обманывает ли? Может, мой светильник по-прежнему горит, а Осташка просто хочет поиздеваться? Выпихнуть меня за дверь, в стылую ночь, и запереть засов? В учебке она делала так с неугодными: под каким-нибудь предлогом заставляла выйти наружу, а иногда просто выталкивала, и закрывала входную дверь на щеколду. Девочкам потом вменяли прогул и назначали трудовую повинность: копаться в огородах, помогать швеям или разбирать бардак в библиотеке. Ни одна из жертв Осташки, к слову, не вышла замуж в этом году. Вернее, одна должна была. Виса. Впрочем, насколько помню, змеюка не так часто изводила её: всего раз или два.

Осташка распахивает дверь, и мерзкий вопль вонзается мне в уши. Он озлоблен, дик и доносится из леса. Голоса отродий убеждают: змеюка не собирается издеваться надо мной. Сейчас не до глупых игрулек.

— Давай быстрей! — Осташка скрывается в темноте.

Знаю и без неё: время не ждёт. Надо скорее отделаться от чудовищ и вернуться к Мальве. Ох, надеюсь, какие-нибудь песенки из книги Висы немного успокоят её.

Выбежав на крыльцо, я сразу замечаю: мой фонарь действительно погас. Дело наверняка в старом воске и копоти. Побери бесовка! Ну чего мне стоило очистить стенки как следует? Скрипя зубами, я вцепляюсь в лестницу с одной стороны, и Осташка берётся с другой. Несём.

Мокрая земля чавкает и разъезжается под ногами. Холод лезет под ночную сорочку, но горячая злость помогает мне не мёрзнуть. Прислонив лестницу к забору, я карабкаюсь вверх. Сердце колотится так громко, что отдаётся в ушах — и всё-таки недостаточно, чтобы заглушить вопли отродий. Они совсем близко. Подстёгнутая страхом, я споро перебираю руками и ногами.

Внизу, со стороны леса, что-то с силой бьётся о забор. Бах! Вскрикнув, я оскальзываюсь, и правая ступня повисает в воздухе. Пальцы изо всех сил сжимаются на перекладине. Нельзя, нельзя падать, уже слишком высоко. Встав поустойчивее, я гляжу вниз: Осташка на месте. Она жестом велит мне поторапливаться, но грязь, налипшая на подошвы, сделала их скользкими — значит, спешить опасно. Сосредоточившись на своём теле, я в размеренном темпе продолжаю путь наверх. В голову лезет всякое: рогатые, клыкастые и когтистые отродья, напуганная предчувствием Мальва, Кип, — но я гоню мысли прочь. Сейчас есть только я и моё дело. Надо снять фонарь, спуститься, зажечь свечу и повесить обратно.

Понятия не имею, почему отродья не бросаются на колья под другими светильниками? Неужели должны гореть все, чтобы приманить их? Об этом нам на уроках не рассказывали.

Дрожащими пальцами я вцепляюсь в фонарь. Приказываю себе не смотреть за ограду, но не удерживаюсь и бросаю взгляд. По телу проносится дрожь.

Отродья повсюду. Кишат внизу, точно крысы в компостной яме. Фонари не дают достаточно света, лес охвачен туманом, но я различаю смутные очертания чудовищ: горбатые спины, длинные лапы, рога и космы. Отродья кружат у частокола. Мелькают среди деревьев. Завывают, рычат и гаркают. Подбираются к забору, скребут когтями и колотят по брёвнам. Сколько их? Пытаюсь сосчитать, но голова идёт кругом, и я сбиваюсь. Десять? Двадцать? Было бы проще, если бы отродья стояли на месте, но они постоянно мечутся.

Надо хватать фонарь и спускаться, но я продолжаю смотреть. Это не любопытство и не завороженный ужас. Не только они. Мне хочется понять, разобраться, получить хоть какую-то подсказку: как одолеть чудовище, если оно нападёт. Когда оно нападёт. Глаза привыкают к мраку, и я различаю больше деталей.

Одно существо, особенно крупное, лохматое, прыгает на четвереньках. Другое, поменьше, пристроившись между кольями, молотит лапами по забору. Третье, вытянутое и угловатое, всё в какой-то траве, с ветвистыми оленьими рогами, скачет по кругу и словно подначивает других.

Сердце превращается в камень, идущий ко дну, когда в толчее я замечаю кабаньи клыки и соломенные космы. Отродье, пытавшееся напасть на меня, вопит громче всех и трясётся в неистовстве.

Почему, почему же они не бросаются на острия? Отчего кружат тут, словно ждут чего-то?

Внезапно отродье с оленьими рогами застывает, вскидывает голову и глядит на меня. Я не вижу его глаз, но чую нутром: заметило. Оно меня заметило! Разинув пасть, чудовище выпускает утробный рёв. Другие глядят на него, и оно кривой клешнёй указывает на забор — прямо на меня. Оцепенев, я наблюдаю, как отродья один за другим поворачиваются к ограде и поднимают головы. Мне хочется заорать, но они опережают. Многоголосый истошный вопль бьёт по ушам. Так звучит голод, который вот-вот утолят. Остервенело. Ликующе.

Лестница подо мной вздрагивает.

— Рури! — рявкает снизу Осташка. — Чего застряла?

Оторвав взгляд от отродий, я понимаю, что всё ещё не сняла фонарь с крюка. Сдёргиваю его — и лестница снова шатается. Мне хочется крикнуть змеюке, чтобы держала крепче, но в горле словно застряла кость.

Прижав к груди светильник, я начинаю спускаться. Двигаюсь осторожно, но каждая ступень так и норовит выскользнуть из-под ног. Отродья ревут и беснуются, они совсем близко, и я стараюсь не думать, что нас разделяет преграда толщиной в одно бревно. На забор обрушиваются удары. Сильнее и злее, чем первый. Чудовища знают, где я, и пытаются добраться до меня. До всех нас. Лестницу встряхивает — раз, другой, — и она начинает ползти в сторону. О нет, только не это! Пытаюсь найти баланс, хватаюсь за перекладины обеими руками и нечаянно выпускаю фонарь. Он летит вниз. Я провожаю его взглядом, и внутри всё переворачивается.

Осташки нет.

Лестница плывёт влево.

— Держи! — ору я змеюке, хоть и не вижу её. — Осташка, держи!

Ноги скользят, руки деревенеют. В позвоночник словно вонзаются раскалённые штыри. Кажется, я забываю вдыхать — только выталкиваю, выталкиваю, выталкиваю воздух наружу. С хрипом, с паром.

Лестница ускоряется, уезжает вбок, и тело больше не чувствует опоры.

Я ухаю в пустоту.

Перед глазами всё вертится, изо рта рвётся крик. Руки отцепляются от перекладин и хватаются за воздух. Волосы хлещут по лицу, в ушах свистит ветер. В голове вспыхивает: «Я падаю с лестницы? Нет, я прыгаю с башни!» Болот, свадьба, отродья — мне всё привиделось. И Виса не погибла, и Услада не распорола щёку, и у Мальвы не было никаких страшных предчувствий. Я просто сиганула с башни, чтобы не идти на Медовый месяц. И не пойду, не пойду! Как же хорошо! Надо сгруппироваться и…

Спину разрывает боль. Из лёгких вышибает воздух. Что-то подо мной трещит, ползёт и осыпается. В глазах темно, во рту солоно, а руки отчаянно ищут, за что зацепиться. Проходит пара секунд, и мозг шлёт сигнал: мы больше не падаем. Пальцы ощупывают шершавую неровную поверхность, затем натыкаются на что-то мягкое и влажное. Зрение возвращается, и я понимаю, что лежу на крыше отхожего места. Повезло, что черепица покрыта толстым слоем мха. Впрочем, кажется, я всё равно сломала несколько плиток.

Приподнявшись, я морщусь от боли и смотрю вниз. Лестница валяется в грязи, а рядом, с моим фонарём в руках, стоит Осташка. К ней уже бегут, кутаясь кто в куртки, кто в одеяла, остальные жёны. Впереди Зарянка и Ровена.

— Скорее! — надрывно кричит змеюка. — Надо зажечь и повесить светильник!

Ровена тотчас хватает фонарь, а Зарянка окликает меня:

— Рури, ты цела?

— Вроде. — Спина и рёбра ноют, но не думаю, что кости сломаны.

— Взяли! — командует Зарянка, и они с Тишой приставляют лестницу к сараю.

Смогу ли я встать и преодолеть несколько ступеней? Кажется, что нет, но куда деваться? На карачках отползаю к краю крыши и медленно, очень медленно перелезаю на лестницу. Ощущение такое, будто позвонки и рёбра разламываются при каждом движении и острыми осколками впиваются в мышцы.

Кое-как спустившись, я сразу попадаю в тонкие, но цепкие руки Иты. Она ощупывает меня и задаёт с десяток вопросов о самочувствии. Отвечаю: «Да, нет, не знаю», — а сама не свожу глаз с Осташки. Перехватив мой взгляд, она задирает подбородок и говорит:

— Знала бы, что ты такая трусиха, позвала бы других на подмогу.

— Трусиха? — цежу я. — Где ты была, когда лестница начала падать? Ты должна была держать меня!

— Я и держала. До последнего, — в голосе звучит оскорблённое достоинство. — Ты слишком сильно тряслась от страха и расшатывала лестницу, а она и так еле стояла в грязи.

— Не ври. — Сжав кулаки, я делаю шаг вперёд. — Ты отпустила лестницу и ушла.

— Ничего подобного. — Осташка сверкает глазами. — Я была тут. Просто пришлось отпрыгнуть в сторону, когда ты уронила светильник. Иначе он пробил бы мне голову!

— И на сколько ты отпрыгнула, на десять метров? Я смотрела вниз — тебя там не было!

— Совсем сбрендила?

— Девочки, — доносится сбоку.

— Признайся, что бросила лестницу!

— Не бросала!

— Девочки! — между нами, держа горящий светильник, возникает Ровена. — У вас обеих, что ли, крыши поехали? Нашли время собачиться! Не слышите? — она указывает на забор.

Фонарь снизу вверх озаряет её лицо, превращая в мрачную маску из тени и света. Глаза огромны и черны. Рука, выставленная в сторону ограды, подрагивает от напряжения. Страх и решительность, исходящие от Ровены, возвращают меня в реальность.

Отродья беснуются: колотят по брёвнам, скребутся и вопят. Каждый крик, каждый удар отбирают силы и взращивают беспомощность. Что мы, безоружные и никудышные, можем против них? По ту сторону забора — порождения тьмы, зла, бесовкиного колдовства, а по эту — обыкновенные девчонки. Ни наши фонари, ни наш забор с кольями не способны остановить чудовищ. Ещё утром ограда выглядела такой надёжной и крепкой, но сейчас кажется, что отродья могут проделать в ней брешь. Пробиться, процарапаться.

Хочу запустить руку в карман, нащупать нож, но вспоминаю: он остался в штанах. Надо переложить в куртку и хранить её не на вешалке в прихожей, а возле кровати.

Леля начинает хныкать, к ней присоединяется Важена, а следом раздаются торопливые шаги: Тиша, зажав уши руками, убегает в дом. Проводив её взглядом, я запоздало понимаю, что среди жён нет Мальвы. Услада тоже не вышла во двор.

Вот и правильно: нечего коченеть тут да с ужасом пялиться на забор — от этого ничего не изменится.

— Почему отродья не насаживаются на колья? — голос Лютишки звенит натянутой струной. — Они же должны… должны…

— Надо повесить светильник, — настаивает Осташка. — Отродья видят лазейку. Толпятся там, где темно. Свет отпугнёт их.

— Отпугнёт? — хмурится Ита. — Он же должен, наоборот, приманивать.

Змеюка закатывает глаза и дёргает плечом: мол, сейчас не до этого — главное, чтобы чудовища перестали драть глотки и колотить по забору.

— Я слазаю вместо тебя, — Ровена кивает мне и устремляется к ограде. — Калина, Зарянка, помогите с лестницей.

Отвернувшись от Осташки, я бреду вслед за Ровеной. Меня не звали, но странно покидать двор, пока не решён вопрос с моим светильником. Каждое движение отзывается колотьём в спине и рёбрах, а походка напоминает утиную: я переваливаюсь из стороны в сторону и тихо покрякиваю от боли. От недовольства собой — тоже.

Похоже, я сплоховала. Дважды. Первый, когда не очистила светильник как следует, и огонь быстро погас из-за гари и налипшего воска. Второй, когда уронила фонарь и упала следом. Я не видела Осташку внизу, но что если зрение обмануло? Может, она и правда отшатнулась от рухнувшего светильника?

На плечи мягко ложатся чьи-то руки. В лицо заглядывает Ита.

— Пойдём в дом, — говорит она. — Тебе надо согреться и выпить травяного отвара, а мне — осмотреть твою спину. У меня есть мазь, чтобы снять ломоту. Ломит же? Не отвечай, вижу и так.

— Давай подождём, пока Ровена повесит светильник.

— Она справится, — говорит Ита, и фраза продолжается в моей голове: «В отличие от тебя».

— Знаю, — в горле скребёт: надеюсь, от холода, а не подступающих слёз. — Но всё-таки подожду.

Ита кивает, и мы наблюдаем, как Ровена ловко карабкается по лестнице. Зарянка и Калина страхуют внизу. Некоторые жёны уходят в дом, другие сбиваются в маленькие группки и с надеждой глядят вверх. Мы все ждём одного: когда фонарь вернётся на место — отродья оставят нас в покое.

— Заметь, — шёпотом произносит Ита, — кого Ровена попросила помочь. Не Осташку. Зря ты доверила ей свою жизнь.

— Мой светильник погас, — поясняю я, — надо было действовать быстро.

— Вначале думай, потом делай. Мама всегда мне так говорит.

— А моя говорит: «Рури, ты опять порвала колготки» — ну или что-то вроде этого.

Ита фыркает.

Одним быстрым движением Ровена водружает светильник на крюк, но чуда не происходит. Все двенадцать фонарей снова пылают на заборе, но отродья не смолкают, не разбегаются в ужасе и не напарываются на колья. Хотя, может, кто-то и бросается на ограду, но по звукам не скажешь. Гомон стоит такой, будто у отродий какое-то празднество, и они перебрали бражки. Кажется, им всё равно: горят светильники или нет.

— Почему… почему огонь не работает? — Лютишка крутит головой, ища ответа у других жён, но его нет.

— Может, они как звери? Чуют нас? — Ита прихватывает меня за рукав.

— Тупые бараны! — вдруг выплёвывает Осташка и, развернувшись, уносится в дом.

Я хмыкаю. Не хочу проникаться к змеюке уважением, но она, очевидно, не так сильно боится отродий, как другие. Не каждая бы решилась обругать чудовищ — пусть даже так, через забор. Ну либо ей, бедняжке, не хватает мозгов, чтобы понять: мы все тут в смертельной опасности. Отродья не просто мешают нам спать, они могут полакомиться нашей плотью.

Обменявшись взглядами, мы с Итой киваем друг другу и отправляемся в дом. Она подстраивается под мой утиный шаг и немного придерживает под локоть. Обгоняя нас, Лютишка сквозь слёзы бормочет:

— Они стали сильнее. Вот почему огонь не помогает. — Обхватив голову руками, она с тихим отчаянием добавляет: — Нам нет спасения. Нет… спасения…

От её слов по телу разрастаются колючие мурашки. Если Лютишка права, это значит, что бесовки тоже окрепли и злое колдовство охватило лес. В мыслях всплывает испуганное лицо Кипа, следом холодно и решительно вспыхивают глаза Болота. Неужели парни в опасности?

В доме тепло, тихо и всё ещё пахнет кашей, но нехитрый уют не может унять тревогу. Пока Ита ищет мазь в своём мешке, я подхожу к Мальве и, поддавшись странному порыву, приобнимаю её за плечи. Она вздрагивает и оборачивается.

Зрачки почти съели серо-голубую радужку, а на щеках теперь, вместо мертвенной белизны, мухоморные шляпки румянца. Рот перекошен, грудь быстро вздымается. На коленях лежит раскрытая книга, и палец так сильно прижат к странице, что, кажется, проткнул её.

Не знаю, что происходит с Мальвой, но ясно одно: она не успокоилась.

— Прости, — выдыхаю я, не зная, что сказать, — я пошла за водой, но…

— Песня, — перебивает Мальва; её голос хрип и сух. — Тут песня.

— Да-а, — стараюсь говорить мягко, — это же сборник сказок и песен…

Она мотает головой.

— Тут песня из моего видения. — Мальва зажмуривается, что-то мычит сквозь губы, а потом отчётливо произносит: — Кип, кровь, песня. Я это видела. Понимаешь, Рури?

Чьи-то ледяные пальцы перебирают внутри каждую косточку. Не верю, не верю, не хочу верить, что Кип в опасности. Предчувствий не существует, они — ерунда и бред, я была убеждена в этом, но…

Существуют же отродья.

Существуют же бесовки.

Существует же наш, вывернутый наизнанку, мир.

Наклонившись к книге, я всматриваюсь в строчки.

Глава 11

Баю-баюшки-баю,

Ты не слышишь — я пою,

Ты прилёг — а мне вставать,

Ты нашёл — а мне искать,

Ты уходишь — прихожу,

Ты проснулся — я усну.

Серый встанет из золы,

Чёрный вспрянет из земли,

Красный прыгнет из огня,

Милый выпорхнет из сна.

Кто-то глазки распахнул,

Кто-то руки протянул,

Баю-баюшки-баю,

Я тебя бужу.

Под последним словом — полумесяц прорези, оставленный Мальвиным ногтем. «Бужу, бужу», — эхом звучит у меня в голове, и больше там нет ни одной мысли, пусто до гулкости. Зато грудь, по ощущениям, забита чем-то тяжёлым. Дровами, по которым скользит язычок пламени. Мне и так неспокойно, а песня ещё больше нагоняет тревогу. Сомневаюсь, что с помощью неё можно убаюкать дитя. Скорее, напугать.

— Странная колыбельная, — шепчу я Мальве.

Она молча кивает. Хочу задать ей сотню вопросов — что было в видении, при чём тут кровь, какая угроза нависла над Кипом, — но к нам подходит Ита. В одной руке у неё — прозрачная банка с желтоватой студенистой мазью, в другой — кружка.

— Пей отвар и задирай рубаху, — деловито произносит она, но, глянув на Мальву, отвлекается: — Что с тобой? Неважно выглядишь. Лихорадит?

Отдав мне отвар и банку, Ита трогает Мальвин лоб, оттягивает веки и просит открыть рот. Та повинуется. Глаза при этом смотрят на меня — так же неотрывно, как раньше в книгу.

— Температуры нет, и горло не воспалено, — объявляет Ита. — Как ты себя чувствуешь?

— Всё в порядке, — сипит Мальва. — Просто дурной сон приснился.

Ита кивает и поворачивается ко мне. Поставив кружку на пол, я приподнимаю ночнушку, и только тогда понимаю: ткань отсырела от пота. Переодеться бы, но мать не положила запасную: не думала, что дочь будет бегать в ночи по двору и падать с лестниц. Прохладные пальцы Иты осторожно ощупывают рёбра и проходятся по позвонкам. Больновато, но не настолько, чтобы стонать или хныкать.

— Рури, что случилось? — голос Мальвы звучит взволнованно: похоже, она наконец сбрасывает морок, наведённый предчувствием и песней.

— Мой светильник погас, я полезла за ним и упала с лестницы. В общем, ты пропустила самое интересное.

Она присаживается рядом и сочувственно наблюдает, как Ита обмазывает меня вонючей склизкой мазью. Глаза у Мальвы уже не так черны, а щёки не так красны. В голове невольно прокручивается: «Чёрный вспрянет из земли, красный прыгнет из огня». Ох, надеюсь, дурацкая песня не застрянет у меня в голове на целый месяц. Я гляжу на руки Мальвы: не держит ли она по-прежнему книгу? Нет, «Сказки и песни» остались на её кровати.

«Выкинь проклятую книжонку, — в памяти звучит голос Добореи. — Она Лудина была, потом к дочке перешла, а с ней и несчастье перекинулось».

Не хочу ударяться в суеверия, и всё-таки изнутри гложет червячок: «Зря, зря ты дала книгу Мальве».

Надо подумать, но не выходит: спальня гудит как рой. Все жёны снова в сборе. Напуганные ночным происшествием, они не торопятся расходиться по постелям. Жгут свечи, кучкуются и пытаются разобраться, почему отродья не поубивали себя. Все по кругу задают друг другу одни и те же вопросы, но ответов нет. Лютишка повторяет: «Отродья стали сильнее», — но Осташка напускается на неё, обвиняет в глупости, трусости и паникёрстве. Светильники, говорит она, подействуют, просто не сразу. Ровена соглашается со змеюкой, а следом и многие другие.

Они не могут допустить и мысли, что мы все обречены.

— Кости не сломаны, но ушибы довольно сильные. — Ита отодвигается и закручивает банку. — Завтра утром помажу снова. А теперь пей, — кивает на кружку, — пока не остыло.