Попроси меня. Т. VII

Пренебрегая врачебными рекомендациями, страстный охотник Александр III в сентябре отправился с семьей в Беловеж, а затем в Спалу (под Варшавой). Приглашенный из Берлина профессор Эрнст Лейден обнаружил у императора нефрит. По его настоянию 17 сентября Александр выехал в Крым, прибыл в Севастополь 21 сентября и на крейсере «Орел» отбыл в Ялту, поселившись в Ливадии. При больном находились выдающиеся врачи России и Германии: Г.А. Захарьин, Э. Лейден, М.А. Попов, И.Ф. Клейн, А.К. Белоусов, Г.И. Гирш, Н.А. Вельяминов. Но, несмотря на усилия медиков и благоприятный климат, болезнь развивалась: государь худел и желтел, хотя старался бодриться и совершал прогулки в экипаже. Последняя такая поездка состоялась 4 октября, когда ему стало дурно. Отек ног усиливался ежедневно, сердечная деятельность ослабевала, силы угасали. Позже М. Каменев писал: «…положение лечивших Александра III (врачей) было очень тяжелым. Для них с самого начала было ясно, что дни императора сочтены, между тем приходилось каждый день сочинять бюллетени, в которых нельзя было, конечно, говорить о безнадежности положение больного, так как Александр III до самого, кажется, последнего дня своей жизни просматривал и русские, и иностранные газеты и не мог не видеть, что о нем пишут… Приходилось ежедневно выдумывать такие отчеты о здоровье, которые обманывали прежде всего самого больного, а за ним и весь мир, причем мир специально медицинский имел полное основание утверждать, что больного "не так лечат"»89. Усилия врачей не увенчались успехом, и 20 октября в 2 часа 15 минут пополудни Александр III скончался в возрасте 49 лет.

28 октября были обнародованы диагноз и протокол вскрытия. В диагнозе значилось: «Хронический интерстициальный нефрит с последовательным поражением сердца и сосудов, геморрагический инфаркт в левом легком с последовательным воспалением»90. Причина смерти в акте указывалась так: «На основании вышеизложенного мы полагаем, что государь император Александр Александрович скончался от паралича сердца при перерождении мышц гипертрофированного сердца и интерстициального нефрита (зернистой атрофии почек)»91.

Современный специалист, патологоанатом с более чем сорокалетним стажем В.В. Вец, ознакомившись с материалами, дал заключение, основанное на нынешних представлениях: «Смерть наступила от прогрессирующей декомпенсации сердца ("паралич сердца" старых авторов) и развившейся на этом фоне инфаркт–пневмонии»92.

В правильности прижизненного диагноза сомневались многие. И.А. Вельяминов отмечал: «Врачи, бесспорно, не знали о столь грозном увеличении сердца, а между тем в этом и крылась главная причина смерти. Изменения в почках были сравнительно незначительны… Неточность распознавания не принесла больному ни малейшего вреда, ибо бороться с такими изменениями в сердце мы не имеем средств, но диагноз не был точен — это факт бесспорный»93.

Тело покойного несколько дней находилось в Ливадийском дворце в ожидании доставки из Санкт–Петербурга дубового и металлического гробов. 27 октября гроб на руках перенесли в Ялту и морем отправили в Севастополь на крейсере I ранга «Память Меркурия» в сопровождении эскадренного броненосца «Двенадцать Апостолов» и крейсера «Орел». Затем траурным поездом 1 ноября останки доставили в Санкт–Петербург и поместили в усыпальнице российских императоров в Петропавловском соборе. На похоронах монарха в последний путь провожали его подданные и армия. Командир одного из эскадронов Д.Ф. Трепов в самый ответственный момент скомандовал: «Смирно! Голову направо! Смотри веселей!»94 Этот инцидент не имел последствий: власти не желали его огласки и, вероятно, понимали, что эскадронный командир отдал приказ по привычке, забыв о печальном характере мероприятия.

Взгляды современников на период правления Александра III сильно расходятся. Вот характерные примеры. С.Ю. Витте утверждал: «Большое несчастье, что он процарствовал так мало: всего 13 лет; но все эти 13 лет фигура его, как императора, совершенно обрисовалась и выросла… / Но императора Александра III его современники и ближайшее поколение далеко не оценили, и большинство относиться к его царствованию скептически. Это в высшей степени несправедливо. / Император Александр III был великий император»95. Г.В. Плеханов же считал: «Целых тринадцать лет Александр III сеял ветер»96.

Оценивая деятельность Александра III (как, впрочем, и любого правителя), не стоит ограничиваться анализом конкретных законов или выбором между либеральным и консервативным курсом — в конечном счете, общество способно благоденствовать и без конституции. Наивно также спрашивать: что лучше для человека — либерализм в условиях невежества или тоталитаризм на фоне мудрости? Поэтому ключевое внимание следует уделять тому, какое внутреннее содержание наполняет ту или иную политическую форму.

Эпоха Александра II и Александра III отмечена возникновением осознанного противостояния власти со стороны нового политического центра, обладавшего собственной идеологией «гуманного либерализма», целью которого было обретение народом подлинного «благочестия» и исторического достоинства. Эта идея получила широкую поддержку, что породило мощный призыв к переходу в новое качество. Власть, испытывая давление снизу, теоретически могла пойти на уступки, однако, считая себя представителем не народа, а народных святынь, мистических «Небес», видела свою миссию в сохранении собственного «мессианского» высокомерия. Её главной заботой было любыми средствами уберечь свое «Небесное», высокое достоинство, — потому все её действия носили реакционный и нелепый характер. Неудивительно, что диалог между двумя мистическими сторонами, боровшимися за счастье и достоинство страны, оказывался невозможным.

Основное отличие правления Александра III от предшествующего заключалось в стремлении возвеличить роль православия (как неотъемлемой основы самодержавия), чья установка на аскетизм воплотилась в усилении правительственной реакции. Страну очередной раз погрузили в транс аскетической медитации в почитании Николая Чудотворца, Богородицы и т. п. Однако, в отличие от прошлого, в России теперь существовала политическая сила (или силы, разной степени радикальности, но с единой целью), призывавшая углубиться дальше в транс, двинуться вперед (то есть назад) к древним истокам, к прежним устоям. Поэтому периоды Александра II и Александра III можно считать соседними переходными звеньями в долгом движении России к состоянию мистического озарения, к моменту преображения в собственное обожествление. Александр III, возвысив православие и создав для него идеологические скрижали, буквально сделал роспись, чтобы это перевоплощение произошло. Оставалось немногое: найти уязвимое место, дождаться, когда страна окажется в тяжелом положении (из–за крупных войн, эпидемий, голода), а власть (не только царская) — в шатком состоянии, не позволяющем противостоять напору самых ревностных последователей «прогрессивной» старины, что, кстати, одновременно является и высшим выражением православной доктрины — материалистический эволюционизм станет лишь воплощением русского религиозного эволюционизма, учения о приближении к святости через личные заслуги.

Раз власть в силу исторических причин не способна совершить духовное «очищение» народа, приблизить его к «Небесам», ведущему к величию, её место займут другие, более дерзкие силы — иллюзионистов среднего уровня сменят иллюзионисты высшего класса, которые займутся строительством сверхсвятого, сверхмистического, сверхправославного государства. Россия войдет в форму высшей иллюзии, примет юродивое состояние — «ничто», трансмедитации с танцем на углях, и в предельной откровенности начнет демонстративно выставлять наружу то, что прежде было сокрыто внутри, станет высмеивать саму себя — громи и круши всё, что хоть как–то напоминает о Боге, вот, по–настоящему, какие мы есть! Это и есть высшая степень православия, нирвана, высшая степень мистического обожествления и преображения в него — умопомрачение. В вечном движении к безумию, вере в иллюзию и ложь, русский народ вступит в фазу полного помутнения сознания, форму сверхразвития православной идеи достижения духовных вершин. XX век, экстремистским православием отрицающий православие, станет эпохой триумфального шествия православной святости! — высшим достоинством на лестнице в «Небеса»! — иллюзионистическим совершенством действия, общественных отношений, неустанно раскручиваемым состоянием вечного двигателя, становления республики — «Фалл»… Переходной же ступенью, предтечей, олицетворяющей покров «высшей святости» для всей земли, станет выразитель воззрений народной глубинной древности, иллюзионист–целитель, истинно православный, промонашеский юродивый, совершенствующийся и совершенный подвижник Распутин. И, наконец, волна предельного православия, сметающая всё на своём пути, придёт из тех же представлений народной глубинки, вооружившись оружием массового поражения в непоколебимом представлении — 2 × 2 = 4.

P.S. Очень часто физическое состояние человека отражает его внутренний духовный мир. Очень часто состояние правителя является отражением духовного состояния нации.

В медицине: декомпенсация — это неспособность сердца поддерживать адекватную циркуляцию крови вплоть до ее застоя.

Сердце — орган, связь которого с сознанием человека ощущается им в первую очередь. Сердце царя — орган, связь которого с сознанием нации отображается в его состоянии. Губительное состояние сердца царя — губительное, саморазрушающее состояние сознания нации, ведущее к застою и гибели общественного организма.

Народная поговорка о добром человеке — человек с большим сердцем. Александр III — добрый человек, всей душой, всем сердцем заботившейся о своем народе, о сохранении его исконных устоев, милостивый, простой русский мужик — «человек с большим сердцем».

В своём идеале мистицизм стремится отрешиться от всего, что напоминает о Боге–Творце. Поэтому русское мистическое, болезненное состояние сознания нации движется дальше, в стадию мистического саморазвития–саморазрушения, отторжения Бога, перехода от мистически умеренного православия, красивой суки, к абсолютной мистике, транссексуалу. Это общество, впадающее в шизофрению и олигофрению, управляемое абсолютными добряками по мудрым указаниям свыше. Это движение к абсолютной нирване, миру мистического счастья, гармонии и доброты. Добрый мужик мёртв! — Да здравствует самый человечный человек! Смотри веселей! …

ТВОРЧЕСТВО И ЭВОЛЮЦИЯ

ДАРВИН, НИЦШЕ, МОР, КАНТ, ГЕГЕЛЬ.

К. МАРКС : «КАПИТАЛ…»

Эра Гуманизма — благополучие человеческим разумом, мудростью, общественным согласием, — эра Вселенской Гармонии — идеалистического духовного матриархата, очищенного от всех слабостей человеческой природы, — эра Демократии — система централизации для молниеносного исполнения настроений общества, или супердемократии, — эра Справедливости — общественного равенства, — эра Светскости — свободы от предрассудков, — эра суперсвятости — вхождение в состояние абсолютной возвышенности, абсолютной исключительности, абсолютной отделенности, приобретения абсолютной целостности, — эра Освобождения–Свободы — космической невесомости, — эра Социальности Мира Достоинства — безрукой ленивой бойкости деления общей тюремной камеры, — эра Фаллоса — фаллического благоденствия, — эра Электрического Импульса — суперроботов, — эра Вечного Двигателя — летаргических сновидений горизонта исполнения всех желаний, — эра Мокоши — благополучие по принципу волшебства родильного принципа, — зарождалась в обществе острых контрастов: грамотности и невежества, богатства и бедности, привилегированности и жёстких ограничений. XIX столетие оставило России в наследство череду крестьянских и рабочих волнений, вызванных недовольством условиями жизни и отношением к ним со стороны состоятельных классов. Несмотря на преобразования Александра II, к концу века страна сохранила прежнее сословное деление, причём власть, подчёркивая превосходство одних и заботясь об их благосостоянии, для других зачастую создавала условия, позволявшие лишь выживать.

Развитие заводов, фабрик, мануфактур, отмена крепостного права и перевод отношений между крестьянином и помещиком на денежную основу способствовали появлению в обществе капиталистических взглядов. Однако в России капитализм формировался в уродливой, недоразвитой форме, так что даже Ключевский, трезвая голова, писал: «индустриализация — царство золотого тельца»97. Из–за слабой конкуренции, нередко при покровительстве властей, новое сословие предпринимателей стремилось захватить максимальное экономическое пространство, то есть стать полновластными хозяевами, извлекая сверхприбыли за счёт высоких цен на товары и минимальной оплаты труда рабочих. К этому добавлялись разнообразные спекулятивные махинации, а также аферы предпринимателей–дворян, пользовавшихся государственными дотациями. В результате общая экономическая среда раскололась на две почти не связанные между собой системы: пространство высоких цен и высоких доходов и пространство минимальных доходов с гарантированным правительством набором товаров низкой стоимости. Труд рабочих был слабо защищён законом, чем вовсю пользовались владельцы предприятий. Рабочий день длился 14–15 часов, практиковалась двухсменная работа по 12 часов. Рабочие жили в общих бараках, напоминавших армейские казармы. Деньги выдавались редко, порой только к крупным годовым праздникам, а продукты приобретались в долг в лавке при заводе. Заработная плата была в два раза ниже, чем в Англии, и в четыре раза ниже, чем в США. Развитие промышленности на основе бесправного и нищенского труда, переориентация экономики на капиталистические рельсы с перекосом в пользу дворянства ярко демонстрировали политику власти, стремившейся в новых условиях прежде всего сохранить старый принцип сословности.

Множество идей тайных кружков и течений, от ограничения власти царя до её полного свержения, пронизывает всё столетие. К середине века в стране сложился слой разночинцев — людей из разных сословий (но не дворян), получивших хорошее образование и придерживавшихся идеи ликвидации сословных барьеров и свободы от угнетения. Реакция же власти на общественное движение, на осознание необходимости превращения деспотической страны в правовое государство, свелась на протяжении всего века лишь к мерам физического устрашения.

P.S. По сути, русский царизм на протяжении всей своей истории был нацелен на воплощение лишь одной цели, коренящейся в православной церкви (которая, в свою очередь, являлась лишь замаскированным продолжением древней связи славян с мистицизмом) — общественного гуманизма как блага, отражающего состояние гармонии бытия. Здесь, с одной стороны, в отличие от Божественного благословения, которое даруется (в избытке), гуманизм распределяет благословение, существующее в системе как константа (почему Маркс выступал за распределение общественных благ, с изначальной критикой научно–технического прогресса, то есть творческой мысли). С другой стороны, гуманизм, как отражение природы, несёт её фундаментальные свойства — инстинкт самосохранения животного мира (который является продолжением мира неживого, подобно падшему духу, несущему в себе природу живого и неживого). Для этого элемент системы должен отдалиться от возможной гибели как можно дальше, в идеале — до бесконечности, поэтому в совокупности этих свойств и происходит то самое распределение, когда 1% населения присваивает общественный продукт, а 99% вынуждены отдавать свой труд практически даром. Этот же страх самосохранения (неуверенность в собственной вечности) толкает элемент к само–возвеличению, и тогда гуманизм проявляется как взаимовыгодное сотрудничество элементов системы (уж конечно, «Небесные» силы заметят значимую личность, особенно близкую к ним по степени земных связей, а через неё — и её ближайших соратников). Поэтому благо в гуманизме, в жестоком мире преходящего благословения, принимает форму блага для избранных, «своих». Именно поэтому российский эгоизм был выражением её древнего гуманистического пути — заботы друг о друге в мире всеобщего поглощения и торжества превосходства, когда дружина в лице дворянства охраняет княжеское величие, а князь устраивает грабительские походы для обогащения дружины. Воплощением этой же системы в государственном масштабе стала фактически бандитская вседозволенность местного дворянства (и бюрократическая в среде чиновничества). Теперь же дух мистицизма, следуя настрою всеобъемлющего гуманизма, постарался явить всемогущество науки, чтобы преходящее сделать постоянным, масштабом гармонии остановить дисгармонию. Он стал стремиться окончательно вырваться из оков дремучей русской церкви, построить благополучие всего общества на холодном расчёте, растянуть «тришкин кафтан» «тёплого местечка» волшебной математикой на всё общество, что в действительности не могло быть ничем иным, как, образно говоря, благословением (даруемым Богом), выбитым искрой из среды константы (и выдаваемое затем более–менее умеренное народное состояние — великим достижением вечных ценностей гуманизма).

Примечателен факт выхода в 1892 году повести А.П. Чехова «Палата № 6». Сюжет повести разворачивается будничной жизнью больницы провинциального городка, где в её больничной атмосфере бесчувственности просматривается вообще российская действительность. Если повесть перефразировать, то Россия — это европейская глубокая провинция, где цивилизации нет места бытия, и моральный климат которой скорее подходит под больничную палату для душевно расстроенных. Здесь унылая обстановка, грязь и вонь, со строжайшей полицейской системой, переходящей в произвол. Здесь витает дух либеральной философии, и саму власть все считают сумасшедшей, которая, несмотря на внутренние симпатии к либерализму, смотрит на свою систему тотального произвола и запустения привычно сквозь пальцы, и у которой вдруг появился негласный конкурент в лице молодого, напористого и энергичного. Этот целеустремленный всеми правдами и неправдами добьётся–таки своего «Олимпа», займет место высшей власти этой «больницы», отправив прежнюю на вечный покой, и, домысливая, старое будничное спокойствие, при некотором вливании в большей степени на начальном этапе клинической бодрости со всеми вышеприведенными характеристиками, здесь продолжится и продолжится.

Развитие научной мысли в XIX столетии спровоцировало конфликт между устоявшимися и новыми представлениями об устройстве мира. Открытия в области физики, химии, биологии, астрономии, достижения в математике и новые технические изобретения раскрывали законы мироздания, давали видимость великой возможности науки и человеческого интеллекта, давно ставивших под сомнение свою второстепенную роль в мире.

На почве этих достижений разгорелась идейная борьба вокруг вопроса о существовании Бога и Его месте в мире. Интересен в этом контексте исторический спор между мистиками и христианами, который, по сути, был дискуссией внутри общего котла мнений с разной степенью мистического уклона. Естествоиспытатели с мистическим складом мышления, близкие к агностицизму и являвшиеся своего рода ответвлением мистического христианства, придерживались взгляда, что мир был создан Творцом, но затем оставлен для самостоятельного развития и эволюции. Французский учёный Ж.Б. Ламарк (1744–1829), один из основоположников эволюционной идеи, полагал, что «природа обладает всеми необходимыми средствами и способностями самостоятельно произвести все, чему мы удивляемся в ней»98. Противостояла им двойственная среда ортодоксального христианства в лице католицизма, чьё мировоззрение оказалось внутренне противоречивым и в чём–то более архаичным, чем светские взгляды. Так, учёные–христиане (католики), с одной стороны, верили в Бога–Творца, отвергая эволюцию, а с другой — исповедовали идею гармонии и завершённости мироздания, настаивая на постоянстве видов, что фактически отрицало активную творческую роль Бога в настоящем. С третьей стороны, они допускали постоянное, но в основном пассивное присутствие Творца в мире, напоминающего некоего сторожевого пса мира. Ярким представителем такого подхода был французский зоолог Ж. Кювье (1769–1832). Он объяснял исчезновение древних фаун и видов глобальными катастрофами в истории Земли, после которых жизнь возникала вновь благодаря новому творческому акту. Однако последующие открытия, такие как работы англичанина Ч. Лайеля (1797–1875) в геологии, доказавшие медленное и непрерывное изменение земной поверхности, и теория Ч. Дарвина (1809–1882) в корне опровергли идею постоянства видов и неизменности мироздания. В атмосфере общего интеллектуального смятения под сомнение был поставлен и взгляд на постоянное, но бездеятельное присутствие в мире Преобразователя (который фактически стал синонимом преобразователя на крайний случай). Этим поспешили воспользоваться крайние агностики с их мистико–сектантской верой в далёкого Бога, которые, выступая в роли ревнителей гармонии, сразу заявили, что наука подтверждает не существование Бога, а самодостаточное и самостоятельное движение природы.

К концу XIX века уже были опубликованы ключевые труды Ч. Дарвина: «Происхождение видов» (1859), где детально обосновывалась теория естественного отбора, и «Происхождение человека» (1871), в которой все отличительные черты человека объяснялись постепенным изменением его предков в ходе эволюции. Чарльз Дарвин воспитывался в семье, склонявшейся к унитарианству (течение, близкое к арианству: оно отвергает догмат о Троице, учение о грехопадении и таинствах, а в противовес идее спасения только христиан утверждает, что спасутся все люди, таким образом, проповедуя под христианской оболочкой бога Либеральности, Беспринципности, Свободы). Дух унитарианской вольности оказал на Чарльза долговременное влияние. Эта свобода, основанная не на милости, а на законе, дух самоценности разума, тянул его всё дальше к убеждению, что Священное Писание не есть полная истина, поскольку содержит не объяснения, а лишь «благочестивый способ утверждения». Параллельно он глубже погружался в эволюционную картину мира, где «сотворение» означало «"появление" вследствие какого–то совершенно неизвестного нам процесса»99.

Внутренняя борьба между христианскими и унитарианскими взглядами продолжалась у Дарвина долго (он даже собирался стать священником), но заложенный с детства «вирус» верховенства закона и разума постепенно брал верх, формируя в нём сначала критика, а затем и человека, не желавшего признавать Божественную основу мироздания. «Понемногу закрадывалось в мою душу неверие, и в конце концов я стал совершенно неверующим»100. Этому способствовали научные открытия, противоречившие представлению о всеблагом устройстве мира. Ещё во время путешествия на «Бигле» (после университета Дарвин как натуралист в 1831 году отправился в кругосветную экспедицию на этом судне и вернулся лишь в 1836 году) он придерживался вполне ортодоксальных взглядов и мог апеллировать к авторитету Библии в вопросах морали. Но со временем он стал считать библейскую историю творения ложной и недостоверной: «…я постепенно пришел к сознанию того, что Ветхий Завет с его до очевидности ложной историей мира, с его вавилонской башней, радугой в качестве знамения завета и пр. и пр., с его приписыванием богу чувств мстительного тирана заслуживает доверия не в большей мере, чем священные книги индусов или верования какого–нибудь дикаря»101. Стоит уточнить, что окончательный разрыв Дарвина с религией произошёл в 1851 году после смерти любимой дочери Энни, поэтому его атеизм во многом был эмоциональной реакцией, броском обиды и непонимания негуманности, нелиберальности Бога.

Тем не менее, полностью отречься от веры и прийти к абсолютному атеизму Дарвину не удалось, что во многом объясняется трезвым рассудком и влиянием христианских устоев, господствовавших в английском обществе. В результате внутренняя борьба привела его к компромиссной позиции: признанию Бога как Творца, который, создав мир, затем отстранился от его дел. С одной стороны, Дарвина не оставляла идея о разумном начале всего сущего. В своих мемуарах, предназначенных для близких, он описывает свою позицию как близкую к мистицизму: «Тайна начала всех вещей неразрешима для нас, и что касается меня, то я должен удовольствоваться тем, что остаюсь Агностиком»102.

P.S. Мистицизм атакует: если невозможно в чистом виде представить природу бытия самопоявившейся и саморазвивавшейся, значит, нужно к этому положению человека максимально приблизить, сделав Бога, наполняющего мир, далёким, который где–то существует, но не здесь, и которого не следует искать… — взгляд, принявший форму теории первичного толчка.

С другой стороны, в переписке с Марксом Дарвин признается, что его агностицизм был в какой–то мере тактическим шагом, позволяющим избежать конфликта с обществом и семьей: «Будучи решительным сторонником свободы мысли во всех вопросах, я все–таки думаю (правильно или неправильно, все равно), что прямые доводы против христианства и теизма едва ли произведут какое–либо впечатление на публику и что наибольшую пользу свободе мысли приносит постепенное просвещение умов, наступающее в результате прогресса науки. Поэтому я всегда сознательно избегал писать о религии и ограничил себя областью науки. Впрочем, возможно, что тут на меня повлияла больше чем следует мысль о той боли, которую я причинил бы некоторым членам моей семьи, если бы стал так или иначе поддерживать прямые нападки на религию»103.