Попроси меня. Т. VII

В 1888 году марксистский кружок возник в Казани под руководством 17–летнего Н. Федосеева, исключенного из гимназии за политическую неблагонадежность. В том же году его посетил В. Ульянов — недавний студент юридического факультета Казанского университета, отчисленный в декабре 1887 года за участие в студенческой сходке. Выходец из небогатой дворянской семьи провинции, яркий представитель ее гуманистических устремлений, хорошо образованный и обладающий способностью усваивать и анализировать большие объемы информации, он в будущем сыграет решающую роль в фундаментальном воплощении в России идеалов данного мировоззрения.

P.S. Примечательно, в русских сказаниях существует много волшебства. Очень выразительно это передано в поэзии Пушкина, например, в «Руслане и Людмиле»: «Там царь Кащей над златом чахнет; Там русский дух… там Русью пахнет!..» Конечно, волшебство в сказаниях может быть плодом творческой фантазии автора. Но может быть и отражением духа местности, которому, кроме волшебства (самостановления — вытягивания самого себя за волосы), нечего предложить. Понять, к какому роду относится волшебство, можно только по степени цивилизованности общества, и в отношении России нетрудно сделать вывод о причастности его к форме — на словах красиво, а на деле — никак. Волшебство в России присутствует в такой степени фундаментальности, что его даже не видно; оно существует как само собой разумеющееся, как бездействие в главных вопросах, уповая на саморешение — то есть на бездействие, или на традиционные силовые методы — полярности гармонии, как раболепство перед вышестоящим, как будто перед ним бог, как отношение к низшему по положению как к ничто (как взрыв ненависти противостоящих сторон, готовых уничтожить друг друга). Это волшебное состояние удерживается духом магии, духом отступнической старины. Поэтому старина в России имеет степень сакральности, в различных реформах закамуфлированную под передовые институты, например, православие. Дух же старины никуда не делся. Поэтому слова того же Пушкина выглядят пророческими в вечном движении страны назад, поэтически выраженном в стихотворении «Зимнее утро», в призыве скорейшего прихода чуда перевоплощения прошлой вьюги и, вообще, хмурого времени в новое бытие дыхания блеска света, блеска холода и его составляющим деревенским уютом, с духом ностальгии, соответственно, по прошлому, по всегда бывшему, исстари поведенному… «Пора, красавица, проснись: — Открой сомкнуты негой взоры — Навстречу северной Авроры, — Звездою севера явись! … — Веселым треском трещит затопленная печь. — Приятно думать у лежанки… — И навестим поля пустые, — Леса, недавно столь густые, — И берег, милый для меня»…

Интересно проследить также результат действия усилившегося мистицизма XIX века. С одной стороны, заинтересованностью в европейском прогрессе и благополучии, с другой — на началах мировоззрения справедливости, равенства и достоинства. Этот европейский симбиоз мистицизма с творчеством в следующем веке привел к усилению мистицизма: в России — к революции и большевизму; в Турции увидели в армянах государственную угрозу, что вылилось в геноцид армянского населения; это же будет воплощено в еще более открытой и масштабной форме в мистической Германии, вначале приложившей все силы для развязывания Первой мировой войны, приведшей к республике, а затем занявшейся суперочищением своего общества, закончившимся претензиями на мировое господство. А дальше, в XX — начале XXI века, усовершенствованным техническим прогрессом пантеизмом практически повсеместно, поскольку мировоззрение гармонии мира охватывает фактически все человечество, различными нлошными проявлениями.

После Берлинского конгресса, когда Александр II ещё находил возможным поднять бокал за императора Вильгельма, как за своего «лучшего друга», наследник приобрёл известность человека, который «не любит немцев»68. С точки зрения европейской политики, в его лице на русский престол вступил деятель с очень определёнными симпатиями и антипатиями. «Политическая философия» Александра III была ясна и практична: правительство должно проводить политику исключительно угодную России. В рескрипте на имя военного министра П.С. Ванновского царь писал: «Отечеству Нашему, несомненно, нужна армия сильная и благоустроенная, стоящая на высоте современного развития военного дела, но не для агрессивных целей, а единственно для ограждения целостности и государственной чести России»69. Министр иностранных дел Н.К. Гирс позднее назвал внешнеполитический курс Александра III «спокойной политикой».

Как пишет великий князь Александр Михайлович, который приходился дядей последнему русскому царю Николаю II, когда Александр III собирал своих приближённых, у него часто звучала фраза: «Во всем свете у нас только 2 верных союзника, — наша армия и флот. Все остальные, при первой возможности, сами ополчатся против нас»70.

«Горький опыт XIX века, — пишет там же великий князь Александр Михайлович, — научил Царя, что каждый раз, когда Россия принимала участие в борьбе каких–либо европейских коалиций, ей приходилось впоследствии лишь горько об этом сожалеть. Александр I спас Европу от Наполеона I, и следствием этого являлось создание на западных границах Российской империи — могучих Германии и Австро–Венгрии. Его дед Николай I послал русскую армию в Венгрию для подавления революции 1848 г. и возстановления Габсбургов на венгерском престоле, и в благодарность за эту услугу — император Франц–Иосиф потребовал себе политических компенсаций за свое невмешательство во время Крымской войны. Император Александр II остался в 1870 г. нейтральным, сдержав таким образом слово, данное императору Вильгельму I, а восемь лет спустя на Берлинском конгрессе Бисмарк лишил Россию плодов ее побед над турками.

Французы, англичане, немцы, австрийцы — все в разной степени делали Россию орудием для достижения своих эгоистических целей. У Александра III не было дружеских чувств в отношении Европы. Всегда готовый принять вызов Александр III, однако, при каждом удобном случае давал понять, что интересуется только тем, что касалось благосостояния 130 миллионов населения России»71.

Сразу после восшествия на престол государь разослал иностранным государствам депешу, в которой объявлял, что император желает сохранить мир со всеми державами и особенное внимание сосредоточить на внутренних делах. Испытывая кризис прежней прогерманской ориентации (Германия и Австро–Венгрия на Берлинском конгрессе 1878 г. своим вмешательством лишили Россию завоёванного в войне с Турцией влияния в Болгарии и других балканских странах), Александр III признавал, что лучший выход для империи — не искать никаких союзов, не брать на себя обязательств на случай столкновений европейских стран. И хотя на Чёрном море флот ещё не был воссоздан, а на Берлинском конгрессе русская дипломатия потерпела сильное поражение, политический вес России был слишком велик, ни один сколько–нибудь важный мировой вопрос не решался без участия империи.

По окончании Турецкой войны Болгария некоторое время была под русским управлением. В апреле 1879 г. Дундуков–Корсаков открыл в Тырнове Учредительное собрание для выработки конституции. «Великое собрание» избрало болгарским князем поддержанного царским двором племянника императрицы Марии Александровны, принца Александра Баттенбергского. Образовались две партии: буржуазно–консервативная и либерально–демократическая. Вскоре между русским дипломатом и болгарскими консерваторами возникли трения, причиной которых стал вопрос о постройке железных дорог. Неудовольствие друг другом привело к разрыву отношений. Обе партии сблизились на идее, сформулированной премьером Д. Цанковым: «Мы не хотим ни русскаго меда, ни русскаго жала!»72 Правительство негодовало на болгарскую неблагодарность, в Болгарии упрекали русскую власть в стремлении к политической и экономической эксплуатации страны.

На почве разобщения разыгрался и другой эпизод. С мая 1879 г. Восточной Румелией правил поддержанный Россией генерал–губернатор Алеко–паша, болгарин, поощрявший подготовку объединения княжеств, на что сама Россия выражала недовольство. В 1884 г. с согласия русского правительства генерал–губернатором Восточной Румелии был назначен Г. Крыстевич, с первых же дней своего правления начавший бороться с агитацией за объединение. Однако решающим для последующего переворота послужило несколько факторов: поддержка английского кабинета; германский империализм, используя Австрию для «неавстрийских целей», обнаружил тяготение к Ближнему Востоку; русское правительство, обманувшись в своих расчётах относительно Болгарии, с 1883 г. сближалось в своих воззрениях на балканские дела с Портой, и прежние опасения, что через болгарские области на Эгейское море выйдет русская мощь, теперь оказывались ложными.

В ночь с 5 на 6 сентября 1885 г. в Филиппополе было провозглашено соединение с княжеством, временное правительство призвало князя Александра. На волне энтузиазма он принял титул обеих Болгарий. Россия выразила резкое осуждение этого события, за то, что «правительство князя, не посоветовавшись с Россией, решило действовать самостоятельно и вопреки желанию Императорского кабинета»73. Русские офицеры были отозваны из Болгарии. Однако уверенность болгарского правительства в своих силах ещё больше окрепла после победы над сербскими войсками, брошенными Миланом в этот момент на Болгарию в расчёте, что лишённая русского руководства болгарская армия окажется бессильной. Вместе с тем, на конференции послов в Стамбуле российская дипломатия оказалась в странном положении, Лондон предвидел последовательную позицию России: защитницей неприкосновенности Берлинского трактата, суверенитета султана, целостности и неприкосновенности Османской империи выступила именно Россия, тогда как представитель английской стороны, наоборот, просил как можно меньше ссылаться на Берлинский трактат, чтобы не толковать его постановлений «в ограничительном смысле для тех народов, участь которых надлежит улучшить»74. В результате переговоров между Болгарией и Портой состоялось компромиссное соглашение: державы признали князя Александра генерал–губернатором Восточной Румелии. Гнев Александра III обрушился лично на князя, считая его первым виновником болгарской неблагодарности и ослушания, определённо высказав это болгарской депутации. Теперь не только Англия, но и Австрия стремилась использовать сложившуюся ситуацию, вытекающую из общего настроения русского правительства.

Австрийская дипломатия начала открыто покровительствовать князю Александру и поддерживавшему его радикальному правительству Стамбула. Однако в результате внутрипартийной борьбы приверженцы примирения с Россией, многочисленные в армии, в августе 1886 г. руками софийского гарнизона, свергли князя и передали его в руки русских властей.

Александр III позволил удалиться принцу Баттенбергскому в Галич. Но в Болгарии готовился уже новый переворот, вновь провозгласивший Александра князем. Однако тот царствовать вопреки русскому императору не захотел и телеграфировал из Рущука Александру III: «Россия даровала мне мою корону, и эту корону я готов вручить ея Монарху»75. Александр III ответил: «Я буду воздерживаться от всякаго вмешательства в печальное положение дел, до котораго доведена Болгария, пока Вы будете там оставаться»76. Однако Александр отказался от престола ещё раз. Постепенно в Болгарии взяло верх течение противников российского влияния, и в 1887 г. князем был избран покровительствуемый Австрией Фердинанд Саксен–Кобург–Готский. С этого времени из–за своей эксцентричной политики Россия надолго теряет связь с болгарским государством. В 1889 г. Александр III называл князя Черниговского единственным верным другом России. Но лишь на его дружбе, конечно, нельзя было основывать русскую политику на Ближнем Востоке: все другие, более стойкие основы ее были разрушены. Оставалось два выхода: исправлять ошибки или отвернуться от балканских славян. Сделано было последнее.

В европейской политике выстраивания коалиций Бисмарк оказался искусным игроком. В противостоянии с Францией он соединил Германию, Австрию и Россию в один союз соглашением от 2 сентября 1880 г., с присоединением к нему в 1881 г. Италии. Однако в марте 1887 г. Россия отказалась продлить соглашение из–за противоречий интересов России и Австрии на Балканах. В ноябре Александр III прибыл в Берлин, где предполагалось выяснить наиболее острые спорные вопросы. С громадным трудом Бисмарку удалось получить его согласие на новый союз, но без участия Австрии. Канцлер твердо рассчитывал, что теперь возможность возникновения союза России с Францией устранена надолго, вопреки всем усилиям французского правительства. Но именно в это время болгарские события резко подчеркнули русско–австрийский антагонизм, подчиненная канцлеру германская печать травила Францию, и Россия мобилизовала восемь с половиной корпусов в Польше. Немедленно после ноябрьского свидания с Александром III канцлер потребовал от рейхстага нового увеличения кадров ландвера и ландштурма, что вызвало бурю в русской и французской печати. Отношения резко изменились к худшему. Тогда канцлер решил устрашить противников Германии. 22 января 1888 г. он опубликовал текст договора австро–германского союза, второй параграф которого содержал прямую угрозу России. Через пять дней канцлер произнес в рейхстаге речь. Он перечислил свои услуги России, а также свою роль на берлинском конгрессе, когда он был, по его выражению, «как бы четвертым русским уполномоченным». Закончил свою речь Бисмарк грозными словами как бы брошенные всей Европе, и ставшими потом патриотической формулой немецкой нации: «Мы, немцы, боимся Бога, но не боимся ничего в мире…»77

В это время как у России, так и у Франции стали проявляться взаимные интересы. Франция, напуганная германским антагонизмом, нуждалась в сильном покровителе, у России были проблемы в финансовой сфере, она нуждалась в большом и постоянном рынке размещения займов, помимо Германии, которая уже перестала удовлетворять. До сих пор русские займы реализовывались в Германии. Но с ростом германской промышленности и с развитием расширяющейся торговой политики германский капитал устремился на завоевание заокеанских рынков и на питание широко развивавшегося производства. Правительству пришлось болезненно почувствовать свою финансовую зависимость от германского рынка; в момент острых кризисов имперские и частные банки начали суживать или совершенно закрывать кредит под русские государственные бумаги. Поэтому при посредничестве двух дельцов, датчанина банкира Госкье и известного Циона, были налажены переговоры с Францией, которая эту идею встретила очень благоприятно. Первый заем в номинальной сумме в 500 млн франков был выпущен в июне 1888 г. Теперь, поставленная на финансовую основу лучше любых писаных договоров и невзирая на разные политические устои, русско–французское сближение быстро развивалось. Во время визита французской эскадры в Кронштадт в 1891 г. Александр III стоя слушал революционный гимн Франции — Марсельезу, призывавшую народы во имя свободы «к оружию к борьбе с тиранией», то есть абсолютизмом, и провозгласил тост за здоровье президента Французской республики Карно.

Наконец, сближение двух держав завершилось подписанием 24 декабря 1893 г. обоюдной конвенции о военной взаимопомощи. В Берлине еще долго не хотели верить в свершившееся. В отличие от Франции, которая стремилась втянуть Россию в антигерманский союз ради будущего военного реванша за поражение в 1870 г., Александр III считал конвенцию залогом европейской стабильности. Узнав о кончине Александра III французский журнал либерального направления «Revue des Deux Mondes» («Обозрение двух миров») писал: «Это горе было и нашим горем; для нас оно приобрело национальный характер; но почти те же чувства испытали и другие нации… Европа почувствовала, что она теряет арбитра, который всегда руководился идеей справедливости»78.

Внешность Александра III, согласно описанию Витте, отличалась внушительностью: «Фигура императора Александра III была очень импозантна; он не был красив, по манерам был, скорее, более или менее медвежатый; был очень большого роста, при чем при всей своей комплектации он не был особенно силен или мускулист, а скорее был несколько толст и жирен, но, тем не менее, если бы Александра III явился в толпу, где бы совсем не знали, что он император, все бы обратили на эту фигуру внимание. Он производил впечатление своею импозантностью, спокойствием своих манер и с одной стороны, крайнею, твердостью, а с другой стороны, — благодушием в лице»79. «По наружности — походил на большого русского мужика из центральных губерний, к нему больше всего подошел бы костюм: полушубок, поддевка и лапти: и тем не менее, он своею наружностью, в которой отражался его громадный характер, прекрасное сердце, благодушие, справедливость и, вместе с тем, твердость, несомненно импонировал, и, как я говорил выше, если бы не знали, что он император, и он бы вошел в комнату в каком угодно костюме, — несомненно все бы обратили на него внимание. Поэтому меня не удивляет то замечание, которое я, помню, сам слышал от императора Вильгельма II, а именно, что он завидует царственности, самодержавной царственности, которая проявлялась в фигуре Александра III»80.

А. Луначарский описывает Александра III со слов А. Кони: «Это был "бегемот в эполетах", человек тяжелый, самое присутствие которого и даже самое наличие в жизни словно накладывало на все мрачную печать. Подозрительный, готовый ежеминутно, как медведь, навалиться на все, в чем он мог почуять намек на сопротивление, — какой уже там "первый дворянин своего королевства"! — нет, первый кулак своего царства на престоле»81.

В молодости Александр Александрович обладал выдающимся здоровьем и силой, легко разгибая подковы. «Физические качества Александра III казались верхом человеческаго достижения робкому Цесаревичу, и без сомнения было много обаяния в зрелище, как серебряный рубль сгибался в железных пальцах Императора»82. Обладая видом былинного богатыря, он казался воплощением цветущего здоровья. Однако тяжелая форма тифа, перенесенная в 27 лет, оставила след — царевич потерял половину своих чрезвычайно густых волос.

Зимой 1883 года, уже будучи императором, Александр III выпал из движущихся саней и поранил руку. Подробности происшествия не разглашались в печати, чтобы не подрывать авторитет монарха, говорилось лишь о его болезни (видимо, не без оснований: во время падения он был не вполне трезв). Это сообщение породило слухи о возможном покушении, в связи с чем К.П. Победоносцев потребовал от министра внутренних дел Д.А. Толстого опубликовать успокоительные бюллетени о состоянии здоровья царя.

17 октября 1888 года близ станции Борки, примерно в 50 км от Харькова, произошло крушение царского поезда, двигавшегося из Севастополя в Санкт–Петербург. Семь вагонов были разрушены, имелись жертвы среди обслуживающего персонала, но царская семья, находившаяся в вагоне–столовой, осталась невредимой. Александр III получил при этом сильный удар в бок. Во время катастрофы обвалилась крыша вагона; согласно рассказу, император поддерживал ее на своих плечах до тех пор, пока из вагона не вышли все находившиеся внутри83.

Расследование показало, что причиной катастрофы стал целый комплекс нарушений. Среди них были неисправность тормозной системы, превышение скорости, отсутствие телефонной связи между двумя паровозами, а также дефекты ходовой части, вызывавшие раскачку вагона и всего состава. Правление железной дороги, безжалостно эксплуатируя персонал, экономило на ремонте подвижного состава; оно также занималось махинациями с закупками угля (те же лица, входившие в правление, создали угольную компанию и продавали себе низкосортный уголь по повышенным ценам, покрывая убытки государственной дотацией) и приобретало материалы низкого качества или вовсе бракованные. Участок пути Тарановка–Борки, где произошло крушение, еще летом 1888 года был признан аварийным, и машинистам рекомендовалось двигаться по нему медленно. Этот отрезок был введен в эксплуатацию всего два года назад, но уже изначально был построен с превышением допустимого уклона, балласт был насыпан ниже нормы, и насыпь постоянно оседала и размывалась дождями. Строительство велось торопливо: использовались бракованные, слабые шпалы, которые не могли должным образом держать рельсы, а за два года на некоторых участках они прогнили и рассыпались. Правда, перед проходом особого поезда балласт подсыпали и шпалы поменяли, но не новыми, а снятыми с другого участка дороги.

Следствие по этому делу было поручено известному своим принципиальностью и честностью выдающемуся юристу А.Ф. Кони (при дворе его недолюбливали из–за процесса Веры Засулич: Кони был председателем суда и допустил ее оправдание). Проведя тщательное расследование, А.Ф. Кони заключил, что причина крушения «представляет сплошное неисполнение всеми своего долга»84 (современный уголовный кодекс квалифицировал это как «преступную халатность»). Он считал неправильным привлекать к суду непосредственно виновных в крушении машинистов, Кроненберга и Кованько. Кони поставил вопрос о ответственности высших должностных лиц — Таубе, Шернваля, Черевина, Посьета. Кроме того, он считал необходимым отдать под суд членов правления Курско–Харьковско–Азовской железной дороги — за хищения и приведение дороги в опасное состояние.

Привлечение к суду персонала такого уровня было беспрецедентным. В железнодорожном ведомстве твердо укоренилась практика, согласно которой ответственность за аварии несли служащие дороги, но никогда собственники, независимо от их злоупотреблений. Власть имущие защищались, действуя активно. против Кони начались тайные интриги. Победоносцев докладывал царю, что Кони несет «вредное и разрушительное для православной церкви направление»85, выразившееся в уважительном отношении адвоката к другим вероисповеданиям (кроме изуверских). Однако данный случай был исключительным, поскольку под угрозой оказались государь и наследник. К следствию были привлечены и уволены в отставку министр путей сообщения адмирал К.Н. Посьет, главный инспектор железных дорог барон Шернваль, инспектор императорских поездов барон А.Ф. Трубе, управляющий Курско–Харьковско–Азовской железной дорогой инженер В.А. Кованько и ряд других лиц. Однако к судебной ответственности никто не был привлечен, поскольку главных высокопоставленных виновных, Посьета и Шернваля, дворянская корпорация, используя процедуру привода к суду только через согласие Государственного совета и департамента гражданских и духовных лиц, отклонила. А предавать суду лиц не такого высокого положения считалось слишком необъективным. Кони согласился с этим, и император издал милостивый манифест. На этом дело о крушении было завершено. Позже на месте катастрофы в память о событии были построены храм Христа Спасителя и часовня Нерукотворного Спаса.

Хотя император не получил видимых повреждений при крушении поезда, впоследствии у Александра III стали возникать боли в области поясницы. В 1889 году в письме к Победоносцеву он отмечал: «Чувствую себя еще отвратительно; 4 ночи не спал и не ложился от боли в спине. Сегодня, наконец, спал, но глупейшая слабость»86. Профессор Трубе, осмотревший императора, диагностировал, что сильнейший удар при падении положил начало почечному недугу. Заболевание прогрессировало. Монарх чувствовал себя всё хуже: его лицо приобрело землистый оттенок, пропал аппетит, отмечалась синева губ и перебои в работе сердца.

В 1893 году, находясь в Дании, государь страдал от сильных носовых кровотечений, испытывал упадок сил и лихорадку. В январе 1894 года он тяжело перенес инфлюэнцию (грипп). Был выявлен плеврит с поражением легкого. С.Ю. Витте вспоминал об этом периоде: «Но сам государь болезнь свою не признавал. Вообще в царской семье есть какой–то странный — не то обычай, не то чувство — не признаваться в своей болезни и, по возможности, не лечиться, и вот это–то чувство, эта привычка у императора Александра III были особо развиты»87. Он продолжал присутствовать на официальных церемониях, выдерживал длительные богослужения и парадные застолья. Но окружающим становились всё заметнее его быстрая утомляемость, бледность и одутловатость лица. Из Москвы был вызван видный медик, профессор Г.А. Захарьин. Состояние императора улучшилось, он стал уделять некоторое внимание здоровью, однако не следовал всем предписаниям Захарьина — избегать переутомления от занятий, больше отдыхать и беречься от простуды.

В июне 1894 года наступило новое ухудшение: монарха периодически мучили сильнейшие боли в пояснице, доходившие почти до обморочного состояния. Захарьин настоятельно требовал соблюдения строжайшей диеты, лечебного режима и немедленной смены климата.

Самочувствие государя неуклонно ухудшалось. Как отмечал современник, «7 августа около 5 часов дня государь посетил наш полк в лагере при Красном Селе… О болезни государя было уже известно, но когда он вошел в собрание, нам сразу стало очевидно, что он чувствует себя весьма нехорошо. Он не без труда передвигал ноги, глаза были мутные, и веки приспущены… Во время беседы цесаревичем на призовой стрельбе я спросил его, как здоровье государя. На что цесаревич ответил, что государь уже давно чувствует себя нехорошо, но что врачи не находят ничего особенно угрожающего, но они считают необходимым, чтобы государь уехал на юг и меньше занимался дедами88».