Сказание о Радонии. Книга 3. Гордость. Вера. Верность

Внезапно резкий звук рога разнёсся над городом, силой вырвав мужчину из раздумий, в которые он был погружён.

– За стены! За стены! – раздались громкие крики дозорных.

Люди у подножия острова, продолжавшие набирать воду, поспешили наверх по каменным ступеням, стараясь как можно быстрее укрыться в крепости.

– Князь, Владимир прибыл, – спокойно сообщил подоспевший Иван.

Роговолд посмотрел на запад. Там, между отливающих стальным, серо-белым блеском маковок башен детинца, было видно, как, подобно чёрной реке, к городу плывёт большая колонна людей.

***

Тронув поводья, Владимир остановил лошадь. За его спиной тут же закричали сотники, приказывая своим людям сбавить ход. Щурясь от ледяного ветра, князь поглядел вперёд – туда, где над гладью реки возвышался величественный город. Радоград. Место, которое он считал своим домом.

Он молча смотрел на столицу, оставленную им так давно. Сердце учащённо забилось в груди. В памяти всплыли лица родных – отца, матери, братьев.

Мужчина сглотнул подступивший к горлу ком. Сколько всего изменилось с того момента, как он был здесь в последний раз!

Владимир вспомнил, как в детстве вместе с Олегом играл на улицах Радограда. Теперь картины прошлого казались далёкими и нереальными. Город, который он знал и любил, находится во власти врага. Сильного и умного. И с ним придётся столкнуться в ожесточённой борьбе.

Князь покинул Изборов неделю назад, оставив его на присягнувших ему бояр, и отправился в поход на столицу. Владимир знал, что время работает против него, поэтому, подгоняя дружину, старался преодолеть расстояние до берегов Радони как можно быстрее.

После того как он был торжественно венчан на Речной престол в Изборове, несколько сотен жителей посада изъявили желание вступить в его войско. Князь, понимая, что необученные крестьяне не принесут значительной пользы в бою, всё же принял их в дружину. Он знал, что эти люди могут оказаться полезными при обустройстве и поддержании порядка в осадном лагере. Кроме того, со стен осаждённого Радограда его армия будет выглядеть внушительнее.

Лада неотрывно сопровождала Владимира. Теперь они ночевали вместе, расставаясь лишь на время дневного перехода. Конечно, дружина не могла этого не заметить. Вскоре среди бойцов поползли слухи.

Но, к удивлению девушки, её опасения не подтвердились: союз командующего с дочерью простого охотника был воспринят воинами благожелательно и стал подтверждением любви правителя к своему народу. Он, очевидно, не чурался простолюдинов, считая их достойными внимания и даже чувства.

Мужики всячески старались помочь Ладе, и когда днём она передвигалась в обозе, нередко развлекали её рассказами и байками из походной жизни. Девушка была весела и бодра. Князю казалось, что тяготы марша никак не отражаются на ней. Она всегда пребывала в хорошем настроении и будто стала даже краше, чем прежде.

Выступив к Радограду, Владимир направил вперёд по обеим сторонам от дороги дозоры. Они двигались на несколько вёрст впереди, на удалении двух сотен саженей от основного пути – справа и слева. Их задачей было заметить лазутчиков Роговолда и, не мешая им двигаться навстречу колонне, перерезать путь к отступлению. За неделю в расставленную командующим ловушку попались несколько вражеских разведчиков.

Увидев колонну, те разворачивались и спешили обратно в Радоград, чтобы доложить о приближении врага, но попадали в руки высланных Владимиром разъездов. Князь знал, что дядя представляет примерные сроки его появления у стен столицы. Но надеялся, что неведение, в сочетании со слухами, которые он распространил в городе, воспользовавшись предложенной Драгомиром хитростью, подорвут боевой дух защитников крепости и самого Роговолда. А возможно, даже сорвут какие-либо приготовления к осаде.

Прежде Владимиру никогда не доводилось вести за собой столь многочисленного войска. Людской поток растянулся на многие вёрсты, петляя между холмов. Такая разнородная рать – радонцы, северяне, изборовские крестьяне – требовала твёрдой дисциплины. Поэтому поистине незаменимым человеком для командующего стал Святослав. Он, носившийся вперёд и назад между головой и хвостом колонны, стал его голосом.

Вскоре многие в рати начали воспринимать рынду как человека, говорящего от лица самого государя, и выказывали ему соответствующее уважение. Владимир неоднократно замечал, как бородатые, суровые воины склоняли подёрнутые сединой головы, приветствуя безусого юношу.

Князю было приятно видеть, как возмужал мальчик. За время, проведённое в совместных походах, он начал относиться к нему как к младшему брату и старался оберегать. Мужчина с нетерпением ждал момента, когда сможет передать Святославу отцовскую вотчину – пост посадника Змежда. Без сомнений, тот прекрасно справится с управлением ею!

Уже скоро. Должен пройти всего месяц. Если зима затянется – два. Но не больше.

– Какие будут указания, командующий? – осведомился подъехавший Илья. – Мы почти прибыли.

– Всё так, как мы решили, – отвлёкся от своих мыслей Владимир. – Остров слишком велик, и взять его в сплошное кольцо можно, но тогда линия осады будет слишком тонкой и растянутой – по человеку на пять саженей. Если Роговолд захочет сделать вылазку или прорваться, он может добиться успеха – мы попросту не успеем собрать дружинников в кулак, чтобы отбить нападение.

Наша главная задача – отрезать Бирюзовые ворота. Там мы разместим основную часть войска. Остальных разобьём на сотни и расположим вокруг города так, чтобы их лагеря находились в прямой видимости. В случае нападения ближайшая сотня принимает бой, а остальные крупными отрядами ударят по врагу с обеих сторон.

Найди командиров, способных к самостоятельным действиям, и позаботься о том, чтобы их стоянки были хорошо укреплены. Выстройте заграждения, вбейте колья в полыньи, чтобы они вмерзли в лёд, и прочее необходимое.

Внимательно выслушав князя, Илья кивнул.

– Лагеря размещать не ближе чем в двухстах саженях от стен, чтобы люди Роговолда не могли достать до них из луков. В город никого не пускать, всех, кто выходит, задерживать и допрашивать. И позаботься о караулах – Радоград должен находиться под постоянным наблюдением. Не должно остаться ни единого клочка скалы, за которым бы не следил наш дружинник.

– Разреши выполнять?

– Выполняй, – распорядился Владимир. – И помни о порядке в лагере. В условиях осады это особенно важно. Наказания за нарушения будут самыми жёсткими. – И, немного подумав, добавил: – И знаешь, что ещё? Прикажи в каждом лагере вырезать полынью. Мыться и чистить посуду – ежедневно. Мы можем продумать всё, но если начнётся поветрие – все наши планы обратятся в прах. Ступай.

Не медля, воевода развернул лошадь и рысью понёсся вдоль колонны, собирая сотников для передачи распоряжений.

Не глядя ему вслед, князь молча посмотрел на башни Радограда. Он знал, что где-то там, с высоты неприступных стен, дядя – с непреклонной решимостью в глазах – наблюдает за ним, готовый защищать занятый город до последнего.

Глава 5. Хозяин площади

Рыночная площадь Радограда по праву считалась самой большой во всей Радонии. Огромная – на ней можно было разместить средних размеров деревню – она находилась в самом центре посада.

В ярмарочные дни бесчисленные ряды прилавков превращали её в настоящий лабиринт, в котором, торгуясь и обсуждая новости, могли затеряться тысячи людей, съехавшихся сюда со всех концов страны.

Мощёная крупной серой брусчаткой, площадь имела круглую форму. Со всех сторон её обступали плотно стоящие здания высотой в два—три этажа: торговые помещения, постоялые дворы, кабаки и дома развлечений, способные удовлетворить любой, даже самый притязательный вкус. Каждый житель Радограда мог найти здесь заведение по нраву, в котором предлагалось именно то, чего он желал, насколько бы это стремление ни было необычным. Существовала даже поговорка: «Радоградский рынок так велик, что даже Владыка не может уследить за всем, что здесь происходит».

Однако площадь жила не только торговлей. Она была ещё и местом, где горожане и приезжие встречались, делились мыслями, строили планы и обсуждали новости. Слова, прозвучавшие здесь, уже через неделю могли быть пересказаны в Каменце, Старове, Изборове и даже в далёком Святом Зелатаре. Иногда одного короткого разговора было достаточно, чтобы спустя считанные недели о нём судачило всё государство.

Какие только слухи здесь ни бродили!

Однажды, к примеру, кто-то в шутку сболтнул, что князь при поддержке Думы издал указ о запрете строительства из седого дерева. Мол, теперь любую постройку, даже если это храм, велено возводить из языческого материала – чернодерева. Эта весть, словно пожар, молниеносно разлетелась по всей площади, а затем охватила и всю Радонию. И хотя государь, спохватившись, тут же отправил в уделы гонцов с вестью, что никакого распоряжения относительно зодчества не давал, в Рудянске, Слевске и Ротинце уже успели возвести несколько чёрных часовен во славу Зарога.

Ещё Великий князь Михаил Сутулый, правивший Великим княжеством сотни лет назад, как-то произнёс, услышав от приближённых об очередных поразительных кривотолках, бывших здесь в ходу: «Власть в Радонии проистекает из двух мест – Престольной палаты и Рыночной площади Радограда. Причём неизвестно, какой из двух потоков сильнее». И он был прав.

Сегодня, в морозный зимний день, как водится, площадь кипела жизнью. Но не торговля стала причиной столь многочисленного скопления галдящих, толкающихся и спорящих людей. Нет, сегодня их привлёк сюда, заставив бросить все домашние дела, глава стольного града – Тимофей Игоревич.

Облачённый в роскошную мохнатую шубу, он величественно возвышался над горожанами, стоя на помосте из больших дубовых бочек. Раскрасневшийся, он сдвинул высокую меховую шапку на затылок, подставляя взмокший лоб ветру. Держа в руках небольшую лопату, посадник ловко орудовал ею, насыпая что-то в тянущиеся к нему со всех сторон руки. Сотни, тысячи рук.

– Спокойно, спокойно! – добродушно покрикивал он. – Кто взял – отходите, не мешайте другим! Своё вам отдаю, не казённое, жаль рассыпать! – И, обернувшись к стоящему рядом тиуну, Прохору, добавил: – Давай другой мешок, этот закончился уже.

Люди стекались отовсюду нескончаемым потоком. Тимофей Игоревич, с искренней улыбкой и благословением на устах, каждому лично насыпал по четверти фунта муки – кому в ладонь, кому в снятую с головы шапку.

– Дай тебе Владыка, батюшка посадник, всего наилучшего! – кричали страждущие, преисполненные благодарностью. – Только ты о простом люде заботишься! Одному тебе у нас вера!

Некоторые, не в силах сдержать чувств, осмеливались приблизиться, подпрыгивали и в порыве признательности целовали его волосатую, крепкую ладонь. Тимофею Игоревичу были неприятны прикосновения черни, но он стойко терпел, не позволяя благодушной улыбке исчезнуть с лица ни на миг.

– Следующий мешок!

Прохор, сгорбившись, с трудом подтянул к хозяину новый тюк с мукой и длинным ножом разрезал сшивающие его нитки. Посадник, на мгновение отвлёкшись от демонстрации своей безмерной заботы о народе, заглянул внутрь – и, не сдержавшись, зло рявкнул:

– Пшеничная?

Благостное выражение мгновенно испарилось, взгляд боярина снова стал злым и колючим.

– Ты, тварь, какого лешего пшеничную притащил? Я тебе что говорил? Взять прогорклую, пропавшую ржаную, с пылью пополам смешать! А ты что приволок – хорошую? Смотри у меня! – пригрозил он пальцем побелевшему от страха управляющему. – Кнута отведаешь! А ну, быстро другой!

Отчитал слугу – и тут же вновь натянул улыбку, обернувшись к стоящим перед ним горожанам.

– Я же всегда за вас был! – ласково произнёс он. – Мне же нужда людская – как своя собственная!

Осада длилась уже три недели.

Зима выдалась суровой, и вместо оттепели, обычной для зимобора, Владыка наслал на Радонскую землю лютые морозы. Панкратий, следуя указаниям Роговолда, ежедневно проповедовал, что семиликий бог – на их стороне, а Владимир, или, как его с презрением называл священнослужитель, Изборовский князь, вскоре, поджав хвост, сбежит.

Однако среди простого люда множились слухи, что архиезист, по причине преклонного возраста, ошибается, и всемогущий Зарог на самом деле поддерживает совсем не тех, на кого он указывает своим украшенным каменьями перстом.

Голод, начавшийся ещё до окружения столицы, с ним только усилился. В городе уже не осталось никаких животных – ни собак, ни кошек. Оголодавшие и осмелевшие крысы стаями бегали по улицам, своим пронзительным писком внушая страх в сердца горожан. Ходили жуткие рассказы о том, как они поедали грудных младенцев в колыбелях и калечили немощных стариков своими острыми зубами.

Огромное число людей, истощив свои скудные запасы, не видели иного выхода, кроме как просить подаяния у тех, кто ещё хоть чем-то обладал. Многие из этих несчастных были настолько слабы, что не могли подняться с промёрзшей мостовой и умирали от холода в ночные часы. Утром их окаменевшие тела таинственным образом исчезали, и оставалось лишь с содроганием гадать – кто и с какой целью их забирал.

Снега так и не выпало, и единственным источником воды оставался Всеславов колодец. Но и его, при подготовке к осаде, удалось наполнить лишь наполовину.

Роговолд, готовясь к противостоянию с Владимиром, предусмотрительно оставил провизию для армии и городской стражи, и они, хоть и скромно, но питались. Однако простые радоградцы, предоставленные сами себе, наблюдали, как вояки ежедневно получают пусть скудный, но стабильный паёк, в то время как сами они с трудом передвигались от истощения и с каждым часом всё больше ненавидели вооружённых людей.

Матери круглые сутки дежурили у дверей дружинных изб, в которых размещалась стража, предлагая всё, что имели – даже своё тело и честь своих едва повзрослевших дочерей – в обмен на кусок хлеба или рыбьи кости, чтобы накормить младших детей.

Хитроумный Тимофей, трезво оценив положение, решил, что в сложившейся обстановке легко сможет завоевать симпатии населения. Он приказал достать из закромов испорченную муку, которую не ели даже слуги в его доме, и, смешав её с пылью, глиняной крошкой, толчёным мышиным помётом и древесной трухой, начал раздавать людям в обмен на безмерное уважение.

Горожане, полуживые от голода, не обращали внимания на качество смеси, которая могла не только не спасти их от смерти, но даже ускорить её.

Вскоре по Радограду, наряду с разговорами об удачливости Владимира, поползли слухи о доброте и щедрости Тимофея Игоревича – единственного, кто проявил заботу о простом люде. Потому-то посадник и старался: в поте лица, самолично, продолжал раздавать этот сомнительный серо-грязный порошок.

Снова и снова наполняя ладони и шапки, он не сразу заметил перед собой нечто необычное – человека в дорогом боярском кафтане. Подняв голову, Тимофей удивлённо округлил глаза. Перед ним стоял Остап Туманский – отец его жены, Ирины.

– Остапка! – воскликнул он, утирая пот рукавом. – Ты чего пришёл? Вина тут нет!

– Не за этим я, – хмуро ответил тот.

– А чего тебе? Тоже муки? Ты ж, вроде, не голодаешь?

– Разговор есть, Тимофей Игоревич, – стараясь перекричать царящий вокруг шум, громко прокричал боярин. – Срочный, тянуть нельзя!

– Потом! – отмахнулся посадник. – Занят я!

– Тимофей Игоревич! – взмолился Остап. – Я уж несколько недель пытаюсь поговорить, да ты всё занят да занят! Нельзя боле ждать, дело не терпит!

– Какие у тебя могут быть срочные дела? – язвительно осведомился глава столицы. – Деньги, что ли, на выпивку клянчить будешь?

Боярин, покраснев, обиженно поджал губы. Постоянные напоминания посадника о том, что Туманский обязан ему всем, что имеет, задевали остатки его гордости. Но, сдержавшись, он громко ответил:

– Не мне этот разговор нужен, а тебе!

Тимофей молча посмотрел на него и медленно передал совок Прохору.

– На сегодня раздача окончена! – сообщил он огорчённой толпе.

– Хозяин, – вмешался Прохор. – Осталось ещё два мешка, коли тебе недосуг – я сам могу раздать.

Посадник метнул на тиуна злой, пронзительный взгляд.

– Раздавать буду я! – отрезал он. – Всё – только из моих рук! Ясно тебе?

Управляющий испуганно закивал.

Спрыгнув с бочки, Тимофей в сопровождении Туманского направился к краю площади, туда, где его дожидались оставленные лошади.

– Не страшно тебе? Столько людей, а ты без охраны, – с интересом спросил Остап. – Люди озлоблены. Мало ли что на уме.

– Они меня любят, – самодовольно ответил посадник. – Посмотри: толпа славит моё имя. Старухи кланяются и целуют руки. Чего мне бояться? Это и есть – настоящая власть. Толпа! А не вся эта мишура, которую Роговолд рисует у себя в воображении, сидя в думских палатах. Кто владеет чёрным людом – тот владеет и городом, – и, тише, почти неслышно, добавил: – Настанет день, когда и он это поймёт.

– Послушай, Тимофей Игоревич… – начал было боярин.

– Не здесь, – перебил его глава столицы.

Пройдя через всю Рыночную площадь, они подошли к дверям одного из многочисленных кабаков, окружавших её. Не сбавляя шага, посадник пинком распахнул створки и ввалился внутрь.

– Мы не работаем! – воскликнул кабатчик, подскочив на месте. Он был пухлый, с редкими клочьями седых волос на почти лысой голове. – В кладовых пусто, мне нечего подавать!

– А ну пшёл вон! – рыкнул Первый наместник. – Или не видишь, кто перед тобой? Убирайся. Вернёшься через полчаса.

Хозяин заведения закивал и, не мешкая, быстро направился к выходу. Уже через мгновение он покинул помещение. Проводив его чёрными, похожими на угли глазами, Тимофей перевёл тяжёлый, внимательный взгляд на Остапа.

– Ну?

– Я был на заседании Думы, – тихо, почти шёпотом начал Туманский. – Роговолд собрал совет без тебя.

– И что? Что там было?

– Он посулил боярам твою голову после снятия осады. И пообещал назначить нового посадника Радограда.

Лицо Тимофея медленно налилось кровью. Глаза вспыхнули такой лютой ненавистью, что собеседник невольно отступил на шаг назад. Казалось, он вот-вот разнесёт кабак, не оставив здесь камня на камне. Но, несколько раз шумно выдохнув, посадник произнёс сквозь плотно сжатые зубы:

– Почему не сказал раньше?

– Да я же пытался, Тимофей Игоревич, да ты меня на порог не пускал!

– Конечно, ты же лыка не вяжешь, пьяный постоянно! Недоумок! – выругался глава города. – С таким важным делом мог бы быть и настойчивее! Неудивительно, что под твоим руководством род пришёл в упадок. Олух он и есть – олух!

Остап почувствовал, как его щеки вспыхнули. Он опустил взгляд, уставившись на грязный дощатый пол, не в силах смотреть на посадника. Тимофей же, не заметив нанесённой им обиды, погрузился в раздумья.

В пустом зале воцарилось гнетущее молчание, нарушаемое лишь приглушёнными криками, доносившимися с улицы.

– После осады, говоришь?.. – наконец, задумчиво пробормотал он. – Значит, пришло время завершить её. Только не так, как этого хочет Роговолд.

Поднявшись со стула, Тимофей, похожий на огромного, косматого медведя, вразвалку направился к выходу, не сказав ни единого слова на прощание. Однако у самой двери Остап окликнул его:

– Тимофей Игоревич!

– Чего ещё? – грубо осведомился тот, не оборачиваясь.

– Вчера я видел Ирину, – собравшись с духом, произнёс боярин. – Она была избита. Один глаз почти не открывался.

– Не твоё собачье дело, что я делаю со своей женой, – резко обернувшись, рявкнул Тимофей.

– Но она моя дочь!

– Вспомнил, что ты отец? – сдвинув кустистые брови, ядовито прошипел посадник. – Что ж ты забыл об этом, когда платил ею, как вещью, за место в совете? Запомни: теперь она – моя собственность! Захочу – побью. А если мне вздумается – и вовсе убью! А ты и пикнуть о ней не смей, падаль. Я тебя, Остапка, возвысил, но если будешь мне досаждать – сотру в порошок.

Оставив обескураженного боярина в полумраке пустого кабака, Тимофей с грохотом хлопнул дверью и вышел на улицу. Снаружи его уже ждал верный тиун, успевший к тому времени собрать мешки и подвести ко входу упряжку.

– Прохор, – сердито позвал посадник, завидев старика, – как твоя жена?

– Жена?.. – удивился такому участию управляющий.

– Да, жена. Ты возил её к какой-то знахарке или целительнице.

– Да, Тимофей Игоревич, – подтвердил тот. – К ворожее. Оксаной зовут.

– И как она? Помогла?

– Очень, Тимофей Игоревич! – закивал Прохор. – Ещё как помогла! Она своё дело знает, у моей-то всё тело было…

– Ты вот что, – перебил его хозяин, взбираясь в сани, запряжённые тройкой, – найди её, эту Оксану. И ко мне приведи. Работа для неё у меня есть.

Глава 6. Воин. Пленник. Человек

Ветер, вольно парящий над ледяной пустыней, в которую обратилась замёрзшая Радонь, яростно трепал матерчатые стены княжеского походного шатра. Внутри, не обращая внимания на его порывы, несколько человек, погружённых в раздумья, склонились над столом, в полумраке изучая карту окрестностей Радограда.

Владимир ощущал раздражение, которое с каждым днём становилось всё сильнее. Окружив остров цепью лагерей, он добился его полной блокады. Однако вскоре осада зашла в тупик. Его войска не могли предпринять никаких действий: ни штурмовать стены, ни даже попытаться пробиться к Бирюзовому пятаку. Роговолд распорядился поднять платформы, а воспользоваться узкой лестницей, на которой могли разместиться лишь двое дружинников в ряд, под непрерывным градом стрел со стен было невозможно.

После победы над войском Романа и венчания на княжество дружина Владимира была охвачена воодушевлением. Но с течением времени моральный подъём начал угасать. Бездеятельность разлагала воинов: в головы им лезли дурные мысли – то, от скуки, затеять драку в лагере, то отправиться ночью в близлежащую деревню за вином. Хотя большинство попыток отлучиться пресекалось, воины находили способы обойти запреты и князю всё чаще сообщали о столкновениях с крестьянами, случаях воровства и даже изнасилованиях женщин из близлежащих хуторов.

Князь был вынужден утроить дозоры, чтобы как-то занять людей. К тому же нарушителей порядка сурово наказывали, что тоже не способствовало укреплению боевого духа. Многие ратники считали, что в отсутствие сражений они вправе проводить время так, как пожелают. К удивлению Владимира, именно каменецкие ратники, влившиеся в его дружину, оказались оплотом порядка. Привыкшие к жёсткой дисциплине, они нередко одёргивали своих радонских товарищей.