Попроси меня. Т. VII

Примечательный эпизод воспроизводит в своих воспоминаниях сестра А. Ульянова Анна Ильинична. Товарищ прокурора Князев, присутствовавший при одном из последних свиданий Марии Александровны Ульяновой с сыном в конце апреля 1887 г. в ДПЗ, запомнил слова осуждённого на смерть Александра матери, которая просила подать прошение о помиловании. Но сын ответил отказом: «Представь себе, мама, что двое стоят друг против друга на поединке. В то время как один уже выстрелил в своего противника, он обращается к нему с просьбой не пользоваться в свою очередь оружием. Нет, я не могу поступить так»45.

Между тем, власть, помимо террора, с глухой тревогой взирала на деревню, где после 1881 года упорно циркулировал миф, будто царя–освободителя убили дворяне за дарованную крестьянам волю. Дабы усмирить брожение умов, правительство взяло курс на экономические манёвры. С декабря 1881 года выкуп земли стал обязательным, а платежи снизили. В 1882 году уменьшили, а к 1885–му и вовсе отменили подушную подать, компенсируя потери за счёт увеличения налогов для состоятельных слоёв. Главным же инструментом аграрной политики стал Крестьянский банк, учреждённый 18 мая 1882 года как «инкубатор» для сильных хозяев — будущей «сельской буржуазии». Он выдавал долгосрочные ссуды под высокие проценты (7.5–8.5% годовых), позволяя крестьянам покупать земли у помещиков, которые, в свою очередь, охотно шли на продажу, взвинчивая цены.

Однако, увидев, как «золотой дождь» кредитов ускоряет распродажу дворянских латифундий, власть сама же принялась тормозить деятельность Банка. Несмотря на это, за годы работы через него было продано более 17 млн десятин земли, но высокие проценты вели к разорению заёмщиков и изъятию у них наделов. К 1917 году Банк, этот финансовый колосс, был упразднён большевиками.

Власть продолжала видеть в крестьянстве не граждан, а «сословие, прикреплённое к земле». Чтобы законсервировать общину как «буфер против нищеты», законом 1886 года были ограничены семейные разделы, а в 1893–м установлен 12–летний мораторий на переделы земли. Реформа 1889 года заменила мировых судей земскими начальниками из дворян, сосредоточив в их руках административную и судебную власть над деревней, что стало «ножом в спину» крестьянского самоуправления. Положение 1894 года фактически заперло крестьянина в общине, сделав любой выезд зависимым от воли схода и земского начальника. Парадоксальным контрастом стало облегчённое переселение на малонаселённые окраины по закону 1889 года, где переселенцев ждали льготы, — так власть пыталась сбросить демографический пар из котла перенаселённого центра.

Стремительное исчезновение дворянских поместий и почти поголовный исход их владельцев в города поставили под угрозу самую основу аграрного уклада. Чтобы удержать поместное сословие на земле и поддержать его хозяйства, 21 апреля 1885 года был учреждён Государственный Дворянский Земельный банк. Деятельность этого учреждения свелась к всесторонней опеке и мерам прямой поддержки привилегированного класса. География операций банка охватывала Европейскую Россию, за вычетом Финляндии, Царства Польского, Прибалтики и Закавказья. Ссуды выдавались помещикам под залог их угодий в размере до 60–75% от оценочной стоимости, включая уже заложенные земли. Изначальный срок погашения, составлявший 48 лет и 4 месяца, позднее был растянут до 51 года, а затем и до 66 с половиной лет. Процентная ставка в 1880–х годах колебалась на уровне 5–6%, но к 1897 году упала до 3,5%. Банк предоставлял отсрочки платежей, что в конечном итоге привело к его фактическому превращению в крестьянский. Для сокращения долговой нагрузки клиентов банк выкупал часть их владений, которые позже переходили в ведение Крестьянского банка. К 1914 году задолженность помещиков перед Дворянским банком достигла астрономической суммы в 894 миллиона рублей, что равнялось совокупному объёму долгосрочных ссуд всех десяти частных земельных банков страны. Эти средства, по сути, были выброшены на ветер, ибо предпринимательский дух был чужд дворянской психологии, видящей в нём унижение до уровня «работных людей». Полученные деньги в большинстве случаев проматывались, проедались и проигрывались — пускались на демонстрацию своей удали, широты души и благородства, швыряли деньги на ветер, и чем больше, тем лучше, приближаясь к состоянию божественности. По объективному замечанию Г.В. Плеханова, «это привело "первое сословие" к экономическому краху и полнейшей деморализации»46. Существованию банка положил конец декрет ВЦИК от 14 декабря 1917 года.

В Манифесте по случаю 100–летия «Жалованной грамоты дворянству» Екатерины II император выражал стремление, чтобы и впредь «Российские дворяне и ныне, как и в прежнее время, сохраняли первенствующее место в представительстве ратном, в делах местнаго управления и суда, в безкорыстном попечении о нуждах народа, в распространении примером своим правил веры и верности и здравых начал народнаго образования»47.

Жёсткий курс был взят и в отношении печати. Согласно «Временным правилам» от 27 августа 1882 года (действовавшим до 1905 года) учреждался особый контролирующий орган — Совещание четырёх министров (внутренних дел, юстиции, народного просвещения и обер–прокурора Синода). Эта структура могла объявлять изданиям предостережения за «вредное» направление, а после трёх таких предостережений — вводить усиленную цензуру или вовсе закрыть орган печати. Главный удар пришёлся по демократической и либеральной прессе. Были закрыты популярные «Отечественные записки», «Голос», «Страна» и другие.

В сфере просвещения новый министр И.Д. Делянов прилагал все усилия, чтобы сузить само понятие «народного образования», втиснув его в узкие рамки православно–самодержавной идеологии. При его поддержке обер–прокурор Синода К.П. Победоносцев по правилам от 13 июня 1884 года подчинил «школы грамоты» церковному ведомству. Утверждая «Правила о церковно–приходских школах», император начертал резолюцию: «Надеюсь, что приходское духовенство окажется достойным своего высокаго призвания в этом важном деле»48.

Финансирование поступило уже в 1882 году. Число таких школ росло и к 1894 году достигло почти 31 тыс., где обучался около миллиона детей (в 1884 году — 4,4 тыс. школ со 105 тыс. учеников). Однако средств катастрофически не хватало, и многие из этих школ влачили жалкое существование. Победоносцев неоднократно покушался и на земские школы, бывшие лучшей в России начальной школой, но правительство проявляло достаточную осторожность, оставляя их в покое.

Следующий удар был нанесён по гимназиям. Его предтечей стала политика графа Д.А. Толстого, установившего в этих учебных заведениях почти полицейские порядки. Однако доступ в них, хотя бы формально, оставался открытым для детей из любых сословий. Делянов быстро исправил этот «недочёт». 1 июля 1887 года появился печально известный «Циркуляр о кухаркиных детях», официально — «О сокращении гимназического образования». Документ предписывал не допускать в гимназии «детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей, детей коих, за исключением разве одаренных гениальными способностями, вовсе не следует стремиться к среднему и высшему образованию… Что же касается до сокращения числа гимназий и прогимназий… также сделано соображение о возможности закрытия или преобразования оных, смотря по местным условиям и средствам на них отпускаемым…»49 Общественность встретила это распоряжение едкой поговоркой: «Каждый сверчок знай свой шесток». Власть же исходила из убеждения, что избыток образования не просто бесполезен, но и вреден, ибо «развращает» умы. Циркуляр воплощал идеи Победоносцева о необходимости «остудить» общество, перекрыв каналы социальной мобиляции для «неблагородных» слоёв, которые являлись питательной средой для революционного брожения предыдущих десятилетий.

Процент грамотности населения приведен в таблицах ниже.

Грамотность населения Европейской России в 1897 г. по губерниям.

Грамотность населения России в 1897 г. по полу и возрастным группам.

Показатели грамотности населения Средней Азии в 1897 г.

Показатели грамотности на 1000 человек из «Нового энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона» (1911–1916, т.14), написанная русским публицистом и статистом Н.А. Рубакиным.

К началу правления Александра III имперская высшая школа была представлена рядом университетов: Московским, Дерптским (ныне Тарту), Санкт–Петербургским, Казанским, Варшавским, Киевским, Новороссийским (в Одессе), Гельсингфорсским (Хельсинки) и Харьковским. В 1888 году к ним прибавился первый в Сибири — Томский. Эти учебные заведения, содержавшиеся преимущественно на казенные средства, пользовались значительной независимостью согласно Уставу 1863 года. Они сами избирали руководство, а студенчеству дозволялось создавать землячества и кружки. Внутренние дисциплинарные вопросы решал университетский суд, для охраны порядка имелась особая полиция.

Однако эта автономия, эта «академическая республика», всё чаще становилась рассадником вольнодумства и антиправительственных настроений. За стенами аудиторий кипела политическая жизнь: нелегальная литература циркулировала свободно, а студенческие собрания превращались в дискуссионные политические клубы. Иные профессора, особенно на гуманитарных кафедрах, использовали кафедру не столько для науки, сколько для критики «существующих порядков», будучи практически неуязвимы благодаря выборности корпорацией. Студенческие беспорядки и участие в акциях протеста стали для 1860–70–х годов обычным делом. Дополнительной проблемой было отсутствие единых учебных программ, из–за чего уровень и содержание знаний выпускников разных университетов сильно разнились. Власть видела в этом комплекс аномалий, требовавший решительного исправления.

Еще при Александре II министр просвещения граф Д.А. Толстой безуспешно пытался провести устав, ужесточающий государственный контроль. Идея возродилась при Александре III: в ноябре 1882 года новый министр И.Д. Делянов внес в Государственный совет схожий проект. После долгих прений большинство советников высказалось за дальнейшее «изучение вопроса», что означало фактическое похороны инициативы. Однако государь, проявив решимость, в августе 1884 года утвердил мнение меньшинства, и новый устав вступил в силу.

Суть его была проста и сурова: автономии пришел конец. «Университетская коллегия» упразднялась, профессура попадала под жесткий административный надзор, включая назначение ректора министерством и утверждение программ. Студенты из полноправных членов корпорации превращались в «посетителей» и «слушателей». Для Александра III вопрос воспитания лояльных подданных был первостепеннее познания. Следствием стали массовые отставки видных профессоров, резкий рост платы за обучение, а зачисление и стипендии стали определяться в первую очередь политической благонадежностью. Непокорного студента ждало исключение с немедленной отправкой в армию рядовым. Введение обязательной формы, при всей ее эстетике и престиже, диктовалось утилитарной целью: легко выявить «смутьяна» в толпе во время уличных волнений.

Консервативный идеолог М.Н. Катков приветствовал эти изменения в «Московских ведомостях» как долгожданный поворот: если устав 1863 года был, по его мнению, «началом системы упразднения государственной власти», то устав 1884 г. возвещал «возвращение властей к их обязанностям» — «Итак, господа, встаньте: правительство идет, правительство возвращается!... Не верите?»50

Независимый суд, созданный по уставам 1864 года, также противоречил целям государственной власти и монарха. То, что публицист М.Н. Катков называл «судебной республикой», а император Александр III — «безобразием судов», стало для общества олицетворением личной и общественной свободы. Администрацию особенно раздражала атмосфера вольности, установившаяся в судебных учреждениях. Заседания в большинстве случаев были публичными. Закрытый порядок допускался только по делам о богохульстве, оскорблении чести женщин и некоторым имущественным спорам. Огласка процессов не ограничивалась, и пресса детально освещала выступления обеих сторон. Нередко зал суда превращался в площадку для политических заявлений. Однако, несмотря на неудовлетворенность власти «своеволием» судов (включая прецеденты, когда суды, даже пренебрегая законом, оправдывали государственных преступников, как в нашумевшем деле 1878 года, где власть не захотела привлекать к ответственности виновного со своей стороны — генерал–губернатора Ф.Ф. Трепова, а суд встал на сторону и оправдал террористку Веру Засулич), ни прежний министр юстиции Д.Н. Набоков, ни сменивший его в 1885 году А.Н. Манасеин не пошли на полную контрреформу, которая бы поработила судебную систему. Они осознавали, что государство не может функционировать без минимально дееспособного суда. Поэтому судебные установления эпохи Великих реформ подверглись лишь частичным ограничениям.

К 1886 году рассмотрение политических дел было окончательно изъято из компетенции суда присяжных, как и следствие по ним — у судебных следователей. Закон от 7 июля 1889 года законодательно закрепил суженную подсудность суда присяжных. Отныне наиболее серьезные преступления, обычно посягавшие на политические устои, изымались из ведения окружных судов и передавались в судебные палаты, где дела слушались коронными судьями с участием сословных представителей: предводителя дворянства, городского головы и волостного старшины. «Положение о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия» от 14 августа 1881 года открыло широкий простор для внесудебных репрессий и административного усмотрения в выявлении «неблагонадежных» лиц. 12 февраля 1887 года император утвердил заключение Государственного совета об ограничении гласности судопроизводства. С этого времени вход на заседания запрещался несовершеннолетним и учащимся, а двери суда закрывались для публики и в тех случаях, когда суд считал, что обстоятельства дела могут оскорбить религиозные чувства, общественную нравственность, затронуть достоинство власти или причинить вред общественному порядку. Закон от 28 апреля 1887 года повысил имущественный ценз для присяжных заседателей. Ряд законов и циркуляров был направлен на усиление надзорных полномочий министра юстиции за судьями и судами. На практике почти прекратилось утверждение судебных следователей в должности, что лишало их права несменяемости. Институт мировых судей был упразднен повсеместно, кроме шести крупных городов и столиц. Сенат получил более действенные полномочия по увольнению судей, совершивших проступки.

Однако все указанные меры, сколь важными они ни были с правительственной точки зрения, имели второстепенное значение по сравнению с преобразованиями в крестьянском управлении, земском и городском самоуправлении. Именно эти реформы затронули ключевые основы государственного устройства, приведя их к внешне и внутренне стройной и последовательной системе.

Реорганизация «расшатанной» либеральными реформами власти на местах началась с введения в 1889 г. земских начальников. Эти должности, замещаемые преимущественно потомственными дворянами–землевладельцами, наделялись широкими административными и судебно–полицейскими полномочиями в отношении крестьянского самоуправления. В 1890 году было принято обновленное положение о земствах. Земская контрреформа преследовала две ключевые цели: внедрение сословного начала (в противовес сложившемуся бессословному составу плательщиков сборов) и укрепление зависимости земств от государственной администрации. Оба этих направления были реализованы законом от 12 июня 1890 года. Официально его цель формулировалась как «приближение власти к населению», что на деле означало возвращение поместному дворянству определенной моральной опеки над крестьянами. Избирательная система отошла от имущественного ценза, вернувшись к сословному делению на дворянскую, городскую и крестьянскую курии, что обеспечило землевладельческому дворянству численное преимущество в земских собраниях.

Новое законодательство усилило административный контроль над деятельностью земств. Губернатор и министр внутренних дел получили права утверждать или отклонять избранных председателей и членов управ, а также назначать своих кандидатов. Все постановления собраний теперь требовали одобрения губернатора, который мог оценивать их не только с точки зрения законности, но и «целесообразности». Земства сохраняли возможность обжаловать решения администрации в Сенате (по вопросам законности) или в Государственном Совете и Комитете министров (по вопросам целесообразности).

Городовое положение 1892 года столкнулось со сложностью прямого внедрения сословного принципа в городской среде. Власти сделали ставку на наиболее состоятельные слои, установив высокий имущественный ценз. Это лишило избирательных прав значительную часть мещан, ремесленников и всех квартиронанимателей. Право голоса получили лишь владельцы недвижимости, торговых и промышленных заведений. В результате число избирателей в Санкт–Петербурге сократилось с 21 до 8 тыс., в Москве — с 20 до 7 тыс. Закон допускал недобор гласных до трети состава, фактически поощряя абсентеизм.

Городские думы были поставлены под жесткий административный контроль: губернатор или министр внутренних дел утверждали или приостанавливали их решения. Исполнительные органы (управы), напротив, получили расширенные полномочия за счет дум, но были почти напрямую подчинены администрации, которая утверждала их состав, контролировала деятельность и налагала взыскания. Существенно были урезаны и бюджетные права городских самоуправлений.

В промышленно–финансовой сфере правительству Александра III удалось достичь определенных успехов. Император опирался на таких министров финансов, как М.Х. Рейтерн, Н.Х. Бунге, И.А. Вышнеградский; при нем начал карьеру С.Ю. Витте. Для поддержки отечественной промышленности в 1891 году был введен протекционистский таможенный тариф. Великие реформы и стабильность того периода способствовали интенсивному промышленному росту. В 1890–е годы в России завершился промышленный переворот. Выплавка чугуна за десятилетие (1886–1895 гг.) утроилась, что было достигнуто в Англии за 22 года, а во Франции — за 28. Стремительно росла сеть железных дорог и пароходных линий. За годы правления Александра III протяженность железнодорожных путей увеличилась более чем на 22 тыс. верст, что превысило показатели двух предыдущих царствований. Железнодорожное строительство стимулировало развитие смежных отраслей промышленности. Было спущено на воду 114 новых военных кораблей, включая 17 броненосцев и 10 броненосных крейсеров, хотя российский флот по–прежнему занимал третье место в мире после английского и французского. В целом 1890–е годы стали периодом, когда Россия вышла на первое место в мире по темпам промышленного роста, причем тяжелая индустрия развивалась быстрее легкой.

Промышленный переворот способствовал формированию новых социальных слоев — рабочего класса и буржуазии. За пореформенный период (1860–1900 гг.) численность рабочих выросла с 720 тыс. до 2,8 млн человек. Однако процесс классообразования еще не завершился: несмотря на высокую концентрацию на крупных предприятиях, большинство рабочих сохраняло связь с деревней, и лишь около двух пятых были потомственными пролетариями.

Рабочее движение заявило о себе в 1870–е годы с создания первых организаций: «Южнороссийского союза рабочих» (1875) и «Северного союза русских рабочих» (1878). Последний, под руководством В.П. Обнорского и С.А. Халтурина, уже указывал в программе на ведущую революционную роль рабочего класса. В 1880–е годы движение расширялось, но носило преимущественно экономический характер, выдвигая требования о повышении зарплаты, сокращении рабочего дня и улучшении условий труда.

Крупнейшей стачкой того периода стала забастовка на Никольской мануфактуре Морозова в Орехово–Зуеве в 1885 году. Поводом послужило резкое снижение расценок и увеличение штрафов. Во главе протеста встали П. Моисеенко, В. Волков и Л. Иванов, придавшие выступлению организованный характер. Требования были переданы владимирскому губернатору, который арестовал зачинщиков и вызвал войска. Однако суд присяжных оправдал всех 33 обвиняемых. Власти в административном порядке смогли выслать только Моисеенко и Волкова.

Начиная с 1880–х годов отмечается стремительное расширение стачечной борьбы пролетариата. В период с 1880 по 1884 год было зафиксировано 95 стачек, в которых приняли участие 34,4 тыс. человек. За последующее пятилетие (1885–1889 гг.) количество забастовок возросло в 1,9 раза, достигнув 177, а число участников в них увеличилось в 2,6 раза (до 88,5 тыс.). В 1890–1894 годах произошло уже 195 стачек с 120,5 тыс. бастующих, а к концу века, в 1895–1900 годах, размах движения достиг пика: 1395 стачек и 395,4 тысячи участников. Несмотря на ведение революционной агитации на некоторых заводах, в 80–е годы рабочее движение по большей части развивалось отдельно от деятельности революционных организаций.

Поскольку рабочий класс в России превращался в значительную и наиболее быстро растущую социальную группу, власти были вынуждены обратить внимание на катастрофические условия его существования, которые напрямую вели к формированию оппозиции в лице пролетариата. В 70–е годы XIX века промышленникам было крайне выгодно использовать труд детей, подростков и женщин, которые работали наравне с мужчинами за половину оплаты. Закон от 1 июля 1882 года запретил труд детей младше 12 лет на фабриках, а для малолетних работников (12–15 лет) ограничил рабочий день восемью часами. 3 июня 1885 года был принят закон, воспрещавший ночной труд несовершеннолетним и женщинам на промышленных предприятиях. Ещё один закон, от 3 июля 1886 года, регламентировал порядок найма и расчётов с рабочими, ограничивал размер штрафов и запрещал распространённую практику расплаты товарами из фабричных лавок по завышенным ценам. Для контроля за исполнением этого законодательства была учреждена фабричная инспекция. Однако, издавая эти законы, правительство одновременно стремилось пресекать любые формы неповиновения, и последним из упомянутых актов вводилась уголовная ответственность за организацию стачек.

Генерал А.Ф. Редигер, впоследствии военный министр (1905–1909), а в период правления Александра III служивший в аппарате военного ведомства, в своих мемуарах (1917–1918) дал оценку кадровой политике того времени: «Во все царствование императора Александра III военным министром был Ванновский, и все это время в военном ведомстве царил страшный застой. Чья это была вина, самого ли государя или Ванновского, я не знаю, но последствия этого застоя были ужасны. Людей неспособных и дряхлых не увольняли, назначения шли по старшинству, способные люди не выдвигались, а двигались по линии, утрачивали интерес к службе, инициативу и энергию, а когда они добирались до высших должностей, они уже мало отличались от окружающей массы посредственностей. Этой нелепой системой объясняется и ужасный состав начальствующих лиц, как к концу царствования Александра III, так и впоследствии, во время Японской, во время Японской войны»51.

Проводя политику жёсткой экономии, Александр III отменил дорогостоящую парадную форму для различных родов войск. Указом от 14 ноября 1881 года для всей армии вводилось однообразное и недорогое обмундирование, напоминавшее народный русский костюм. Это переобмундирование вызвало в армии настоящий шок, и многие офицеры, не приняв нововведение, подали в отставку.

Бережливость императора проявлялась во всем, начиная от личного гардероба и заканчивая выдачей наград и даже императорской семьей: Александр III провел закон, по которому «великими князьями» могли именоваться только дети и внуки царствовавших императоров, а остальные члены августейшей фамилии получали титул «князей императорской крови» — соответственно с сокращением им денежных выплат.

В 1876 году Александр II оставил завещание наследнику, в котором наставлял: «Да поможет ему Бог оправдать мои надежды и довершить то, что мне неудалось сделать для упрочения благоденствия дорогого нашего Отечества. / Заклинаю Его, не увлекаясь ложными теориями, пещись о постоянном его развитии, основанном на любви к Богу и на законе. Он не должен забывать, что могущество России основано на единстве Государства, а потому все что может клониться к потрясению сего единства и к отдельному развитию различных народностей, для него пагубно и не должно быть допускаемо»52. Из этого наказа Александр III неукоснительно следовал лишь идее национального единства. Князь С.М. Волконский отмечал: «Смешение принципов национального и религиозного достигло последних пределов уродства. Только православный считался истинно русским, и только русский мог быть истинно православным. Вероисповедной принадлежностью человека измерялось его политическая благонадежность»53. Пользуясь искренней набожностью государя и его приверженностью православию (Александр III выстаивал все службы и строго соблюдал обряды), обер–прокурор Синода К.П. Победоносцев развернул настоящую травлю иноверцев, причём наиболее жестоким гонениям подвергались представители иных христианских конфессий. Власти всячески поощряли переход населения в православие. Консервативная газета «Гражданин» князя В.П. Мещерского, высоко ценимая и читаемая императором, 11 февраля 1892 года писала о методах православных горе–миссионеров: «С Восточной Сибири — из Иркутской губернии сведения еще печальнее; они повествуют об ужасных насилиях, совершавшихся для обращения буддистов в православие… К счастью, эти ужасы дошли до сведения иркутского генерал–губернатора, и началось следствие. Но все же событие это вдвойне печально: во–первых, потому, что крещение насильное, с облавами в лесах, с побоями, истязаниями, даже над беременными женщинами, совершалось полицией по требованию местного духовенства, а во–вторых, потому, что с этими действиями, не имеющими имен, сопоставляли дорогое всем русским имя царственного первенца…»54