Месть за то, что будет. Лог одного дознавателя

Гадешо сторговал нам просторную комнату за четыре тэллера в день, включая завтрак и ужин. Мы поднялись на второй этаж. Разведали выход к чёрному ходу, оценили работоспособность засова на внутренней поверхности двери. В комнате часть денег прикрепили на верхнюю поверхность одной из потолочных балок, для чего Штиглицу пришлось забраться мне на плечи. Я запустил воронов в комнату, подперев малую створку окна. Мы оставили поклажу, кроме жетонов, второй части денег и моего нательного оружия, и вышли из комнаты. Адепт предварительно разоблачился, надел свою обычную одежду, тоже вышел вместе с нами, но затем скользнул к чёрному ходу. Проходя по общей зале вдвоём с Гадешо, мы обменялись парой громких реплик, чтобы те, кто хотел видеть, увидели, что вышли лишь мы, а значит громила остался сторожить вещи.

Воссоединившись на соседней улице, мы отправились на мыльню. Цена за вход была та же, что и в городе – это часть пост-имперской социальной политики, хотя и не совсем твёрдо преследуемая. Погрязнее, за те же деньги. Но зато набережная. Хорошо.

Серп бухточки даёт приют десяткам небольших домов в два-три этажа. Белые параллелепипеды из камня под штукатуркой. Почти все крыши тоже белые. Штиглиц сказал, что он не знает, чем так красят. Я тем более не знаю. Кое-где на вторых этажах надстроены деревянные террасы. Видимо, на каком-то этапе спрос на дома в этом квартале сильно поднялся, стало выгодно расширяться таким трудоёмким способом. Смена цвета воды идёт уступами: от болотно-зелёного у пристаней к тёмно-синему в глубине бухты. Хотя река в основном течении относительно мутная, тут вода приветливая и весёлая. Лодки дынными дольками, еле покачиваясь, стоят на смехотворно тонких привязях. Судя по низким пристаням, волн тут не бывает. Чайки летают по спиралям друг за другом словно муравьи. Доминирует здесь небо почему-то, а не река. Возможно, это связано с тем, что высокие скалы сторожевых островов видны из любой точки форта.

Мы сидим в водной чаше по шеи в воде, предаваясь каждый своим мыслям. Я хотел было поднять тему бомбардировки, но Штиглиц опередил меня с репликой:

– В Нижнем свой диалект, заметили? – спросил он в повествовательном тоне. – Произношение и лексемы те же, что и в Фольмельфтейне, но баланс между категориями иной. Мы в Академии привыкли считать, что основное назначение языка – это передача информации. Однако, судя по тому, что мне уже пришлось услышать в разговорах местных, они отдают предпочтение, в основном, побудительным речевым актам.

– Этого разве не коротко для бытия? – засомневался адепт.

– Видимо, хватает. Они разделяют реплики на два типа: приказы, требующие ответа или реакции, и те, которые таковых не требуют. Так выстроена система социализации. Если детей с раннего возраста учить правильно выполнять свои роли и определять, кто является источником власти, проблем, наверное, не возникает.

Я прикорнул. Вернул меня в реальность Гадешо, ткнув в плечо и указав кивком подбородка на мою, видимо, птицу, кружащую над мыльней. Мою, конечно. Зачем тут виться обычному ворону. Я немедленно попытался воскресить испытанное на поляне ощущение и… получилось! Второй ворон, чьими глазами я сейчас видел, кружил над зданием, стоящем в паре кварталов от «Сизого лебедя». Взгляд его был устремлён на открытое окно в одной из комнат третьего этажа. Некий неизвестный мне индивид держит у глаза подзорную трубу, направленную в сторону нашего открытого окна. В Академии изысканий нас учили, что сначала нужно проранжировать все возможные варианты действий по степени сложности исполнения, а потом выбрать тот, который приносит максимум информации, но не превышает восьми баллов трудности по десятибалльной шкале. Поэтому я сделал следующее. Я захотел, будучи одним из воронов, чтобы второй второй принял от меня послание с приказом: спикировать по касательной прямо на подзорную трубу, а затем взмыть в небо и скрыться. Убедившись, что приказ начинает исполняться, я завис чуть выше уровня подоконника, чтобы видеть всю комнату. Получив по трубе удар вороном, индивид вскрикнул, что тут же привлекло всех обитателей комнаты к окну. Трое. Лица зафиксированы.

– Эй, магистр Жеушо, вы сами просили, – с усилием нашёптывает мне Штиглиц, вытрясая меня из транса. Он симметрично воздел ладони в упрашивающем «супплиццо»: – Вы с открытыми-то глазами не засыпайте в следующий раз.

Я пояснил ситуацию: как с неизвестными шпиками, так и с воронами. Наружное наблюдение за собой мы однозначно связали с Хотцем. За ним определённо следили, поэтому нам просто ‘сели на хвост’ на пути от дознавателя до постоялого двора. Ничего ценного наш анализ дать не мог: мы и дознавателя-то ещё толком не знаем, что уж говорить о тех, кто потенциально мог бы за ним следить. А факт возможности управления движениями внешней коммуникацией, хотя бы и грубо, возбудил нас безмерно. Перехват потока зрения, шутка ли!

– Со зрением есть пара сложностей. Вернее, одна сложность и одна системная проблема, – поведал я. – Расстояния оценивать не получается. Иная совсем перспектива. Научиться, почти уверен, можно. А вот надписи вообще не читаются. У тех шпиков были нагрудные нашивки, но я увидел лишь несуществующие в абеве́ге символы. Я их даже запомнить не смог. Похоже на письмена, которые видишь во сне. Вроде и текст, но прочесть не можешь.

– Значит, вы не зрение перехватываете, а области сознания. Птица не читает, поэтому её мозг символы достраивает как попало, – рассудил Штиглиц. Я согласился с ним.

– Исправить это нереально, это ясно, – сказал я, – во́рона грамоте не обучить. Другой, смежный вопрос: а можно ли как-то обратиться, скажем, к его, или её, я до сих пор не знаю, чувству магнитного поля? В том сознании оно должно быть. Проблема в том, что я не знаю, с какого конца подступиться, за какую ниточку дергать.

– Не вижу подобной перспективы, – покачал головой Гадешо.

– Тогда как бомбардировку провели? – задал я вопрос о ситуации, противоречащий такой картине мира. Я пояснил, что облачность была непроглядная, высота полёта солидная, точно выше нижнего края облаков, а попадание – точное. Других целей там не было. Это не могло быть случайностью. Значит, пользовались не зрением, иным органом чувств. Ну, или управлял фамильярном не индивид типа нас, что ещё невероятнее, а тот, у кого такой иной орган чувств был от природы.

Штиглиц задумался:

– Мыслим сценарий, когда управляющий фамильярном способен точно сопоставить последовательный набор усилий, передаваемых на мышцы, с тем расстоянием, которое фамильяр пролетит.

– Мы сами-то ходим так, что ваш сценарий далёк из исполнимости даже в своём теле.

– Да. Вынужден согласиться, – ответил Штиглиц.

Тимотеус предложил вариант:

– А что, братцы, если такая балерина: не два кольца сцепились, а длиннее цепочка. Не индивид и фамильяр, а мудрёней.

Я потёр подбородок двумя пальцами.

Адепт считает, что главная загадка в том, что это за зверь такой, который может пудовую бомбу удержать и поднять. Такие крупные летающие животные в древности имели, скорее всего, механику полёта, в наше время используемую летучими мышами. Перепонки, не перья. Совершенно иная концепция формирования рабочей плоскости крыла. Разумно предположить, что злоумышленники нашли кого-то, в чьем распоряжении долгое время была летучая мышь в качестве фамильяра. Индивида этого умертвили, и уже его́ использовали, подобно несчастной Адели, для создания новой связи с крупным доисторическим животным. Невесть откуда взявшимся, но это другой вопрос.

– Великолепно, – говорю, – этого более чем достаточно, чтобы убедить Хотца в компетентности нашей команды. Это е́го дело передать наводку вверх по служебной цепочке. Власти, я могу предположить, будут искать среди тех, кто хотел и мог пытаться спровоцировать военный конфликт с Волкариумом, который, скорее всего, напрямую непричастен. Мы кардинально сузим им полосу поисков.

– Волкариумяне знают, где у кого чешется, – заметил адепт, имея в виду, что вовлечение Волкариума всё же имеет место, но прямое, горячее военное столкновение с Иллюмиросом им сейчас ни к чему.

⁂

На обратном пути Тим решил провести разведку тканей для пончо. Я указал ему на очевидный факт, что костюм громилы остался в покоях. Адепт продолжал настаивать в том духе, что он, де, и так способен сопоставить размеры, не хуже закройщика. Я позволил себе усомниться, учитывая то, что типичные житейские процедуры редко дают шанс для подобной практики.

– Снятие мерок требует специальных усилий, – говорю. – Закажешь леший-что без антропометрических-то…

Однако, в адепте ещё не остыло пламя самодовольства, порождённое успехом его гипотезы о фамильяре и проверенным, наконец, воздействием костюма громилы на публику. Он так сильно вытянул позвоночник, стремясь к позе, излучающей самоуверенность, что косточки щелкнули. Описывая коротко, я решил его сопроводить, на всякий случай.

В одном из проулков адепт нырнул внутрь лавки портного, а я лишь заглянул и крикнул ему, что буду убивать время у оружейника по соседству, и вышел. Соседнее заведение оказалось более просторным, уходя глубину на десятки шагов. Разнообразие мечей поражало. Я пожалел, что сумбурное детство лишило меня положенных по статусу моего рода регулярных занятий фехтованием.

– Проспе́ро, – подошёл ко мне хозяин лавки, – к вашим услугам.

Я приподнял в приветствии шляпу и спросил, зачем такие мудрёные формы у лезвия меча, напротив которого я стоял.

– Замечательный меч, правда? – он любовно провёл пальцем по волнистому клинку. – Фламберг. Есть две версии; обе связаны с культурой, церемониями, не с боевыми свойствами. Идея меча досталась от Предков, это точно. Рабочая гипотеза о назначении состоит в том, что волны использовались для градации нанесения урона, для подсчёта очков. С тремя волнами соприкоснулась плоть атакуемого – три очка, с пятью – невосполнимый урон, ну и тому подобное.

– Кто ж там считать-то будет, в пылу битвы, – удивился я.

– На это и акцентировал ваше внимание – церемониальное предназначение. Для подсчёта степени воображаемого урона.

– Как это?

– Неизвестно.

– То есть, что делали известно, а как и зачем – нет?

– Точно так. Феномен культурного молчания. Когда устные и письменные формы коммуникации уступили место связям через рукотворный разум, смысл большей части документов Предков стал рассыпаться. Осмысленных текстов стало мало, а те, что оставались – теряли когнитивные наполнение. Эпоха молчаливого мозга, как её называют историки. Народная немота. – Просперо проявил недюжинную осведомлённость. В заслуженном самодовольстве, брови его лежали двумя тюленями.

– Народ относительно нем во всех обществах, – сказал я, – количество понятий, которыми оперируют дети аристократии, во много раз превышает показатели у простецов и даже кметов. Может быть, конкретно по этому мечу информация от элит Предков не дошла до нас?

– Нет. Культурное молчание – феномен тотальный. По мощи сравним с появлением письменности, только с обратным знаком. Письменность расслоила мышление и удлинила информацию, как в смысле времени жизни, так и в количестве знаков в последовательностях. Обсуждаемое явление – наоборот. Культура вернулась на уровень раннего, тривиального устного языка. Хотя вот это уже вызывает у меня сомнения. Ранние устные языки несли в себе след мощной когнитивной нагрузки. Языки зачастую со временем упрощались в смысле своей структуры. Словарный запас рос, а сложность падала.

– Так и должно быть, – сказал я, – изначально язык должен был возникнуть в ответ на потребность удержать что-то в голове. А как возник – можно и расслабиться. Ну а вторая гипотеза насчёт меча?

– Якобы меч этот – для гвардейцев-привратников; украшать вход в покои религиозных титулов. Глупое предположение, на мой взгляд.

– Как могло случиться, что накатила деградация? – спросил я, продолжая осмысливать услышанное.

– Время вышло. Сначала времени всегда бесконечно много. Но потом, по мере путешествия по его реке, его норовят взнуздать всё круче и круче. И оно, с ростом скорости, иссякает. Прогресс выпивает данное мирозданием время. Течение времени становится порожистым, оно бурлит; камни торчат тут и там. «Зачем так быстро кружится планета? Смотри: уже в бруснике облака…». Это фразы поэта Предков как раз с речным родовым именем.

– Вы описываете странную реку, – сказал я, – в нашей Великой реке всё наоборот: сначала крутизна, пороги и недостаток воды, но потом обилие всего и плавность течения.

– Правильно. Но дело в том, что Предки решили путешествовать по реке времени против течения.

В помещение ворвался злющий Тимотеус и устроил мне разнос. Он меня, мол, ищет по всему дурно пахнущему форту. Присовокупил нытьё, что он оказывается лишним «в кажинной оказии», на что я резонно ответил, что я его уведомил о своём местонахождении вполне внятно и что, если он, будучи занят своими тряпками, не уделяет должного внимания, то… Поругались окончательно, если коротко. Такое приятное знакомство пришлось скомкать.

⁂

Мы вышли на улицу, и тут стало понятно, с чего это Тим так окрысился. Его поджидала группа индивидов, настроенных недружелюбно. Мне удалось быстро оценить ситуацию. На волне самоупоения адепт либо спровоцировал конфликт, либо не смог его избежать. Неудивительно. Война. Нервы. Идиотов-патриотов полно. Обычно они не опасны. Но сейчас вступили в силу законы военного времени, которые особым образом регламентируют характер высказываний. А напыщенность Тима бывает несносной. Облачение адепта Веры, имеющей волкарианские корни. Пара реплик, Тим теряет самообладание, прорезается его акцент, это подогревает его оппонентов, фраза за фразу… Всё ясно. Я недоволен, но не удивлён.

– Солидарная ответственность! – выступаю я. Никто не имеет права противиться повышению статуса конфликта: если поспорили простецы, то колгуны имеют право встрять, будучи готовы взять на себя ответственность. Вот в обратную сторону двигать стычки нельзя, иначе бы тогда статусные люди могли скидывать балласт своих личных междоусобиц на подчинённых и зависимых, что провоцировало бы вовлечение всё большего количества индивидов, доводя, в пределе, никчёмную ссору к войне масс.

К такому развитию событий патриоты готовы не были, поэтому попытались отсрочить разбирательство под предлогом того, что для налаживания нитяного канала солидарной ответственности нужны приготовления. И вновь у них не вышло: мы с Тимом уже подготовлены из-за совместных манипуляций в таверне номер три. А противной стороне я имею права времени не дать, коли уж это они выступили инициаторами продолжения конфликта. Ушли бы себе восвояси, проблем бы не было. Зачем они стали поджидать Тима у выхода из оружейной лавки? Хотели распри? Получите-распишитесь. Мы же, со своей стороны, имеем право на её формализацию. Итак, классическая риторическая дуэль.

– Ставлю семь сотен и семьдесят семь небесных унций, – объявляю я.

В воздухе просквозили пара присвистов и один явственный стон. Дело в том, что размер банка при дуэли ограничен лишь всей располагаемой массой нитей, принадлежащих дуэлянтам. Меньшей из двух, естественно. Ставку я сделал баснословную, явно не соответствующую масштабу ссоры. Конечно, у противостоящего колгуна столько нет. Но я вижу в их группе ещё одного персонажа, за которым ощущается свечение. Его и разденем. Он технически может присоединиться к коалиции солидарности. Названное мною число – символично для государства. Поэтому в споре с патриотической окраской проигнорировать предложенный мной символизм было бы неуместным. Дозволительным. Но неуместным.

Есть и ещё одна причина, главная, по которой я пошёл на такой шаг. Просперо, конечно же, уже вышел из лавки на шум. Он наблюдает. Я не просто хочу продемонстрировать ему свои возможности. Я тщеславен, но не «за бесплатно». Я хочу сделать его секундантом. А секунданту можно передать часть выигранных нитей с той целью, чтобы он (или его род и потомки) могли бы в будущем оказывать дуэлянту (или его роду и потомкам) содействие. Мне нужна такая диверсификация. Я встретил Просперо, здесь и сейчас, в силу целого ряда случайностей, которые трудно было бы подстроить даже по отдельности. А все вместе, к ряду – почти невозможно. Следовательно, в отличие от остальных контактов последнего времени, он не есть потенциальная часть мутной игры, в которую я оказался вовлечён.

Пополнили, конечно, противники банк солидарной ответственности, никуда не делись из цепких когтей пропагандистских нарративов. Итак, против нас с Тимом два колгуна, один из которых – «тяжеловес».

Они задают свой вопрос:

– Спровоцировала ли чем-то наша страна нападение Волкариума? Если да, то является ли агрессия Волкариума справедливой? Если да, то является ли мощность их атаки соразмерной той несправедливости, с которой они столкнулись?

Если мы отвечаем «нет» на любом из трёх этапов, мы проигрываем. Нам нужно ответить «да» хотя бы на последнем этапе, а затем обосновать, добившись, чтобы аргументы были приняты противной стороной.

Но я поступаю по-иному.

– Повышаю измеримость требуемого ответа, – заявляю я. Нельзя снижать качество ответов, но повышать можно. Если вас спрашивают в режиме «да/нет» или «1/0», вы имеете права ответить точно. Например, сорок восемь сотых. Или, например, «с вероятностью восемь к десяти – да». Обосновать, конечно, нужно. Если попросят, не капитулировав при получении ответа.

– Принимаем, – ну, у них и нет другого хода в этой игре.

– Мерилом назначаю соответствующие характеристики спровоцированности, справедливости и соразмерности в конфликте Волкариума и Иллюмироса пятьдесят семь лет назад, – делаю я очередной ход. При назначении шкалы размерности необходимо использовать релевантные величины. Нельзя измерять температуру в лигах, например. Можно предложить для измерений дистанции время в пути, если противная сторона примет. Но в моём предложении нет для противника способа оспорить. Я предлагаю измерять количество апельсинов в апельсинах. Возразить нечего.

– Принимаем, – и вновь, нет у них иного хода. Они уже поняли, что проиграли. Боевой дух у них на нуле. Но я продолжаю работать.

– Спровоцированность, справедливость и соразмерность нынешней агрессии Волкариума против Иллюмироса равна двум спровоцированностям, справедливостям и соразмерностям атаки Иллюмироса против Волкариума пятьдесят семь лет назад, – даю я формальный ответ.

Вернее, я дал часть ответа. Дело в том, что ни одно число в приложении к реальной практике не имеет смысла, если не предоставлена его погрешность. Десять плюс-минус один. Сто плюс-минус тринадцать. Ни язык не позволяет дать голое число, ни математика, ни здравый смысл. Если вы неплохо знаете состояние одной опоры моста, но знаете очень мало о другой, это значит, что вы не знаете толком ничего об общей ремонтопригодности моста.

– …с погрешностью равной одной целой и двум пятым, – завершаю я формальный ответ. Получается, что наша страна была в среднем вдвое более справедливой (или вдвое менее несправедливой), однако неточность измерений дают шанс на то, что мы на две пятые менее справедливы. – Прошу, коллега.

Я передаю слово Тиму, который засыпает всех присутствующих многочисленными параметрами того конфликта. Не смогут они оспорить, так считаю.

После капитуляции я передал Просперо 777 нитей, зафиксировав вечную сделку ритуальным жестом. Он не сказал ни фразы, но лицо его сияло. Такого рода соглашения весьма редки. Многие из них заслуживают в итоге упоминания в литературе.

Внутренне отмечаю, что Тим плох в спонтанном – нарывается, то и дело, на неприятности. Но зато силен в длинных решениях. Громила ему подходит, как никому. Будь он в костюме, конфликт не зародился бы. И не ясно, что играет в большей степени: то, что потенциальных оппонентов изначально отпугивает вид Тима в облачении, или то, что подкрепленный мощью такого доспеха, Тим сам становится благодушным, утрачивая к своему благу мелочную дерганность. Тим проявил гениальность, найдя для самого себя такое решение – «громилу». Молодец Тим. Я иду и радуюсь, что нет нужды сматывать выигранные нити. Пусть Просперо позаботится. Я-то плох в упаковке.

⁂

И ужин был замечательный! Нам подали, среди прочего, жданики – пироги, которые испекают лишь для званых гостей. Я начал было размышлять, с чего такая честь, знают, что ли, о связи с безликим? Надо спросить Пансо, его так кормили или нет. Хотя он просто слуга, а мы выглядим как минимум как порученцы, а то и коллеги. Меня отвлекло то, что принесли жирник, кашу с рублеными грибами на жиру. Вот это снедь! Обслуживал нас сам хозяин заведения:

– Поклонцы мои вам!

– Любезный, можно нам светлого, пару кувшинов ~

– Нясу, нясу, – округлых форм и солидного возраста трактирщик неожиданно ловко заскользил между столами за напитком.

– Может, спрошу его, чего это он так гостеприимен, – предложил я.

– И что нам это даст? – усомнился в целесообразности Гадешо. – Он точно не колгун. Ответит – окажемся в дурацком положении, вроде как не хватило такта оценить действительное гостеприимство. Промолчит – узнаем только то, что и так знаем: неспроста. Увильнёт как-то, например, позовёт для ответа колгуна под видом подручного – втянемся в новую ветвь задачи, не обладая знанием краевых условий. Пустое.

– Ну да. Пёсъ с ним, – принял я доводы Штиглица. – Наедимся, потом документы поизучаем. Для воронов в одну тарелку соберите немного, пожалуйста.

Кирять так кирять. Закусили тоже хорошо.

– А вы отметили тот факт, что хотя мы давно повязаны жружбой, так сказать, не раз парами едали вместе, втроём трапезничаем впервые? – отметил Штиг.

– Я понужден был, – заявил адепт.

– Ещё жбан возьмём? – спрашиваю. – Отпраздновать такое следует. Я, кстати, с вами, Паскхаль, больше любил «Третью» объегоривать на полтэллера. Вы насытливый. С мастером… нечего было и надеяться на лишнее яблоко.

– Так я и вешу раза в полтора больше, – попытался оправдаться тот.

– Враки! – кипятится Тим. – Я изопью, пожалуй.

– Всё, молчите уж, до завтра, пока не в состоянии сказать нечто такое, что полезнее вашего молчания, – отмахнулся с довольной улыбкой Штиглиц, видя, что нас уже порядочно развезло, – а ты, Джей, лучше спать иди, не дожидаясь новых кувшинов: тебе завтра ещё горе-шпионов высматривать по всему форту, кроме всего прочего. В этом мы тебе помочь не сможем, если только у тебя к завтрашнему утру талант портретиста не прорежется, чему я уже не удивлюсь.

❡

Глава α8. Пять потусторонних фигурантов дознания

Просыпаюсь в султанах табачного дыма. Вижу на уставшем лице Штиглица недавнее прошлое: он читал и переводил, читал и переводил. Курил и писал. Может, и не спал вовсе. Не вставая, я обращаюсь к птице. Получилось; восприятия ответили сращиванием. Думаю, как мне выследить гадов? Я кружу какое-то время в полёте над домом, послужившим им вчера наблюдательным пунктом. Никого, движения нет. Я барражирую над фортом, всматриваясь в лица тех, кто входит и выходит из злачных мест. Долгий полёт захватывает моё внимание, по-хозяйски располагается во всём моём теле и не хочет отпускать. Но, несмотря на такую беспардонность, тоже безрезультатно. Я пробую меморию вчерашнего момента запечатления лиц шпионов. Вот. Воспоминание укрепилось. Делаю усилие, кое понимаю как передачу намерения: ищи!

Я понимаю, что сопряжение расходует нити, частями вытягивая их из клубков. Однако, как, чем, в какой мере белые струны сжигаются – мне не ведомо. Я как нелепый чабан, который не понимает, чем и где питается моя отара, зная лишь, что с утра животных нужно отпустить в долину. Одна особенность помогла начать с этим разбираться. Глядя взором ворона, я могу, посредством упорного всматривания в одну точку, приближать наблюдаемый объект, сужая при этом общий обзор. И вот тогда нить разматывается быстрее. Запомнив это ощущение ускоренного вытяжения нити, я пробую воссоздать его, объединив с повторением недавно отданного ворону приказа поиска. Не уверен, что мне удалось взнуздать активность птицы, но какой-то управленческий механизм я интуитивно уловил.

⁂

Я прекращаю экзерсисы с фамильяром. Устал. Да и не поступает уже мне новой информации; незачем биться головой в закрытую дверь. В итоге, я не знаю, получила птица мой приказ или нет. Я иду к Пансо и прошу его подтвердить время встречи с дознавателем. После – на завтрак.