Попроси меня. Т. VII

Атеистическое мировоззрение Дарвина было отражением настроя английского общества в сторону свободы (когда–то вытащившего Англию на передовые рубежи, в истории отказа от католицизма), из которого следовало положение недоверия к религиозным и в первую очередь христианским догмам (впрочем, как и в настоящее время, казалось бы, в христианской Англии сильны «передовые» течения, утверждавшие, что религия — дело частное, а институт королевства вообще прошлый век). Но, думается, что Дарвин просто метался между принципами агностицизма и атеизма. Не понимая Бога в действии суровых законов природы, он Его отрицал, но, понимая, что мир слишком сложен для случайности, он допускал некое разумное начало в модном тогда (и сейчас) «Провидении»104.

Дух свободы, зародившийся еще в эпоху противостояния с католицизмом, способствовал укреплению религиозной терпимости внутри англиканской церкви и появлению унитарианства, проповедовавшего идею Бога, склонного к либерализму. За этим последовало дальнейшее развитие идеи свободы — Бог объявлялся далёким и непостижимым существом. Сила этого духа свободы набирала обороты, чему, казалось, способствовали экономический и технический прогресс.

Применение научных открытий к мистической составляющей Дарвина (и европейского общества) стало рубежом, за которым последовало преобразование мистических настроений в сверхмистику, объяснение природы с точки зрения эволюции (если быть точным, эволюционизма–анархизма), метаморфоза по принципу — от простого к сложному, где природа, таким образом, становилась целостной, свободной, самоорганизующейся, саморазвивающейся, принимала форму целого (величины).

Парадокс заключается в том, что принцип развития–раскрытия мира (маневрирование составными частями бытия, используя фактор логики) присутствует в Священном Писании (сотворение Вселенной, затем поочередно — земли, травы, деревьев, живого мира морского, наземного и в завершение всего — человека), нисколько не отрицается, а наоборот, всё является творческим произведением, основанным на установленных Богом законах логики, которые Он в процессе творения нарушает, поскольку по логике всё должно быть сведено к состоянию «0». (В данном случае мы не берём в расчёт то обстоятельство, что доавраамовская история очень напоминает принцип сотворения мира языческого типа, поскольку в те времена не был известен факт необходимости популяции для выживания вида и дальнейшего распространения; например, если пошёл процесс появления мха, то это должно быть сразу на огромных территориях).

Поэтому принятие формулы мистического саморазвития исходило в первую очередь из внутренних предрасположенностей общества. Дарвинизм стал ответом на общественную потребность в мистицизме, в открытии «тайны» самосовершенствования, отражая стремления западной интеллигенции, увлеченной масонскими и индуистскими идеями. Это, в свою очередь, было зеркалом состояния христианской церкви: заинтересованность эволюционизмом стала отражением церковного учения о будущем спасении за накопленные добрые дела, то есть спасении по заслугам, по справедливости, причем в идеале — в иноческой форме, превращавшем церковный путь спасения в положение «Моя борьба». Последнее переводит спасение в состояние достоинства. И таким образом, «Моя борьба» происходит за высшее, небесное благородство на лестнице мироздания, которая включает в себя те самые ступени эволюционизма, явления справедливости к нирване спасения, перешедшие затем в индуистскую карму и переселение душ, и в высший церковный рубеж самосовершенствования — материалистический эволюционизм.

Институт крепостной зависимости служит индикатором состояния национального самосознания, проявляясь в виде опосредованного отражения. Уровень этого самосознания находится в прямой зависимости от степени угнетения: чем она выше, тем более возвышается достоинство народа. Однако в рамках данной конструкции идеал не достигнут, ибо крайняя степень гнета затрагивает не всё население. Следовательно, ужесточение крепостного права усиливает эволюционный импульс и стремление к «царству свободы», одновременно максимизируя потенциал для его обретения. Суть эволюционной воронки в том, что возрастающие жизненные тяготы порождают большее напряжение для их преодоления. Это, в свою очередь, активизирует законы «единства и борьбы противоположностей», обособленности и чувства собственного достоинства, что ведет к всё более решительному отрицанию Бога.

Обещание спасения есть бандитизм по отношению к свершившемуся спасению, точно так же, как гарантия достижения светлого будущего есть грабеж в отношении предоставляемой полноты существования. Примечателен факт, что дарвинистская теория эволюции, восхождение видов, которое своей непрерывностью оказывается состоянием метаморфозы будущего, то есть обещанием достижения, используя лишь научную терминологию, в точности является древним русским мистическим мировоззрением «лестницы». Поэтому, где, как ни в России, она найдет своих страстных поклонников в среде светской интеллигенции, пребывавшей в мире иллюзии справедливости, целостности величины, своим достоинством отвергавшей достоинство и вместе с тем насаждавшей достоинство, и где, как ни в Москве, центральном месте мира духовного бандитизма, в состоянии личностного начала с его составляющим положением достижения спасения, не начнет осуществляться в полную мощь, явлением воплощения наяву своих стремлений, политически бандитская система обещания своей группировке достижения светлого будущего, вершин «лестницы», при распространении её на весь мир. Причём учитывая, что достижение состояния высокоблагородия, личности мира, и есть наступление светлого будущего, соответственно, по строгому правилу мира гармонии — чем больше оно приближается к вершине, тем более оно светлее…

Интересно заметить, что французские и немецкие философы, да и все остальные, включая самых древних знатоков Шумера, Вавилона, Древней Греции, когда знание было мистикой, а мистика знанием, но, конечно, кроме иудео–христианского направления, так или иначе (прямо или косвенно) проповедовали миру идею самостановления в природе гармонии (по–современному — эволюцию, или, иначе, достоинство, справедливость, равенство, чистоту природы), которую в точности следует назвать скрытым мировоззрением доминанта над всем половых органов, и которая в русском лексиконе, колоритном и порой очень метком языке, в буквальности имеет на удивление прицельно хлесткую афористичность, как философия мира «п. » и «х. », то есть философия — «х. нь», а общество, следовавшее этим направлением, таким образом, несет образность «п. ии»105 (которая не может существовать без фактора придачи ускорения, для достижения условия более–менее трудоспособной жизнедеятельности)…

В начале XX века в науке произошло примечательное событие, которое подвело черту под эпохой скованного и неадекватного сознания, в котором до сих пор пребывает большинство человечества. Выходя за границы тюрьмы мистического бытия, его трезво мыслящая часть открыла теорию относительности, где нарушается привычная логика вещей. В религиозном аспекте это означает относительность положения Бога–Творца — далёкого, справедливого, строгого, придирчивого господина, который, более того, делает всё, чтобы отрицать «Самого Себя». То есть это мистическое состояние, в котором человек пребывал с начала веков, уходя от Бога и, судя по всему, не желал это место покидать, но, наоборот, ещё более зацикливался на нём, — стремился уйти от человеческого облика в состояние сверхбытия, пиковой фазой отрицания раскрыть мир относительности, взойти на вершину, где человек уже не человек, а разум — не разум, но относительно человек с относительным разумом. Открытый закон относительности в мире духовной слепоты станет символом надвигающихся перемен: вхождения человека в степень крайней относительности мира отрицательного состояния, в сознание бессознательности, в явление гипноза условия «лучше», где человек превращается в бога. Бога без разума, желаний и какой–либо чувствительности, негласно подчинённого через закон относительности только железной воле окружающей его среды и с необыкновенным рвением её исполняющего, как цепной пёс, как шестерёнка механизма, не в состоянии сказать «нет», иначе его выкинут за ненадобностью всему механизму…

К концу XIX в. практически все ученые и богословы согласились с представлением истории как эволюции от простейших форм, но причины таких исторических изменений, на уровне учения, оставались предметом дискуссии. (Современная наука уже ставит под сомнение эволюционизм, поскольку так и не были открыты необходимые переходные ступени между видами). Однако русская интеллигенция с радостью впитывала в себя всевозможные «доктрины» о бытии — от неприкрыто мистического проиндуистско–буддийского наклона до откровенно атеистического. Причем сама мистико–материалистическая идея стала приходить в Россию из Европы уже в вполне сформировавшемся виде, с середины XIX века, и была воспринята русскими как нечто давно известное, избитая истина в Европе, и, что лишь только их человеконенавистническая власть не допускала свой народ до этих «ценных» знаний. И это на фоне разразившегося другого новомодного представления о бытии, в то время немецкого философа, с шопенгауэровским буддистским наклоном, Фридриха Ницше, который, отрицая буддизм, утверждает, что «после того как Будда умер, в течение столетий показывали еще его тень, в одной пещере — чудовищную страшную тень», и, переводя уже в другую плоскость, заявляет: «Бог мертв: но такова природа людей, что еще тысячелетиями, возможно, будут существовать пещеры, в которых показывают его тень. — И мы — мы должны победить еще и его тень!»106, — а основная добродетель — сила (раз Бог мертв, остается мистика — Величина–Энергия).

«Что хорошо? — Все, что повышает в человеке чувство власти, волю к власти, самую власть.

Что дурно? — Все, что происходит из слабости.

Что есть счастье? — Чувство растущей власти, чувство преодолеваемого противодействия.

Не удовлетворенность, но стремление к власти, не мир вообще, но война, не добродетель, но полнота способностей (добродетель в стиле Ренессанс, virtu, добродетель, свободная от моралина).

Слабые и неудачники должны погибнуть: первое положение нашей любви к человеку. И им должно еще помочь в этом.

Что вреднее всякого порока? — Деятельное сострадание ко всем неудачникам и слабым — христианство»107.

Мистический прагматизм Ницше предлагал программу улучшения рода человеческого через его самовосхождение. Отсюда утверждение Ницше:

«О братья мои, разве я жесток? Но я говорю: что падает, то нужно еще толкнуть!

Все, что от сегодня, — падает и распадается: кто захотел бы удержать его! Но я — я хочу еще толкнуть его!

Знакомо ли вам наслаждение скатывать камни в отвесную глубину? — Эти нынешние люди: смотрите же на них, как они скатываются в мои глубины!

Я только прелюдия для лучших игроков, о братья мои! Пример! Делайте по моему примеру!

И кого вы не научите летать, того научите — быстрее падать!»108

Ницше заявлял, что благодаря парадигме «падающего толкни» были бы уничтожены «худшие» черты людей и особенно христиан, и возникла бы раса героев, воплощающих Волю к Власти. «Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке! Сверхчеловек — смысл земли. Пусть же ваша воля говорит: да будет сверхчеловек смыслом земли!»109 Сверхчеловека Ницше объясняет с позиции отношения древних людей к природе. «Природа — непостижимая ужасная загадочная природа — должна представляться ему царством свободы, произвола, высшего могущества, как бы сверхчеловеческой ступенью бытия, или Богом»110. Сверхчеловек — это Сила природы, а «закон сохранения энергии требует вечного возвращения»111 его к первоисточнику — Энергии. «Мы должны смочь встать и над моралью, — пишет Ницше, конечно понимая под моралью христианство, — и не только стоять с трусливой одеревенелостью человека, страшащегося каждое мгновение соскользнуть с нее и упасть, но и парить над нею и играть!»112 Впоследствии Ницше окончательно сошел с ума и был помещен в психиатрическую больницу, где и окончил свои дни.

Зато русская интеллигенция воспринимала весь этот сумасшедший бред с огромными глазами вожделения. Например, у того же Репина, которого порой посещала множество известной публики, главный принцип заключался в самообслуживании: сам раздеваешься, сам за собой ухаживаешь (моешь руки и т. п.). В столовой у мастера был устроен специальный вращающийся стол, чтобы каждый мог без посторонней помощи взять любое блюдо. И вся эта обособленная самостоятельность как бы символизировала принцип вселенской самостоятельности, самоустроенности, соответственно, процесс эволюции и, соответственно, приближение эпохи ее следующей ступени. Чему наглядным подтверждением стало незадолго до революции появившееся новое явление в мире в виде магазинов самообслуживания, как бы реального символа наступления времени нового человека…

Период с 1861 по 1917 год стал временем, когда российское общество, образно говоря, пыталось запустить двигатель внутреннего сгорания в работу его естественным процессом сжигания топлива, но с большими техническими (мировоззренческими) перекосами и недоделками, отчего раскрутка происходила через так называемый кривой стартер, применяя значительное усилие. Двигатель то срабатывал, то глох, то «чихал», работал неравномерно. Такой половинчатый процесс показался крутящей двигатель мускулатуре никчёмным явлением, поэтому в 1917 г. она твёрдо решила отключить от него все устройства, необходимые хотя бы для маломальской работы, и взяться раскручивать вручную мёртвый механизм, то есть как раньше, только теперь существенно сильнее, на зависть всему миру с его более–менее работоспособным механизмом, с большой уверенностью, что производительная скорость её независимого ни от каких излишних устройств навесного оборудования и от того простого и надёжного супердвигателя перекроет все скорости зависимых от множества явлений, постоянно усложняющихся оборудованием двигателей мира вместе взятые. Другими словами, русское общество на протяжении всей истории всегда стремилось вернуться к «чистому» первоисточнику, своему историческому состоянию «ар» в мистической позиции, и все прижившиеся полумеры, в виде примеси непонятного христианства, надоели. Однако путь к древнему, утраченному источнику — к религии и сказаниям прошлого — был забыт. Блуждание в потёмках озарил луч древней истины образом московского благочиния, вида традиционной бороды и кафтана. Путеводным компасом в страну мистических грёз стало учение о лучшем состоянии мира абсолютной справедливости царства непревзойдённой свободы.

Еврейский народ был предназначен Богом как проводник для всего идолопоклоннического населения земли, передающий знания о Нем как о Боге–Творце и Боге спасающем. В него были вложены стремление к знаниям, способность к красноречивому изложению, выразительные черты лица — всё, что способствует увеличению авторитета и доверия. Однако за тысячелетия своей истории этот народ был рассеян Богом по всему миру в ответ на его отступничество, за большее подчинение закону, чем использование закона в своем мироустройстве. Это противостояние Богу показательно тем, что один человек, имевший ближайшие еврейские корни, притом учительского статуса, проживавший в католическо–протестантской атмосфере, казалось бы, должен был проповедовать о Боге, но наоборот, как отражение еврейского состояния законнического умопомешательства, как отражение немецкой религиозной культуры, немецкой церкви (не исключением стала и англиканская церковь), целиком отдал себя делу разрушения завета, создал учение посвящения человечества в союз с силами, противостоящими Творцу — поскольку закон становится на первое место, и поскольку евреи — это нация научения всего мира, появляется суперучитель о суперзаконе, суперталмудист, с учением о всеобщей справедливости.

Огромная часть еврейского населения мира стала приверженцами марксистской идеологии, проповедующей идею спасения через принцип равновесия (что, соответственно, отвергает концепцию спасения через Бога). В своей внутренней сути это явление представляло собой высшую стадию развития формального, каббалистического типа иудаизма, его зеркальным отражением, в результате чего появляется стремление обойти Бога. Иначе говоря, безумный атеистический марксизм оказался для еврейства предельной точкой развития законнического иудаизма, основанного на уравновешивании вещей, образно говоря, «сдвиг по фазе»: культ закона развился до своих максимальных границ — состояние умопомешательства, в котором уравновешенное состояние человека (или общества) спасается ритуалом, превратилось в безумное состояние спасительного действия уравновешивающего закона. При этом важно понимать, что спасение в системе закона проявляется как явление бесконечного омоложения состояния свободы. Поэтому для окончательного решения вопроса общества по собственному омоложению евреи все больше обращают внимание на языческий символ гексаграммы, принимают его как свой официальный символ. Закрепив за собой знак обновления, евреи естественным образом стали активными проводниками принципа свободы с его характерными чертами обновления–омоложения, мировоззрения возврата к прежней, из глубины веков системе коммунистического устройства.

P.S. Чем дальше в лес, тем больше дров…

В Российской империи жизнь еврейской общины во многом определялась строгим соблюдением иудейского религиозного закона, как это было принято исстари. Это скрупулезное следование обрядам нередко приводило к формализму и погружению в суеверные практики, создавая иллюзию, что сам по себе ритуал является спасением. Подобная внешняя скорлупа ритуальной правильности, вместо приближения к Богу, наоборот, отдаляла от живого общения с Ним. Такой подход не приносил подлинного душевного мира, не наделял внутренней мудростью и силой против искушений, чем во многом и объясняется распространение в их среде мистических течений вроде каббалы с её поисками высшей справедливости.

Будучи в целом образованным городским слоем и остро чувствуя общественные противоречия, многие евреи с готовностью откликнулись на новую социальную теорию, обещавшую равенство и мировую (природную) справедливость. Марксизм, с его претензией на научность, стал для многих из них светской заменой каббалистических идей, новой формой поиска мировой гармонии: фактически марксизм оказался каббалистикой в строго научной форме.

Таким образом, народ, которому в христианском понимании отводилась роль носителя религиозной истины, в России стал одним из самых активных проводников идей гуманизма (равновесия природы), отрицающего Бога и творческое начало и возвышающего материю и самопоявление, вложив в эту борьбу всю свою природную энергию и интеллект.

Представители городской интеллигенции, в силу своего внутреннего тяготения к законничеству, составляли костяк оппозиционных кругов, недовольных текущим государственным устройством. Будучи наиболее массовыми приверженцами идеи экономического равенства (как основы для неизбежного установления справедливости социальной), они играли ключевую роль в организации стачек, демонстраций, митингов и актов террора. «Умников мало у нас. Мы — народ, по преимуществу талантливый, но ленивого ума. Русский умник почти всегда еврей или человек с примесью еврейской крови»113 — позднее заметит в беседе с Горьким Владимир Ленин, возглавлявший партию большевиков.

Часть еврейского населения выражала недовольство в отношении политики российского императорского правительства, носившей антисемитский характер. Ещё одна группа усматривала в нарастающем политическом кризисе государства возможность для выгодной экономической игры. Они намеревались использовать этот шанс для установления контроля над мощными финансовыми потоками одной из богатейших в плане природных ресурсов стран, с перспективой последующего влияния на мировые финансовые системы. Как отмечал философ В. Соловьев, а впоследствии подтверждал американский профессор Э. Саттон, к XIX веку «иудейство не только пользуется терпимостью, но и успело занять господствующее положение в наиболее передовых нациях» за счет ростовщичества, и, что «финансы и большая часть периодической печати находятся в руках евреев (прямо или косвенно)»114. Следовательно, посредством поддержки определённых политических сил и финансирования удобного направления в периодических изданиях, появлялась возможность дестабилизировать обстановку в стране и создавать условия для перехода к более выгодной для них политической системе и форме государственного устройства.

Вся история человечества представляет собой выбор стороны следования — силам Бога–Творца, олицетворявшимся в движении и изменении Бытия, негармоничности, нецелостности, и Люцифера, символа гармонии мира, целостности, ее фундаментального качества первенства, который благодаря своей ущербности воспринимает Бога за свою противоположность в фазе противостояния и потому намерен сражаться за планку первенства, так сказать, до последнего вздоха. Противостояние гармонии и дисгармонии началось с самого начала их появления и с возникновением Вселенной вышло на уровень материи и самое значимое при ней — сознание. Вселенная в своей основе несет отображение природы сложного устройства Бога: движения — реальности, и антидвижения — антиреальности, где последнее стремится вырваться из установленных рамок окружающего мира и самой себя, не признавая себя частью, но целым и безграничным, как «Бог».

Преследующему цель укрепления своего положения, то есть достижения абсолютного покоя и исключения неприятного взаимодействия, наносящего ущерб гармонии, вызывающего сбой системы, грозящего нарушением целостности и вообще понижением уровня высокого достоинства, сатане необходимо обрести ситуацию полного единения противоположностей, достигаемую распространением власти до бесконечности, фактически занять место Бога. Но поскольку природа целостности и нецелостности различна, целостность из–за своей закрытости не может понять нецелостность, и потому целостность внешнюю, сознательную нецелостность воспринимает как целостность в неустойчивом положении, соответственно себя — причиной неустойчивости и главным конкурентом. Соответственно, с точки зрения мистики, Вселенная образовалась действием «скачка». Поэтому противостояние сатаны Богу, с одной стороны, носит характер обретения большей устойчивости через обретение энергии, то есть внешней бесконечности, но с сохранением при этом состояния закрытости, с вытекающим отсюда заявлением на коренное изменение ситуации, «скачок», приобретая вместе с тем определенное быстродействие своему состоянию мозговой заторможенности. С другой стороны, сатана — «ничто», природа его мертва, и он тянется к природе жизни — сознанию, воспринимаемому им как энергия, и первое, что ассоциируется с сознанием–энергией, это способность к преобразованию внешней силой, то есть Богом. Но заложенное Богом быть мертвым никогда не обретет жизнь, и потому противостояние Бога и сатаны продолжится до конца веков.

Для Бога–Творца Вселенная — это не бесконечное образование, а сложно организованная ограниченность, проявляющаяся в её ускоряющемся расширении и рождённая слиянием замысла и могущества. Можно сказать, Бог видит Вселенную как свой непрерывный творческий акт, чьи очертания нельзя зафиксировать раз и навсегда; это — преломлённое через призму совмещения порядка и хаоса отражение Его воли. Данная ограниченная дисгармония удерживается Им, и поскольку для Творца грань между задумкой и воплощением отсутствует, она обретает вид бесконечности, что, в свою очередь, для недальновидных представляется безграничным идеализмом ограниченного мира гармонии.

С точки зрения сатаны картина иная. Он воспринимает Вселенную как статичную величину, что означает высочайшее достоинство, что, в свою очередь, означает, с каждым мгновением увеличивающееся в достоинстве, то есть находящуюся в позиции движения, и мало того — движения увеличения, постоянно изменяющейся формы, и потому она всегда не просто бесконечно велика, а бесконечно–бесконечно велика, а значит, как минимум, не уступающая Богу–Творцу. Иными словами, Вселенная для сатаны — это гармония взаимодействия законов, представляющая собой числительное уравновешивание, то есть гармонию совершенной целостности, а значит — бесконечность, ибо ряд чисел неисчерпаем.

Но фактор внутренней дисгармонии посредством внешнего вмешательства представляется сатане вынужденным действием внешней целостности, находящейся в неустойчивости, что для гармонии означает как растрату энергии, так и увеличение значимости. Поэтому в стремлении к устойчивости и возможности захвата внешнего раздражителя–конкурента с его потенциалом, гармония идёт на вынужденное движение–дисгармонию, что для нее является бесконечностью, одновременно принимая расширение Вселенной за состояние собственного укрепления. Состояние бесконечности есть также состояние появления новых форм, которое гармония объясняет развитием–самоизменением в результате взаимодействия сил.