Режиссёр смерти: Последний Дебют

– Да. И чего это вы смеётесь?

– Ты стал таким забавным!

– Нет! Не смейтесь, господин Лонеро! Я...

Но композитор ещё долго смеялся.

В гостинице Лебедина ужинала одна, медленно потягивала белое вино из бокала и кусочек за кусочком обгладывала баранью кость, смешивая её с горячим шоколадным маффином. Увидев зашедшего в столовую Стюарта, она тут же подлетела к нему, ласково взяла под руку и с усмешкой увела в свой уголок. Оставшийся в дверях Сэмюель с удивлением посмотрел на них.

– И снова здравствуй, малыш, – пролепетала хореограф.

– Что? Зачем вы?..

Она молчаливо усадила его на стул и, заметив мимолётный взгляд Эллы, лукаво подмигнула ей.

– А ты такой ведомый, даже не противишься! Неужели тебя так легко увести?

– Что? Нет...

– Ха-ха! – Лебедина опустилась на стул напротив. – Можешь меня не бояться, малыш, я тебя не обижу.

– Не называйте меня так.

– Малыш, я делаю, что хочу, и говорю, что хочу. Для меня ты ещё совсем ребёночек, а, значит, малыш. Малыш Стю... Это же ты нас подслушивал в «Беляше»?

Стюарт молчал, смотрел куда угодно, только не на вальяжную собеседницу. Ему было крайне неприятно находиться в обществе этой наглой женщины, но что-то странное удерживало его на месте, не давало уйти. Он искоса взглянул на Эллу и от раскалившихся добела нервов ему начало казаться, словно он только что бесконтактно ей изменил.

– Какой же ты милый и невинный мальчишка, – усмехнулась Лебедина, положив в рот кусочек мяса. Под столом носик её сапога прошёлся по его ноге, привлекая внимание скрипача. – Посмотри на меня, малыш. Вот так... Какой ты покорный! Мне нравится... Такой строгий, нелюдимый, хладнокровный, м-м... Но я-то вижу, что ты лишь пытаешься казаться таким. Твоя одежда всё о тебе говорит.

Стюарт хмуро смотрел в эти бездонные глаза и сжимал в кулаках подол рубашки.

– Любишь фиолетовый, да? Тебе подходит. Фиолетовый – цвет скрытности и меланхолии, также он говорит о твоей большой чувствительности. Только по одежде и цветовой палитре я могу прочесть тебя, как открытую книгу. В отличие от твоего прелестного музыкального компаньона, ты у меня, как на ладони.

– К чему вы это говорите?

– Надо же мне как-то начать диалог.

– А я вам зачем?

– Да так, поразвлечься. А ещё хочу подразнить твою спутницу и... поболтать с тобой. Заинтересовал ты меня.

– Чем?

– Своим... скажем так, любопытством. Оно тебя когда-нибудь погубит.

– Хватит говорить со мной загадками! Что вам надо?

– Ну тише, тише! Не нервничай, это тебе не к лицу.

– Так что вам надо?

– Развлечься. Одной ужинать скучно. Поговори со мной, малыш.

– О чём?

– К примеру, о господине Затейникове. Кажется, ты крайне им заинтересован.

– ...да. Вы что-то о нём знаете?

– Знаю. Что именно тебе нужно?

– Расскажите о нём. Кажется, вы тоже его в чём-то подозреваете.

– Ты ошибся. Для меня он – простой человек, как и все в этом зале. Кроме тебя, главный герой.

– Что?

– Не такой, как все, вечно что-то подозревающий и пытающийся найти ответы на вопросы, когда все вокруг ничего не понимают и понимать не хотят... Ты ведь считаешь себя главным героем?

– Нет.

– А я считаю тебя главным над этими пешками; ты словно король среди них, важный, главный, видящий то, что не видят другие... – она опустошила бокал. – Итак, что тебя интересует?

– ...а разберите Затейникова так, как вы разобрали меня. По цветам.

– Так и знала. Что ж, начну с лица, к одежде перейдём позже. Много лет назад Затейников славился своими красными кудрями, что могли означать либо опасность, либо радость, страсть и любовь (я же склоняюсь ко второму варианту, ибо именно после смерти близкого человека он поседел, а, значит, утратил способность любить и радоваться). Однако даже с белыми волосами он притягивает к себе очень много внимания, а белый, помимо невинности и чистоты, символизирует смерть, что в сочетании с красными глазами Затейников источает и смерть, и угрозу. Именно поэтому он кажется тебе странным и опасным человеком.

– И всё из-за волос и глаз?

– Да, цвета сильно влияют на наше восприятие. Я не назову господина Затейникова сумасшедшим, но и адекватным его назвать нельзя. Все мы в своём роде безумцы, и он не исключение.

Стюарт хмыкнул.

– А что насчёт одежды?

– Одежда... Его излюбленный оранжевый костюм во многом говорит об энергичности и эмоциональности. И, поскольку оранжевый считается цветом осени, он также может ассоциироваться с меланхолией и даже смертью. Жёлтая рубашка может говорить и о солнце, и о безумии, увядании, а синий галстук – о печали или умиротворении. Итак, получается, что тема смерти неустанно следует за ним по пятам. Даже его трость с черепом говорит об этом.

– То есть он опасен?

– Считай, как хочешь, для меня же господин Затейников обычен и, на удивление, непримечателен.

– Хм... А вы знаете что-нибудь про инцидент со смертью его друга?

– Если ты так жаждешь утолить свой голод, я расскажу. Но что ты дашь взамен?

– Что пожелаете.

Усмешка слетела с тонких губ.

– Осторожнее разбрасывайся такими фразочками, малыш. Так уж и быть, ничего не возьму с тебя, просто потому что ты меня развлекаешь. А инцидент... Когда господин Затейников ещё работал у Гальгенов, он потерял лучшего друга, кажется, актёра. Фамилии не назову, ибо я сама без понятия, кем был этот человек, но эта смерть повлекла за собой ещё несколько ужаснейших случаев. Всё это в совокупности сильно подкосило и господина Фридриха Гальгена, что до сих пор заведует театром, и господина Затейникова. С тех пор наш режиссёр очень подавлен. Хотя он может казаться весёлым и беспечным, на деле он до сих пор несёт траур по лучшему другу. Кажется, они были очень близки.

– Хм... – Стюарт придержал паузу. – Вы что-то сказали про господина Лонеро. Что с ним не так?

– М-м... Я не до конца могу его понять. Если ты чрезвычайно прост, то он похож на сложный паззл. Расскажешь мне о нём?

– А что о нём говорить?

– Вот какой он по твоему мнению?

– Он? Он очень наивный, добрый, всегда всех поддерживает, дарит радость и тепло. Разве он сложен? Мне кажется, именно он совершенно прост.

– А мне кажется, внутри него сидит какое-то зло... Может, вся эта невинность – лишь маска, за которой скрывается нечто страшное?

Стюарт метнул взгляд в сторону весело болтавшего Сэмюеля, сидящего за столом с Петром и Табибом, и призадумался. Чтобы такой человек, как господин Лонеро, таил зло? Смешно!

– А что скажете про тех, кто его сейчас окружает?

– Про Петрушу и Табиба? М-м... Петруша, казалось бы, очень добрый и такой же открытый, как и ты, но на деле он немного сложен. На нём бирюзовый фрак, что ассоциируется с плавными волнами; также это цвет чистоты и невинности. Зелёные глаза символизируют мир и покой. Кажется, всё прямо-таки кричит о его спокойствии и уравновешенности, однако из его образа выбивается красный галстук, что говорит о вспыльчивости, а это идёт в противовес зелёному и бирюзовому. Возможно, он действительно вспыльчив.

– То есть вы считаете, что в нём тоже есть сгусток злобы?

– Возможно. А насчёт Табиба... Он очень пугливый человек.

– Он? Пугливый? – Стюарт не сдержал усмешки.

– Да. Хоть он и кажется хладнокровным, как подобает доктору, на деле он по-детски невинен и открыт, о чём говорит доминирующий розовый цвет в его одежде. А вот синий, в его случае, играет роль страха. Конечно, страх принято изображать серым, но синий в некоторых случаях перенимает эту роль. Да, бедный малыш очень пуглив, так что оберегайте его от лишнего стресса, ведь вы, кажется, хорошо поладили.

– Да, поладили. А что вы можете сказать о себе?

– Твоё любопытство поражает, малыш Стю... Во мне преобладает чёрный цвет, – она подпёрла щёку ладонью. – Скажи, я – загадочная женщина? Я ведь кажусь тебе странной и непонятной, да? Не переживай, я к этому привыкла. Мы с моим дорогим Адамом весьма запоминающиеся личности, чем мы очень гордимся. Про нас, обычно, не забывают... Ты ведь меня запомнишь, правда?

– Наверное.

– Хорошо, запомни меня, – она доела маффин. – Итак, если у тебя есть ещё вопросы, можешь смело задать их.

– Зачем вы мне всё это рассказали?

– Просто так. Мой Адам уехал, мне стало скучно. А ты интересный, ибо ты у нас главный герой сей пьесы. Вернее, это ты так считаешь.

– Да не считаю я себя главным героем! И вообще, со слов господина Лонеро, все мы – главные герои своих жизней, так что прошу вас прекратить так меня называть.

– Ну какой же ты прелестный, малыш! Итак, на этом всё? Ты меня больше не держишь?

– Вообще-то, это вы меня держите, а не я вас.

– Я тебя уже отпустила. А ты меня отпустил?

– Да.

– Тогда всего хорошего тебе, малыш.

Она чмокнула свои два пальца и прижала их к его лбу. Стюарт нахмурился и вытер тыльной стороной ладони место бесконтактного поцелуя.

– Не делайте так.

– Хочу и буду.

Лебедина усмехнулась и удалилась прочь.

III

Окаолла и Черисская

Кайдерск, 1043 год

24 января, Вторник

Гостиница «ТарТар»: комната Стюарта Уика

Время 19:41

Элла села на расправленную постель. Собравшись с мыслями, она на коротком вздохе выпалила:

– Я всё рассказала Марьям.

Стюарт замер, вперив в неё встревоженный, ожидающий взгляд, и поставил чайник на стол.

Она тут же поспешила успокоить его:

– Всё хорошо, не тревожься раньше времени. Сначала Марьям, конечно, сильно изумилась, так как беспокоится за меня, немного возмущалась на тему того, что ты – темнокожий (о вашей первой не самой приятной встрече она уже не помнит), но потом всё же обрадовалась, что я, наконец, нашла себе спутника жизни.

– А она не удивлена, что всё произошло так быстро?

– Конечно, она была не то, что удивлена, скорее шокирована, но ничего на этот счёт не сказала. Она верит, что я никогда не ошибаюсь в своих выборах, а в тебе я более чем уверена, потому что люблю тебя всем сердцем.

Он замолк, оставил чашки на столе, встал перед ней на одно колено и взял её ладонь в свои холодные.

– Стю, ты чего?.. Ты не рад чему-то?

– ...как же сильно я тебя люблю! – прошептал он и прижал её ладонь к своим дрожащим губам, покрывая их короткими поцелуями, в каждый из которых вливал всю свою душу. Чувства мутили разум, дурманили, и, казалось, сердце вот-вот разорвётся на части, если не выплеснуть эмоции наружу.

– Я тебя тоже очень люблю, но что за внезапная любвеобильность?

– Я и сам не знаю. Голова стучит, нет, в голове... стук... Чёрт, я просто... – он судорожно вздохнул и внезапно повалил её на постель, нависнув сверху. – ...люблю тебя.

Бледные щёки вспыхнули алым пламенем. Элла удивилась этому порыву, но не оробела, не оттолкнула, а с кошачьей ухмылкой обняла за шею и втянула его в долгий поцелуй, вложив в него все свои пылкие чувства и прерываясь лишь на то, чтобы наполнить лёгкие недостающим воздухом. Его дрожащие пальцы сжимали подол её ночного платья, боялись отпустить, – вдруг исчезнет?

На мгновенье прервавшись, он прошептал:

– Пожалуйста, не уходи... я боюсь, что это сон...

– Не бойся, ничего не бойся... Это явь, не сон. Я рядом.

– И я... всегда.

Жадные, ненасытные поцелуи. Сбитое опаляющее дыхание. Блестящие приоткрытые глаза. Искры. Головокружение.

Некогда холодные ладони, потеплев, скользнули по мягкому бедру и поднялись к талии. Тёмные щёки приятно жгло и кололо. Дикое пламя бушевало в отяжелевшей груди, опьяняющая страсть игралась со струнами разума, и невыносимый жар добирался по сосудам до всех его членов. Прервав очередной поцелуй, он прильнул губами к лилейной шее и едва сдерживал себя от укусов. Конечно, сдержаться не удалось, и зубы под тихое рычание оставили неглубокий, но розоватый кружевной след на коже.

Элла не бездействовала: руки её судорожно стягивали с него рубашку, блуждали по крепкому телу, начиная с плеч и заканчивая будто стальным прессом. С губ срывались тихие стоны. Мысли плавились.

– Я так тебя люблю, Стюарт... – шёпот обжёг его шею. – Ты не представляешь, как сильно я тебя люблю...

Вместо ответа – укус и осторожный, будто виноватый поцелуй.

Они поменялись местами: теперь Элла нависала над ним. Распустив длинные волосы, она стянула с себя платье, оставшись в тёмном нижнем белье, и игриво ухмыльнулась, ощущая на себе прожигающий взгляд. Стыд, смущение, робость – всё кануло в лету. Остались лишь жажда и желание.

Когда последние одежды полетели на пол, Элла плавно повела бёдрами, устраиваясь поудобнее, и провела кончиками пальцев от его ключиц вниз по груди, чувствуя, как часто бьётся сердце под разгорячённой кожей. В полутьме её глаза сияли самым настоящим золотом.

– Ты дрожишь, – прошептала она. – Мой смелый Стю... а дрожишь.

– Я не... это не от страха, – выдохнул он, и его руки, осмелев, легли ей на талию. Пальцы, помнившие только гриф скрипки, сейчас познавали иную музыку: жаркую, живую... – Это от того, что ты слишком...

Он не договорил, – Элла утянула его в поцелуй. Её волосы упали занавесом, скрыв их от всего мира, и в этом шатре из тёмных прядей существовали только они.

– Разрешаю, – выдохнула она ему в губы, когда он инстинктивно подался бёдрами навстречу. Её рука под затуманенным взором аметистового глаза скользнула вниз, по животу к дорожке коротких тёмных волос. Стюарт не мог произнести ни слова, лишь рвано выдохнул, когда тонкие пальцы бережно коснулись его, и зажмурился. Разум сыпался на осколки.

– Смотри на меня, Стю, – ласково приказала Элла. – Не закрывай глаза.

Приподняв бёдра и дразняще медленно опустившись на него, она вздрогнула, – тихий стон обжёг его щёку.

– Чёрт, Элла... – рыкнул он, сжав её бёдра.

Элла улыбнулась той самой кошачьей улыбкой, которая всякий раз сводила его с ума, и ускорилась. Тёплая ладонь легла ему на грудь, прямо на сердце, и он почувствовал, как каждый удар отзывается в её пальцах.

– Дыши, Стю, дыши... Это ведь у тебя впервые, да?

Он не ответил, притянул её к себе и перевернул – резко, неловко, как это часто бывает у тех, кто учится страсти не по учебникам, а с чистого листа, и теперь сам навис над ней. Всё, чему он когда-то учился – контроль, ритм, дыхание – разбилось вдребезги. Его движения были сбивчивыми, резкими и неумелыми, но в этой неловкости было невероятно много искренности. Он кусал губы, стараясь сдержать стоны, вздрагивал от каждого её прикосновения и смотрел так, словно хотел выжечь в памяти каждую чёрточку: изгиб бровей, янтарь глаз, тонкую полосу губ.

Элла провела пальцами по тёмному лбу, убирая чёлку с его глаз, и прошептала:

– Ты прекрасен, Стю. Ты даже не представляешь, насколько...

Он не ответил, только ускорился, и на этот раз неловкость отступила, уступая место дикой, звериной грации; тело двигалось само, будто подчиняясь барабанному ритму. Элла выгнулась под ним, впиваясь ногтями в его спину, и её едва сдерживаемые стоны стали для него лучшей из произведений, когда-либо им созданных. Что-то внизу живота сжималось в тугой узел.

– Элла, я...

Он не договорил, ибо слова захлебнулись в хрипе, когда узел внутри разорвался с ослепительной вспышкой.

...

Громкий стук сердец сливался с часовым тиком. Разгорячённые тела жались друг к другу: Стюарт, закрыв глаза, считал удары, Элла перебирала его спутанные волосы и наматывала чёрные локоны на пальцы.

– Ты чудесен... – она одарила его подбородок коротким поцелуем и встретилась с ним взглядом. – Я тебя люблю.

– Я сильнее.

– Эй!

– А вот, – он усмехнулся.

Тишина обволокла их.

– Знаешь... Марьям теперь очень ревнует меня к тебе, – прошептала Элла. – Я пытаюсь уделять вам двоим одинаковое количество внимания, однако вы требуете ещё и ещё...

– Извини, если тебя это напрягает.

– Нет-нет, я, напротив, рада проводить с вами всё своё время! Вы – самые дорогие для меня люди и без вас мне ужасно одиноко. В последнее время даже засыпать в полной тишине не могу, так как ощущаю себя будто в гробу, поэтому завожу на ночь музыкальную шкатулку и сразу вспоминаю то тебя, то Марьям.

– Вот как... А ты, случаем, не слышишь странное скрежетание или какие-нибудь механические звуки?

– Нет, не слышу.

– Странно... Неужели я один это слышу?

– Может, тебе мерещится? От нервов, – она огладила его по щеке и, потянувшись, поцеловала в скулу. – Эх, когда же твоя головушка перестанет так много думать?..

– Кажется, никогда, – встретившись взглядами с возлюбленной, он поджал губы и спросил: – Споёшь мне колыбельную? Хочу слышать твоё пение не только на сцене.

Элла вскинула бровями.

– Ох, если желаешь...

– Желаю.

Солистка убрала волосы за спину, присела на кровати, чутка поразмыслила и тихо запела, поглаживая его ладонь пальцами:

Крепко спи и помни, что ты не один,

И во сне увидишь танец балерин,

Что на сцене кружат и поют тебе:

«Сладко спи и помни о своей мечте».

Крепко спи и знай, что ты не один,

Пусть нас окружат бедствия лавин.

Я с тобою буду рядом навсегда,

Даже если нас разлучит проклятая гроза...

Стюарт блаженно сомкнул веки и, с улыбкой нежась под ласками возлюбленной, хотел задремать, однако их прервал настойчивый стук в дверь. Вздрогнув, Элла замолкла.

– Чёрт... – раздражённо прошипел он, наспех оделся и хмуро выглянул за дверь. – Кто?

– Стюарт! – воскликнул Сэмюель в окружении Петра и Табиба. – Пошли с нами гулять!

– Гулять? Вы время видели?

– Да, сейчас только восемь. К ужину как раз вернёмся, – сказал Пётр, заложив за ухо сигарету. – Ну так что, ты с нами? Или уже пообещал своей дорогой Элле прогулку?

– ...у меня ведь нет выбора?

– Не-а, – ухмыльнулся Табиб. – Друзей на груди не меняют.

– Ладно, подождите меня на улице.

Уик закрыл дверь и с досадой вернулся к возлюбленной.

– Зовут гулять? – поинтересовалась Элла.

– Да. Так не хочется никуда идти...

– Лучше развейся перед сном. Думаю, это пойдёт тебе на пользу. А я пойду к Марьям; наверное, она ещё не спит.

– Эх, Элла... – он уткнулся ей в плечо. – Если бы ты знала, как сильно я тебя люблю...

Солистка, улыбнувшись, оделась, горячо поцеловала возлюбленного и вышла из комнаты. Скрипач поправил костюм, накинул пальто, расчесал растрёпанные волосы, завязал их в неаккуратный (что было для него непривычно) хвост и вышел к друзьям. Табиб и Пётр о чём-то рьяно спорили, а бедный Сэмюель, думая, что они ругаются, пытался их утихомирить и «помирить».

– О, Стю! – обрадовался он.

– Что это с тобой? Выглядишь не прилизанно, – поинтересовался Радов.

– Ничего, – отмахнулся Уик.

– От тебя пахнет женским парфюмом, – хмыкнул Такута.

– Tu as eu une pause romantique avec Ella?..9[9]

– Тц!

– Что он сказал? – спросил Лонеро.

– Ничего, – смутился Стюарт. – Лучше скажите, куда пойдём и зачем.

– Да мы просто хотим по центру погулять! Ну, идём!

Композитор схватил скрипача за руку и уверенно зашагал вперёд. Доктор и солист шли следом, продолжая спор о чём-то... не шибко важном.

Как и договаривались, друзья вернулись в гостиницу к девяти, отужинали и поднялись наверх, однако Сэмюель, задержанный охранниками и Ахероной, с ними не пошёл. Троица расположилась на диванах третьего этажа, где за коридорным столом играли в карты косившаяся в их сторону Марьям Черисская и Элла Окаолла. По пути Пётр и Табиб возобновили спор, однако уже на иную тематику, а Стюарт погрузился в раздумья.

– Слушай, раз уж ты весь из себя такой красавец, – сказал Такута Радову, – тогда попробуй понравиться девушке, что сидит с возлюбленной Стюарта.

– Охмурить блондинку? Пф-ф! Легко!

Скрипач вздрогнул, разорвав цепи возрастающей тревоги, и при упоминании Эллы посмотрел на друзей. Солист поднялся, поправив лацканы клетчатого фрака, подплыл к подругам и присел рядом с Черисской.

– Ба! Дамы, в карты играете?

– Да, – сухо отрезала Марьям, скривив брови.

– Могу ли я присоединиться к столь прелестными леди?

– Нет.

Марьям отодвинулась от Петра и, заметив прибежавших с лестницы Сэмюеля Лонеро и Ванзета Сидиропуло, ласково обратилась к ним, смягчив голос:

– Сэм, Ванзи, не хотите сыграть с нами в карты?

– Хотим! – композитор взял смущённого драматурга под руку и присел за стол.

Когда колоду перетасовали, все взяли карты в руки и влились в игру, пока Радов приходил в себя после столь резкого отказа. Никогда женщины ему не отказывали, тем более в таких пустяках, как настольные игры! Поняв, что он позорно проиграл, он вернулся на диван и недовольно скрестил руки на груди.

– Не вышло? – усмехнулся доктор.

– Не смейся! Я могу охмурить кого угодно в два счёта, но не всегда моя джентльменская аура работает.

– Несчастный джентльмен ты наш.

– Даже господин Лонеро может влюбить в себя любую даму, – кольнул Стюарт, получив в ответ недовольный возглас, и вновь погрузился в раздумья. Ему всё ещё было тревожно из-за шума механизма, который постоянно оглаживал его слух, и из-за здания. Сама гостиница изнутри была небольшой, но к чему это эпатажное готическое сооружение? Неужели гостиница на деле такая большая? Тогда почему они видят лишь её малую часть? А что находится на этажах выше, если они вообще есть?..

– Вторая победа! – самодовольно расплылась в ухмылке Марьям. Сэм и Ванзет сосредоточенно продолжили игру. – Не удивлюсь, если вы оба в очередной раз проиграете! Мужчины, что с вас взять!

Все мужчины на этаже многозначительно промолчали, а Элла что-то прошептала подруге на ухо.

– Да ладно, Эл, это же просто мужчины! Женщины всегда управляли ими, как верными псами! И даже в патриархальное время именно женщины правили мужчинами если не на улице, так дома, так что мои слова правдивы!

– А она – ярая мужененавистница! Не удивлён, что у меня ничего не вышло, – шепнул на ухо Табибу Пётр.

– Так ты хвастал, что любыхженщин охмуришь.

– Но не мужененавистниц же!

Позже Такута и Радов заняли курилку, закончившие очередную игру Сидиропуло, Лонеро и Окаолла отправились на нижние этажи за чаем, а Марьям, сверкая холодными чароитовыми глазами, подошла к поднявшемуся с дивана Стюарту.

– Эй, ты! – окликнула она скрипача. – Да, ты! Идём, я хочу с тобой поговорить!

С этими словами она распахнула дверь своей комнаты и указала внутрь пальцем.

– ...что? – нахмурился Уик.

– Ты глухой или тупой? Идём, говорю!

Она грубо вцепилась ему в руку и силой затащила в комнату, где припечатала к стенке.

– Слушай, Стурд!

– Я Стюарт.

– Не перебивай! Мне без разницы, как тебя зовут, тупая псина! Раз уж ты решил охмурить мою лучшую подругу, я обязана тебя предупредить: не смей обижать Эллу, иначе будешь иметь дело со мной! Понял?!

– Да, я всё понимаю...

– Нет, ты ни черта не понимаешь! Если хоть пальцем тронешь её или не дай Бог она из-за тебя прольёт хоть одну слезинку, я тебе все рёбра и зубы пересчитаю! И не смотри на то, что я такая миниатюрная и аккуратная; если я разозлюсь, я тебе такое шоу с фейерверками устрою, что ты пожалеешь о том, что вообще родился на этот свет! Понял?!

– Понял-понял...

– Нет, не понял! На колени, псина, на колени! Поклянись, что никогда не посмеешь обидеть Эллу!

– Что?

– На колени, живо!!

– Ты сумасшедшая? Я не собираюсь потакать твоим извращённым желаниям!

– Ах ты!.. Псина тупая! Непослушная тупая псина! – она топнула ногой, как недовольный ребёнок. – Ты... ты – раб, тупое безмозглое... существо! Вот, кто ты! Ты обязан слушаться меня, иначе!..

– Что ты от меня хочешь?! – не удержавшись, рявкнул скрипач.

– Поклянись мне в том, что всегда будешь верен Элле!

Хмурый Стюарт пристально посмотрел ей прямо в глаза и прошептал:

– Я всегда буду верен Элле, пока смерть не разлучит нас.

– И даже смерть не должна вас разлучать!

– И даже смерть не разлучит нас. Никогда. Ты довольна?

– Не до конца, но... да, вполне довольна! – она высокомерно задрала голову. – Всё, свободен! Убирайся отсюда!

Она выпихнула его из своего номера и хлопнула дверью. Скрипач тихо цыкнул и прожёг закрытую дверь гневным взором.

Вернувшаяся на этаж солистка удивлённо посмотрела на помрачневшего возлюбленного:

– Что-то случилось?

– Да так... Всего лишь твоя подруга.

– Ох, Марьям... Надеюсь, она тебя не ударила, а то она может, уж поверь.

– Нет, всё в порядке. Извини, конечно, она твоя подруга, но я бы не позволил ей размахиваться кулаками направо и налево, тем более со мной.

Позже вернувшись в свою комнату, Стюарт добавил в записную книжку заметку: