Месть за то, что будет. Лог одного дознавателя

– Оборона провалена, фронт проходит по восточной части города, – наконец-то вваливается в комнату Гадешо. – А где Бозейдо?

– Мародёрствует, – предполагаю я.

– Ну прям, – не соглашается Штиглиц. – Выкладывай: что надумал?

– Мы выдвигаемся в Нижний форт, под моей эгидой, – заявляю я, без тени лишнего пафоса.

Товарищ раскурил трубку, лёгким умелым прыжком спиной вперёд сел в оконный проём и задымил в щель меж деревянными створками. Я излагаю ему квинтэссенцию прошедших двух дней, умолчав пока о некоторых излишне криминальных деталях, вроде убийств и съёмной десницы.

– И как же мы заберём Паскхаля? – Штиглиц не потерял в хаосе дня свою сноровку метить с ходу в суть: – Там, ближе к центру города, форменное запределье. Я и трети долгов не собрал, пришлось включить благоразумие. Хоть закупиться успел. Вяленого мяса взял, сухарей, кураги, овощей, яблок, орехов.

Адепт сам ответил на этот вопрос, заявив с порога: «Еле уговорил вашу тётку Клаудо впустить; религиозна, но тупая древесина».

– Подожгли дом Ордена, – продолжает он. – Вот, только и спас что «костюм громилы». И шестьдесят тэллеров. На том всё. Со здания вся выгода – сейчас погреться, чтобы зимой не мерзнуть.

– Записку мою не получил? – спрашиваю я.

– Что за громила?

– Не получимши. – Адепт самодовольно раскладывает на полу фрагменты толстенной искусственной кожи: – Ну я и лосина~

– Дела-а, – присвистнул Штиглиц, когда через несколько минут Тимотеус полностью облачился. – Удобно?

– А то. Я рулю эпохою, – обхлопывает себя Тимотеус и так, и сяк. Улыбается: – Бью себя и охаю.

Встал вопрос с одеждой: такого размера не найти. «Голый» он был скорее комичен, нежели страшен. Расставить пустотами из постельных полотен? Страх некоторых иррационален для других, а для третьих стал бы лишь источником дополнительной агрессии. Как нам сработать универсально страшную форму? Как обращаться напрямую к страху, минуя его носителя?

– Пончо, – выдал гениальное Штиглиц. – Просто дыра под голову в полотне. Тепло дополнительное не нужно. И ручищи на виду, что и требовалось. Относительно малая голова усугубляет эффект. Ещё бы впопад: серный порошок и фтор, да бычий пузырь за спину.

Штиглиц поясняет, что, вдыхая газ, получающийся при нагревании серы в присутствии фтора, можно получить замогильный голос. На несколько сказанных мыслей с каждого вздоха, но если выпестовать театральный образ лапидарности, может сработать. Особенно вкупе с неестественной для такого грузного на вид тела стремительностью.

Закусывая тем, чем удалось разжиться Штиглицу, мы сооружаем пончо, вводим попутно адепта в курс дел. Оппонирую затее Тима нанести на спину и грудь по крупному символу веры, знаку ⱓ. Тот непреклонен. Начертали, свекольным соком. Денег у нас на троих, с учётом моих недавних трофеев, 356 тэллеров. Из оружия – только моё. Три единицы на мне плюс пять ручных пороховых бомб из тайника в гнезде. Еда, разные бытовые и походные принадлежности, одежда. На три поняги разместится, но у нас одна – моя.

Явился Бозейдо, в безмятежном для такого дня состоянии духа. Он в позитивном ключе присоединяется к мозговому штурму насчёт поняг и высказывает предположение, что у тёти Клаудо припрятаны десятки стандартных аспирантских ранцев. Их выдавали бесплатно в рамках мутных правил, которые никто не пытался прояснить, так как ходить с такими ранцами не престижно. Ранец небольшой, но если сбить батареей штук по шесть, получится что-то вроде экспедиционного рюкзака. Гадешо с Тимотеусом решают опробовать на тётке действенность костюма. По сценарию, адепт лаконично требует дюжину ранцев, на нужды Ордена, а Гадешо поддерживает нитью-другой лжизни. Гадешо вызвался для такого случая нагреть в подвале немного серы в присутствии фтора, чтобы надуть в бурдюк говорильного газа. Я спросил, не ерундой ли они занимаются, на что Штиглиц сказал, что всё остальное в нашей жизни ровно того же качества бессмыслица. Вопрос: зачем Бозейдо до этого момента хранил у себя серу и фтор? Когда к кому-то накапливается много вопросов, проще не задавать ни одного.

Через некоторое время, адепт с Гадешо, зарядившись серо-фтором, уходят за ранцами. Мы с соседом остаёмся вдвоём. Сидим в ставших родными стенах красного кирпича в самодельных креслах. Бозейдо достал из сундука бутылку, наливает, не спрашивая, на три перста. Сделав друг другу салют стаканами, мы неспешно пьём. Главным действующим лицом в этой сцене стало время. Мы не противимся.

– Рекрутом не загребут? – спрашиваю. Он неоднозначно кивнул, не отрывая взгляда от стакана. Отвечает, что сомневается насчёт призыва в армию, и что ему идти некуда, в любом случае. Если б он был не Бозейдо, я б может и взял его с собой, наобум. А так – неясно, на какую реакцию Хотца можно нарваться, если они родственники. Да и не симпатизирую я соседу настолько – порыв мимолетен, сожаления вечны.

– Через окно будете уходить? – спрашивает он утвердительно. – В ворота не пройдёте уже, даже утром, после часа отворения. В Маристею вам надо. Там каменные баржи заливать настропалились.

– Про ворона тоже знаешь? – я не сомневаюсь, что пара воронов отправится со мной. Я люблю засыпать под пустые мечтания, что научусь видеть их глазами. Я и бомбы то купил на чёрном рынке в эдаком беспочвенном угаре, что смогу научить воронов скидывать их по моему приказу. Ничего не получилось, конечно.

– Это относительно несложно устроить, – неожиданно говорит Бозейдо. – Дай мне к ворону прикоснуться, так я смогу инструкцию сделать.

Почему нет? Да ещё в такой вечер. Я оборачиваю руку полотенцем, всползаю на окно, свищу, тянусь к гнезду и даю ворону время ответить на приглашение. После этого осторожно вношу птицу внутрь комнаты, охранительно прикрывая его голову второй рукой. Бозейдо изловчился и прикоснулся к лапке. Этого хватило, чтобы птица вспорхнула и вылетела в окно. Но и соседу этого тоже оказалось достаточно. Он довольно споро пишет на листке символов сто-двести и передаёт мне:

– Это код связи. Его с тобой. Теперь нужно предоставить ворону совместимый с тобой источник автономности в мире. Ты не можешь общаться с птицей, ей нужен «переходник». Для этого используется так называемая синекдоха. Надо убить кого-нибудь, подобного нам индивида; а с помощью кода замкнуть связи.

– Как замкнуть связи? – избегаю я понятия «убить».

– Окружи труп жертвы линией, без разрывов, замкнутой.

– Дай угадаю: пентаграммой?

Он сделал три рубящих движения ладонью, тыльной стороной вверх, на уровне пояса: «отвергаю!».

– Избежим пошлости, ради Предков. Любой линией. Важно лишь, чтобы в терминах топологического пространства связность была равна единице.

– Ты чернознатец, что ли? – начинаю я приходить в себя.

– Скорее, судья. Чернознатец теперь ты. Я тебе кусок кода дал? Дал. Ну вот, – отвечает Бозейдо.

– И как, кровью писать? – пилюлей сарказма оставляю себе лазейку на случай, если сосед затеял розыгрыш.

– Чем угодно; разборчиво, гарантируя однозначность символов. Пишут, бывает, кровью, не без этого, но лишь потому, что под рукой ничего другого не оказывается. Как закончишь, скинь внутрь фигуры одну линию лжизни, можно самую тонкую, завалящую. И всё. Надо лишь успеть, пока дух отходит. – Нет, он не шутит.

– Спасибо.

– За что?

– За помощь, – говорю.

– А, – кривится, – помогаю, но без сострадания.

Он прикрыл глаза ладонью в жесте «пуде́т». Ага, стыдно ему, так я и поверил.

– Понятно. Я тоже когда наказываю, – говорю, – то без ненависти.

– Но это ложь!

– Лгу, но без желания обмануть, – парирую я.

Он отмахивается:

– Да, и ещё имей в виду: постепенно автономный узел жертвы развеется, когда резерв, выделенный на неё при жизни, сольётся. Нужна будет новая жертва. Какой расход тел во времени – не спрашивай. Я теоретически твёрдо знаю, что нужно. Не практик.

Гадешо с Тимотеусом триумфально вернулись с охапкой ранцев, пока мы с Бозейдо деловито обсуждали, кого грохнуть, не выходя из башни. По всему выходило, что нужно опять идти к кастелянше.

Решили отдыхать до предрассветного часа. Оставался один трёхчасовой цикл забытья. Адепт трижды произнёс молитву: – «Аще не будет Предков, не постигнем ни хождения, ни движения, аки должно. Без святой памяти и живыя веры, не изречём и фразы без сердечной печали. Яко же без Создателей – пределы дозволенного потщим и смертию от скуки погибнем». – И мы отошли ко сну.

⁂

Когда спим, с кем мы разговариваем во сне? Кто говорит от нашего имени? Что есть источник вальдáйнзамкайта, чувства спокойного уединения в лесу, осознание связи с природой и умиротворения вдали от суеты? Как мой сосед-малефик смог быть в яви, как во сне? Какой нитью лжизни и на чьём удиле сменили сияние моего жетона? В репликах, которые мы видим в снах, есть симуляция интенциональности: когда мы проживаем сквозь такую потустороннюю фразу, нам кажется, что намерение в ней есть, но на самом деле фраза не определена никаким индивидуальным опытом, о ней нельзя сказать, что она сказана “о чем-то”, в ней нет этого свойства. Но наша интенциональность спящего слушателя всегда есть. Это диалог с языком как таковым, помимо личности. Там никого нет! Но есть что-то, что с нами разговаривает. Обычно, через один-два удара сердца после пробуждения, сны испаряются бесследно. Но сегодня, покидая забытье со скандалом, под толчками будившего меня Бозейдо, я почему-то всё запомнил в постоянной своей памяти, несмотря на крайнюю сумбурность и безинтенциона́льность фраз.

Я встаю, одеваюсь, иду торопить Гадешо. Адепт раздвигает два кресла, на которых спал калачиком. А Бозейдо, похоже, и не ложился вовсе. Все вещи, включая штиглицовские, уже у нас в комнате, так что, вернувшись, я спускаю лестницу и приматываю линь для спуска поняги и двух составных мульти-ранцев. Уже через треть часа мы внизу, я свищу чете воронов, машу рукой стоящему в окне соседу, который скинул нам вниз концы лестницы и линя. Упаковываю их на понягу, и мы по кратчайшему расстоянию пересекаем открытое пространство перед лесом. Заходим под сень деревьев, останавливаемся на дорожку. Солнце еще не взошло, даже из-за горизонта, не говоря о крепостных стенах. Седьмая и шестая башни хищно следят за лесом светом немногочисленных свечей.

Мы радостно идём и обсуждаем детали того, как тётка Клаудо вчера отреагировала на громилу-Тимотеуса. Есть термин – лапотная миля. Она равняется расстоянию, которое можно было пройти в одной паре лаптей. Это примерно семерица пути, если делать минимум остановок, но при этом без фанатизма. Наша земля поперёк – не более десятка-двух лапотных миль, но никто точно не мерил. Напрямую пройти нереально. Все страны находятся на склонах Великой горы, каждая в долине своей реки. Между частью долин множество относительно пологих участков, как, например, между нами и Волкариумом, который, видимо, и напал вчера. Но некоторые границы для войск непреодолимы. Там даже проходимых для мулов троп нет. В конечном итоге, нам следовало отправиться именно к такой границе с Маристеей и спастись от войны там. Но прежде мы, конечно, должны были как-то решить дела с маэстро Хотценплоцем. А пока… лес чудесен. Мы двигаемся безо всякой тропы, и даже так, не страдаем от цепляющейся травы или необходимости слишком часто обходить буреломы. Вороны мои летают спиралями над деревьями, не упуская нас из виду. Адепт любуется стремительными движениями белок, то и дело делая резкие махи руками. Он пытается дергаться и всем корпусом, но тут же получает по затылку надстроенным ранцем. Мы с Гадешо, не скрывая улыбок, перемигиваемся.

– Почто зубы изощрени на агньця Создателя? – задаёт вопрос Тимотеус. – Не для меня белка фамильяр?

– В жизни белок свободы больше, чем разума. А у тебя – наоборот. Сработаетесь на дополнениях.

– Свободы или разума. Вкупе не дают, – согласен адепт. – Предки пишут, свободы себя лишили люди, прогнав с работы эволюцию.

Тимотеус пояснил, что люди, а затем и мы зажали себя в рамки культуры. Культура, довольно зловонная смесь традиций, оказалась безальтернативным кандидатом на освободившуюся после эволюции вакансию. Культура, мол, действенна лишь тогда, когда она скрыта от своих творцов. Парадоксальность культуры в том, что когда ее существование осознается подопытными индивидами, она рушится.

– Не есть яблок, чтобы яблоня в кишках не выросла, так получается? – Штиглиц не оценил тезиса. – Спорное мыслепостроение. Кроме того, пусть зловонная. Работает, однако.

– Работает. Коль отрёкся от авторства, – Тим упорствует в том духе, что проявления культуры изначально приписывали демонам, духам, стихиям, силам земли и неба… только бы не самим себе. Чтобы пропетлять и не принять на себя авторства.

– Я, например, задавался нынче во сне вопросом, кто именно и как поменял сияние моего жетона, когда я стал действительным аспирантом, – говорю я. – Кто автор этой «культуры»?

– Приснился вопрос? И ты запомнил? И помнишь вплоть до текущего момента?! – Гадешо покачал головой, – ну и ну. Механизм, между тем, таков. Нить лжизни есть вероятностный объект. Пара нитей может обладать совместным свойством спутанности, если их в какой-то момент поставить в зависимость друг от друга. Как не разнеси нити в пространстве, а в некоторых случаях – даже и во времени, они останутся парой до первого изменения одной из нитей. Тогда мгновенно изменится и вторая. В каждый жетон изначально заложены «половинки» нитей под каждый возможный ранг. В твоём жетоне их три: аспирант-корреспондент, действительный аспирант, статс-аспирант.

– И кто конкретно и где порвал нужную «половинку», когда я обезглавил лживые построения белобрысого лектора, царство ему небесное?

– Региональное управление Всемирного комитета колгунов, конечно, кто ещё, – отвечает Штиглиц.

– Их можно где-то найти, физически, поговорить с ними?

– Не знаю, – Гадешо пожимает плечами, – не попадалась информация. Не нашего полёта птицы. И не тех, с кем я мог в принципе оказаться лицом к лицу.

– А название ты откуда знаешь? – указываю я на неувязку.

Штиглиц призадумался: «А действительно, откуда?». Но быстро сообразил.

– Так Бозейдо мне сказал, несколько лет назад.

= При каких обстоятельствах, не припомнишь? – вертится у меня на языке, но я не продолжаю допрос: хватаю почти высказанную ‘****’ за ноги и опрокидываю. Адепт богат интуицией такта: вернул беседу на шаг назад.

– Поди-тко так же господская связь работает?

– У них есть матрицы, куда ввинчено множество ‘условных жетонов’, под символы языка. Очень дорого получается. Я слышал, что отправитель всегда оплачивает половину, а получатель – вторую. Правительство не платит. Только доступ даёт. Дюжина символов даётся на заголовок, чтобы заинтересовать получателя. Если он не проявит интереса и откажется платить, то плакали монеты отправителя.

– Жетоны-то сняли бы, – говорит Тим, натягивая повыше дикую косынку, – всякому в нынешнее время подобает с опасеньем жить.

– Разумно, – киваем мы и отцепляем жетоны. – Легенда нужна.

Тимотеус предположил, что мы можем представляться помощниками викария, который, например, погиб при пожаре. Дабы избежать саморазоблачения на простейшем теологическом диалоге, ссылаться нужно на правило, в рамках которого Орден допускает найм светских специалистов. Советников, референтов или асессоров. Мы должны быть, однако, приписаны к какой-то теме исследований. Оставаясь формально при Академии изысканий, не покидаем академическую стезю, но удаляем силовую компоненту. В таком случае, вопросы относительно дел епархии и, тем более, теологии к нам возникать не должны.

– Подходит, – резюмируем. – Тема?

Адепт чешет голову, благо она под шляпой, а не под громилой. Далее, как он выразился – с готовностью пружины – принялся наполнять нас цитатами. Он предупредил, что на одну ознакомительную беседу нам хватит. Если же мы окажемся в плену и будем переведены в расположение основного полевого гарнизона, нам не сдобровать. Нам хватит поддельной экспертизы отолгаться на уровне взвода или роты.

Я даю крайне низкий шанс тому, что мы попадём в плен в качестве гражданских лиц. До Нижнего форта недалеко, а там – либо нет войны, и мы будем в статусе дознавателей, либо война на подступах, и уже сформировано ополчение, в которое мы и попадём. Однако же, эта ситуация – хороший предлог послушать Тима и дать ему выговориться. Наши академические интересы почти никогда не пересекались. Вот, пожалуй, первый раз.

– Дай минутку, – прошу я, – поверку направления только сделаю. И продолжим со всем вниманием.

Останавливаюсь. Предлагаю товарищам снять поклажу и расправить плечи. Достаю компас. У каждого из нас с детства запечатлена в памяти карта мира. Направление я примерно выдерживал с помощью азимута, взятого в начале пути. Но компас не мог помочь в отсутствие новых ориентиров, указанных на карте. Сейчас наше местонахождение на карте ожидаемо превратилось из точки во внушительный ареал. Я, тем не менее, излишне не беспокоюсь: мимо Великой реки Иллюмироса мы не пройдём никак, а как выйдем к берегу, найдём способ понять, вверх по течению форт или вниз. Мы двинулись дальше.

⁂

Адепт предложил нам временно стать суррогат-экспертами в дисциплине “проприоцепция”. Дисциплина изучает ощущения положения частей собственного тела относительно друг друга и в пространстве. По сути, это «осознание тела» и понимание, где находятся части тела, даже если их не чувствуешь и не видишь. Закройте глаза и покачайте ногой в воздухе. Почувствуете, где ступня относительно других частей? Насколько хорошо? Как это связано с тактильными ощущениями и координацией? Дисциплина изучает те условия и случаи, когда проприоцепция отключается. Этого можно достигнуть искусственным путём, но бывают и нормальные обстоятельства, вызывающие такую «внутреннюю дезориентацию». Дополнительные компоненты аппарата теории телесного опыта – это кинестезия, термоцепция, ноцицепция, то есть чувство боли, а также эквибриоцепция, чувство равновесия.

– Скажи, Тимотеус, ты зачем это знаешь?

– Завет нашего Ордена таков: без Создателей нельзя обучаться движениям тела. Чтить Создателей нужно знанием сфер их.

– А мы как шагаем сейчас? – отмечаю про себя укрепление силы моего вранья за последние несколько суток. Ни малейшей издёвки в реплике, с одной стороны. Ни капли доверия, с другой.

– По догме, мы не вполне живём, пока не слились с Создателями.

– Аа, – понимающе протянул я, – ну тогда ладно.

Мы увидели просвет среди деревьев впереди, шагах в полусотне, и, повинуясь порыву стремления к новизне, припустили почти бегом к поляне. Нам эта поляна не нужна ни в качестве места для привала, ни для ориентира. Поляна и поляна. Зачем побежали? С треском веток под ногами мы выскакиваем на елань. Ничего. Просто кусты.

Хотя нет, не просто. С шести сторон на нас смотрят шесть болтов, заряженных в шесть арбалетов. Двое – со стороны леса, откуда мы только что явились. Надо думать, наша топотня достаточно заблаговременно предупредила стрелков, чтобы они успели перегруппироваться из своего лагеря в центре поляны к месту нашего выхода из леса. Маски звериного безразличия. Внимательные длинные переносицы. Полёт листвы и лепестков в косых лучах света, рассечённого листвой леса. Собранность иссиня-чёрных, до-пят хитонов. Злодеи почти статичны. Едва заметно покачиваются, как крепкие деревья на слабом ветру. Округлости плотных платков, скрывающих все шесть лихих голов, кроме малых овалов вокруг носов и глаз. Вставшее на паузу жужжание шмелей. Если выпутаемся сейчас, успеем ли мы научиться уму-разуму, прежде чем нас снова попытаются продырявить?

– Разрешите представиться, – хорошо поставленным голосом объявляет одна из стрелков, – Берта, Сарра, Ревекка, Адель, Анна и Ида. Простите великодушно, средств на грудные нашивки не имеем. Но я готова заполнить пробел: мы – лесные разбойники. Слышали о такой профессии?

Говорит Берта. Ответа от нас не ждут. Монолог продолжается:

– Да и вы, смотрю, не фельдъегери, – подозрительно щурится Берта.

– Мы… – начинаю я, но Берта резко меня прерывает:

– Тью-тью-тью, – грозит указательным перстом правой руки, – тут я выбираю темы для диалогов.

«Простецы, – решаю я, – колгунов среди них нет. И не факт, что Берта главная; чрезмерно театральна для реального руководителя. А вот эта, самая дёрганая, значит – самая опасная. На Клаудо похожа». Я продолжаю наблюдение и крохотными, редкими шажками смещаюсь к Адели, которая вызывала у меня наибольшую тревогу.

– Давайте так, – продолжает Берта, – будем считать, что реплики ваши ушли на цыпочках и не оставили следов, и вы нам просто молча выложите все ваши монетки. Мы вам оставим подъёмные и отпустим.

Я успеваю приметить, кто по привычке усмехнулся, подчиняясь синдрому обязательного смеха над шутками начальства. Улыбнулись трое. Челядь. Адель продолжала быть вся на нервах, её арбалет явственно поматывало, ей было не до юмора. А у Иды не дрогнула ни одна мышца. Значит, к ней надо обращаться.

– Клириков не обижайте, Ида, – сказал я отчётливо, глядя ей в глаза.

– Атдахнешь сейчас! – рёвом реагирует Адель.

Ида, однако, натренированным движением вжимает арбалет прикладом ещё сильнее в плечо, чуть приподнимает кивер, и рукой, которая на цевье, подаёт стопорящий жест дерганой. Такую с панталыку не сбить.

– Признаю, мы не очень религиозные, мы просто любители старины, – говорит Ида спокойно, низким голосом. Она красива. На ней блузка без бретелек. Я решил, что не стоит растрачивать запас надежды на то, что та упадёт.

Она смотрит на меня. С ожиданием более конкретным. Продолжает:

– Когда-то рожь и овёс были сорняками на полях пшеницы. Но времена изменились. Война. Теперь и наша профессия стала вполне легитимной. Почему мы должны отказываться от законного заработка. Вас трое, нас шестеро. Бухгалтерия в нашу пользу.

«Почему не стреляют? – думаю, – чего ждут? Очевидно, считают, что не той силы перевес, в чисту́ю не положат, а жертв со своей стороны не хотят». Я не знал статистики по арбалетным ранам, но был уверен, что если начнут стрелять, одну или двух мы покалечим. Ида, видимо, разделяла мою уверенность.

– Чек выпишу, – сказал я, – на предъявителя.

И медленно-медленно снимаю понягу. Фуух! Меня не стали одёргивать, приоткрыв ворота следующей моей реплике. Видимо, опешили от ситуации, с какой ни разу не сталкивались. Хоть какая-то польза от лекции белобрысого. Я так же медленно прикасаюсь к пеналу с письменными принадлежностями, который приторочен к поняге. Он слишком мал, чтобы скрыть пистоль или кинжал – нервозность дам повысилась незначительно. Достаю перо, походную чернильницу. Вынимаю из блокноута лист. Пишу. Бросая то и дело взгляд на члениц банды, я выбрал, как мне показалось, момент апогея их терпения, вернее, нетерпения, и негромко свистнул. Ворон спикировал ко мне, взял у меня бумажку когтями правой лапы и был таков. Сказать, что дамы переполошились – ничего не сказать. Но стрелять сразу не стали.

– Мы адепты Ордена аллотеизма Создателей и референты викария. Являемся авангардом походной колонны Ордена, идущей на соединение с частями армии Волкариума. Ворон доставит наши координаты через три… нет, уже две минуты. Ещё через десять минут на вас будет организована форменная травля по всем законам воинского искусства. – Всё это я отчеканил на двойной скорости, подвесив мысль на нитях лжизни так жестко, что реплика стала гранитным монументом истины.

Тут нервы Адели не выдержали, и она выстрелила в грудь Тимотеусу. Ну, естественно: он выглядит самым опасным соперником. Мне стало немного обидно. К этому времени я своими мелкими перемещениями – уже у Адели. Адепт слегка сбоку. Я ринулся к нему, делая вид, что удерживаю его от резкого падения, сам опрокидываю его с ног, прижимаюсь к его уху. Вдул туда команду: «лежать как труп!». И уложил его на землю. Что такое скорость? Это течение времени в головах тех, кто наблюдает движущийся объект. Я быстр. Но не настолько, чтобы быть в одном месте, а потом сразу – в пяти шагах. Совсем сразу. А вот если тренироваться использованию нитей лжизни не только на обман восприятия речи, но и на манипуляцию восприятия времени, то настолько. Надавить пришлось на мозги лишь трёх валькирий. Адель была без заряженного болта, Сарра и Ревекка не имели на меня огневой линии. Я, уже спокойно, вытаскиваю трёхгранник из основания черепа Адели: