1. Режиссёр смерти: Последний Дебют

Он оценивающе прошёлся по высокой скуластой женщине с чёрными, как глубокая ночь, прилизанными волосами, собранными в густой хвост мелкими кудрями, высоким лбом, украшенным изумрудной тикой, мутными обсидиановыми глазами, подчёркнутые тёмными тенями, вздёрнутым вытянутым носом, тонкими губами и длинной шеей с круглой изумрудной подвеской. Внешне она походила на грациозного и статного лебедя, не хватало лишь размашистых крыльев за её спиной. Тонкую фигуру её подчёркивало бархатистое чёрное платье с рукавами фонарями, ноги – сапоги с высокими зелёными каблуками. На рейле висело её малахитовое пальто с охристым мехом на вороте, рукавах и подоле.

Лебедина Грацозина

Хореограф

34 года

Невеста Адама Баридоля.

Властная женщина.

Невероятно начитана. Предпочитает иностранную литературу, в частности триллеры и детективы.

Часто кокетничает с другими мужчинами. Похоже, забывает про своего жениха, либо таким образом дразнит его.

Любит: чёрный цвет, дорогие вещи, украшения, различную еду, красное вино и сладости.

Дочь лесника. Переехала в Даменсток в юношестве.

Невероятно верующая. Считает, что ходит под защитой Бога.

Заботливо относится к своим подопечным, ласково зовя их «котятками» или «крошками», однако очень требовательна и строга.

Напротив Лебедины сидел её возлюбленный – Адам Баридоль, чем-то вечно взволнованный человек с широкой улыбкой, прорезающей тонкие губы, странными хромдиопсидовыми глазами (правый зрачок был намного больше левого), моноклем, густыми широкими бровями и объёмными персиковыми завитками до плеч, обрамляющих его потное розовое лицо. На нём висел тёмно-зелёный пиджак с маленькими лацканами и длинными рукавами-фонарями, белую рубашку с маленьким золотистым жабо на изумрудной броши, кильт с жёлтым широким поясом и коричневые туфли. Над пальто невесты висел его большой белый берет с тремя круглыми изумрудами.

Адам Баридоль

Художник-мультипликатор

32 года

Жених Лебедины Грацозиной.

Сильно потливый.

Тихий, неразговорчивый, в отличие от Лебедины. Выглядит нервным.

Очень сильно любит возлюбленную и слушается её, словно ручная собачка. Когда соглашается с ней, робко кивает.

Живёт в другой гостинице, так как в «ТарТаре» ему не нашлось места.

Приехал как моральная поддержка для Лебедины. Скоро покинет Кайдерск и вернётся в Даменсток.

– Стю, что ты делаешь?

– Изучаю наших коллег.

– Но... зачем ты лезешь в их свидание? Ты же их подслушиваешь, да?

– Да, потому что они говорят не о чём-то романтическом, а о Затейникове! Они, как и я, считают, что что-то здесь не так!

– Но что может быть не так?

– Да всё! – воскликнул Стюарт, когда ему принесли его заказ. Официант испуганно вздрогнул и поспешил уйти под хмурым взором аметистового глаза. – Нет, господин Лонеро, мне вообще не нравится наша авантюра.

– Какая авантюра?

– Вся эта поездка. Мне всё вокруг кажется подозрительным, странным и... неправильным. Всё, всё здесь неправильно и...

– Но как же Элла? С ней тоже что-то не так?

– Да, то есть, нет! Н-не упоминайте Эллу...

– Эх, Стю, мне кажется, ты слишком нервный. Ну всё же хорошо! Расслабься и лучше думай о работе, иначе сойдёшь с ума от постоянного напряжения. Может, тебе стоит пропить курс успокоительных? У Табиба, вроде, они должны быть...

– Нет, не надо! – он проткнул торт вилкой и нахмурился, когда по тарелке лужей крови разлился бордовый крем. Кровь, как розы, острые, красные... – Господин Лонеро, разве вас не смущает Затейников?

– Нет, ни капельки. Да, может, он немного странный, но это из-за обстоятельств. У него же умер лучший друг, потом умер любимый дядя и после этого он стал немного... нервным. В остальном он в порядке: добрый, отзывчивый, поддерживающий. Никогда не кричит, спокойно всё объясняет.

– Нет, он... – Стюарт прорычал, поджал губы и сжал вилку. – Нет, вы не правы! Здесь явно что-то не так и я обязан узнать, что! Затейников мне не нравится, свита его – тоже! И я вовсе не сумасшедший, как вы с Табибом думаете! Послушайте Грацозину с Баридолем и... я!..

Он порывисто встал на ноги и хотел добавить что-то ещё, как вдруг его схватили за жабо и влажно поцеловали в щёку. Лебедина с усмешкой посмотрела на изумлённого Стюарта.

– А подслушивать нехорошо, малыш, – горячо прошептала она, обняла улыбающегося жениха за руку и ушла, оставив скрипача гореть со стыда и смущения.

Сэмюель посмеялся:

– Ха-ха, ты тоже попался! Госпожа Грацозина очень любит целоваться.

– Фу, – Стюарт потёр место поцелуя и нахмурился. – Бедный Баридоль...

– Ну-у, не думаю, что это очень плохо. Она же в щёку целует, а не в губы. Или ты так говоришь, потому что только Элла может тебя целовать?

– Да. Чего это вы смеётесь?

– Ты такой забавный и милый стал, Стю!

– Нет! Не смейтесь, господин Лонеро! Я...

Но композитор ещё долго смеялся.

В гостинице Лебедина Грацозина ужинала одна, медленно потягивала белое вино из бокала и кусочек за кусочком обгладывала баранью кость, смешивая её с горячим шоколадным маффином. Увидев зашедшего в столовую Стюарта, она тут же подлетела к нему, ласково взяла под руку и с усмешкой насильно увела в свой уголок. Сэмюель с удивлением посмотрел на них, остановившись в дверях.

– И снова здравствуй, малыш, – пролепетала хореограф.

– Что? Зачем вы?..

Она не ответила, усадила его на стул и, заметив мимолётный взгляд Эллы, лукаво подмигнула ей.

– А ты такой ведомый, даже не сопротивляешься! Неужели тебя так легко увести?

– Что? Нет...

– Ха-ха! – Лебедина опустилась на стул напротив. – Можешь меня не бояться, малыш, я тебя не обижу.

– Не называйте меня так...

– Малыш, я делаю, что хочу, и говорю, что хочу. Для меня ты ещё совсем ребёночек, а, значит, малыш. Малыш Стю... Это же ты нас подслушивал в «Беляше»?

Стюарт молчал, смотрел куда угодно, только не на вальяжную собеседницу. Ему было крайне неприятно находиться в обществе этой наглой, властной женщины, но что-то странное удерживало его на месте, не давало уйти. Он искоса взглянул на Эллу и от раскалившихся добела нервов ему начало казаться, словно он только что бесконтактно ей изменил.

– Какой же ты милый и невинный мальчишка, – усмехнулась Лебедина, положив в рот кусочек мяса. Под столом носик её сапога прошёлся по его туфле, привлекая внимание скрипача. – Посмотри на меня, малыш. Вот так... Какой ты покорный, мне нравится. Такой строгий, нелюдимый, хладнокровный, м-м... Но я-то вижу, что ты лишь пытаешься казаться таким. Твоя одежда всё о тебе говорит.

Стюарт хмуро смотрел в эти бездонные, мутные глаза и сжимал в кулаках подол своей рубашки.

– Любишь фиолетовый, да? Тебе подходит. Фиолетовый – цвет скрытности и меланхолии, также он говорит о твоей большой чувствительности. Только по одежде и цветовой палитре я могу прочесть тебя, как открытую книгу. В отличие от твоего прелестного музыкального компаньона, ты у меня, как на ладони.

– К чему вы это говорите?

– Надо же мне как-то начать диалог.

– А я вам зачем?

– Да так, поразвлечься. А ещё хочу подразнить твою спутницу и... поболтать с тобой. Заинтересовал ты меня.

– Чем?

– Своим... м-м... любопытством, скажем так. Оно тебя когда-нибудь погубит.

– Хватит говорить со мной загадками! Что вам надо?

– Ну тише, тише! Не нервничай, это тебе не к лицу.

– Так что вам надо?

– Развлечься. Одной ужинать скучно. Поговори со мной, малыш.

– О чём?

– К примеру, о господине Затейникове. Кажется, ты крайне им заинтересован.

– ...да, заинтересован. Вы что-то знаете о нём?

– Знаю. Что именно тебе нужно?

– Расскажите о нём. Кажется, вы тоже его в чём-то подозреваете.

– Ты ошибся. Для меня он – простой человек, как и все в этом зале. Кроме тебя, главный герой.

– Чего?..

– Не такой, как все, вечно что-то подозревающий и пытающийся найти ответы на свои вопросы, когда все вокруг ничего не понимают и понимать не хотят... Ты ведь считаешь себя главным героем?

– Нет.

– А я считаю тебя главным над этими пешками; ты словно король среди них, важный, главный, видящий то, что не видят другие... – последний глоток вина. – Итак, что тебя интересует?

В холодной груди вспыхнул огонёк любопытства, – Стюарт задумался.

– ...а разберите Затейникова так, как вы разобрали меня. По цветам.

– Так и знала. Что ж, начну с лица, к одежде перейдём потом. Много лет назад Затейников славился своими красными кудрями, что могли означать либо опасность, либо радость, страсть и любовь (я же склоняюсь ко второму варианту, ибо именно после смерти близкого человека он поседел, а, значит, утратил способность любить и радоваться). Однако даже с белыми волосами он притягивает к себе очень много внимания, а белый, помимо невинности и чистоты, символизирует смерть, а в сочетании с красными глазами Затейников источает и смерть, и угрозу. Именно поэтому он кажется тебе странным и опасным человеком.

– И всё из-за волос и глаз?

– Да, цвета сильно влияют на наше восприятие. Я не назову господина Затейникова сумасшедшим, но и адекватным его назвать нельзя. Все мы в своём роде безумцы, и он не исключение.

Стюарт хмыкнул.

– А что насчёт одежды?

– Одежда... Его излюбленный оранжевый костюм во многом говорит об энергичности и эмоциональности. И, поскольку оранжевый считается цветом осени, он также может ассоциироваться с меланхолией и даже смертью. Жёлтая рубашка может говорить и о солнце, о безумии, увядании, а синий галстук – о печали или умиротворении. Итак, получается, что тема смерти неустанно следует за господином Затейниковым по пятам. Даже его трость с черепом говорит об этом.

– То есть он опасен?

– Считай, как хочешь, для меня же господин Затейников обычен и, на удивление, непримечателен.

– Хм... А вы знаете что-нибудь про инцидент со смертью его друга?

– Если ты так жаждешь утолить свой голод, я расскажу. Но что ты дашь взамен?

– Что хотите.

Усмешка слетела с тонких губ.

– Осторожнее разбрасывайся такими фразочками, малыш. Так уж и быть, ничего не возьму взамен, просто потому что ты меня развлекаешь. А инцидент... Когда господин Затейников ещё работал у Гальгенов, он потерял лучшего друга, кажется, актёра. Фамилии не назову, ибо я сама без понятия, кем был этот человек, но эта смерть повлекла за собой ещё несколько ужаснейших случаев. Всё это в совокупности сильно подкосило и господина Фридриха Гальгена, что до сих пор заведует театром, и господина Затейникова. С тех пор наш режиссёр очень подавлен. Хотя он может казаться весёлым и беспечным, на деле он до сих пор несёт траур по лучшему другу. Кажется, они были очень близки.

– Ясно... – Стюарт придержал паузу. – Вы что-то сказали про моего компаньона.

– Да, про малютку Сэмюеля.

– А что с ним не так?

– М-м... Я не до конца могу его понять. Если ты чрезвычайно прост, то он похож на сложный паззл. Расскажешь мне о нём?

– А что о нём говорить?

– Вот какой он по твоему мнению?

– Он? Ну, он очень наивный, добрый, всегда всех поддерживает, дарит радость и тепло. Любит обниматься. Разве он сложен? Мне кажется, именно он совершенно прост.

– А мне кажется, внутри него сидит какое-то зло... Может, вся эта невинность – лишь маска, за которой скрывается что-то страшное?

Стюарт метнул взгляд в сторону весело болтавшего Сэмюеля, сидящего за столом с Петром и Табибом, и призадумался. Чтобы такой человек, как господин Лонеро, таил зло? Смешно!

– А что скажете про тех, кто его сейчас окружает?

– Про Петрушу и Табиба? М-м... Петруша, казалось бы, очень добрый и такой же открытый, как и ты, но на деле он немного сложен. На нём бирюзовый фрак, что ассоциируется с плавными волнами; также это цвет чистоты и невинности. Зелёные глаза символизируют мир и покой. Кажется, всё прямо-таки кричит о его спокойствии и уравновешенности, однако из его образа выбивается красный галстук, что говорит о вспыльчивости, а это идёт в противовес зелёному и бирюзовому. Возможно, он действительно вспыльчив.

– То есть вы считаете, что в нём тоже есть сгусток злобы?

– Возможно. А насчёт Табиба... Он очень пугливый человек.

– Он? Пугливый?

– Да, чрезмерно. Хоть он и кажется хладнокровным и спокойным, как подобает доктору, на деле он по-детски невинен и открыт, о чём говорит доминирующий розовый цвет в его одежде. А вот синий, в его случае, играет роль страха. Конечно, страх принято изображать серым, но синий в некоторых случаях перенимает эту роль. Да, бедный малыш очень пуглив, так что оберегайте его от лишнего стресса, ведь вы, кажется, хорошо поладили.

– Да, поладили. А что вы можете сказать о себе?

– В плане?

– В плане цветов и характера.

– Твоё любопытство поражает, малыш Стю... Во мне преобладает чёрный цвет, – она подпёрла щёку ладонью. – Скажи, я – загадочная женщина? Я ведь кажусь тебе странной и непонятной, да? Не переживай, я к этому привыкла. Мы с моим дорогим Адамом весьма запоминающиеся личности, чем мы очень гордимся. Про нас, обычно, не забывают... Ты ведь меня запомнишь, правда?

– Да, запомню.

– Хорошо, запомни меня, – она доела маффин. – Итак, если у тебя есть ещё вопросы, можешь смело задать их.

– Зачем вы мне всё это рассказали?

– Просто так. Мой Адам уехал, мне стало скучно. А ты смешной и интересный малыш, ибо ты у нас главный герой сей пьесы. Вернее, как ты считаешь.

– Да не считаю я себя главным героем! И вообще, со слов господина Лонеро, все мы – главные герои своих жизней, так что прошу вас прекратить так меня называть.

– Ну какой же ты прелестный, малыш! Итак, на этом всё? Ты меня больше не держишь?

– Вообще-то, это вы меня держите, а не я вас.

– Я тебя уже отпустила. А ты меня отпустил?

– Да.

– Тогда всего хорошего тебе, малыш.

Она чмокнула свои два пальца и прижала их к его лбу. Стюарт нахмурился и вытер тыльной стороной ладони место бесконтактного поцелуя.

– Не делайте так.

– Хочу и буду, – Лебедина усмехнулась и удалилась прочь.

III

Окаолла и Черисская

Кайдерск, 1043 год

24 января, Вторник

Гостиница «ТарТар»: комната Стюарта Уика

Время 19:41

Элла села на расправленную постель. Собравшись с мыслями, она на коротком вздохе выпалила:

– Я всё рассказала Марьям.

Стюарт замер, вперив в неё встревоженный, ожидающий взгляд, и поставил чайник на стол. Она тут же поспешила успокоить его:

– Всё хорошо, не тревожься раньше времени. Сначала Марьям, конечно, сильно изумилась, так как беспокоится за меня, немного повозмущалась на тему того, что ты – темнокожий (о вашей первой не самой приятной встрече она уже не помнит), но потом всё же обрадовалась, что я, наконец, нашла себе спутника жизни.

– А она не удивлена, что всё произошло так быстро?

– Конечно, она была не то, что удивлена, скорее шокирована, но ничего на этот счёт не сказала. Она верит, что я никогда не ошибаюсь в своих выборах, а в тебе я более чем уверена, потому что люблю тебя всем сердцем.

Он замолк, оставил чашки на столе, встал перед ней на одно колено и взял её ладонь в свои холодные.

– Стю, ты чего?.. Ты не рад чему-то?

– ...как же сильно я тебя люблю! – прошептал он и прижал её ладонь к своим дрожащим губам, покрывая их короткими поцелуями, в каждый из которых вливал всю свою душу. Чувства мутили разум, дурманили, и, казалось, сердце вот-вот разорвётся на части, если не выплеснуть эмоции наружу.

– Я тебя тоже очень люблю, но что за внезапная любвеобильность?

– Я и сам не знаю. Голова стучит, нет, в голове... стук... Чёрт, я просто... – он судорожно вздохнул и внезапно повалил её на постель, нависнув сверху. – ...люблю тебя.

Бледные щёки вспыхнули алым пламенем. Элла удивилась этому порыву, но не оробела, не оттолкнула, а с кошачьей ухмылкой обняла за шею и втянула его в долгий поцелуй, вложив в него все свои пылкие чувства и прерываясь лишь на то, чтобы наполнить лёгкие недостающим воздухом. Его дрожащие пальцы сжимали подол её ночного платья, боялись отпустить, – вдруг исчезнет?

На мгновенье прервавшись, он прошептал:

– Пожалуйста, не уходи... я боюсь, что это сон...

– Не бойся, ничего не бойся... Это явь, не сон. Я рядом.

– И я... всегда.

Жадные, ненасытные поцелуи. Сбитое опаляющее дыхание. Блестящие приоткрытые глаза. Искры. Головокружение.

Некогда холодные ладони, потеплев, скользнули по мягкому бедру и поднялись к талии. Тёмные щёки приятно жгло и кололо. Дикое пламя бушевало в отяжелевшей груди, опьяняющая страсть игралась со струнами разума, и невыносимый жар добирался по сосудам до всех его членов. Прервав очередной поцелуй, он прильнул губами к лилейной шее и едва сдерживал себя от укусов. Конечно, сдержаться не удалось, и зубы под тихое рычание оставили неглубокий, но розоватый кружевной след на коже.

Элла не бездействовала: руки её судорожно стягивали с него рубашку, блуждали по крепкому телу, начиная с плеч и заканчивая будто стальным прессом. С губ срывались тихие стоны. Мысли плавились.

– Я так тебя люблю, Стюарт... – шёпот обжёг его шею. – Ты не представляешь, как сильно я тебя люблю...

Вместо ответа – укус и осторожный, будто виноватый поцелуй.

Они поменялись местами: теперь Элла нависала над ним. Распустив длинные волосы, она стянула с себя платье, оставшись в тёмном нижнем белье, и игриво ухмыльнулась, ощущая на себе прожигающий взгляд. Стыд, смущение, робость – всё кануло в лету. Остались лишь жажда и желание.

Когда последние одежды полетели на пол, Элла плавно повела бёдрами, устраиваясь поудобнее, и провела кончиками пальцев от его ключиц вниз по груди, чувствуя, как часто бьётся сердце под разгорячённой кожей. В полутьме её глаза сияли самым настоящим золотом.

– Ты дрожишь, – прошептала она. – Мой смелый Стю... а дрожишь.

– Я не... это не от страха, – выдохнул он, и его руки, осмелев, легли ей на талию. Пальцы, помнившие только гриф скрипки, сейчас познавали иную музыку: жаркую, живую... – Это от того, что ты слишком...

Он не договорил, – Элла утянула его в поцелуй. Её волосы упали занавесом, скрыв их от всего мира, и в этом шатре из тёмных прядей существовали только они.

– Разрешаю, – выдохнула она ему в губы, когда он инстинктивно подался бёдрами навстречу. Её рука под затуманенным взором аметистового глаза скользнула вниз, по животу к дорожке коротких тёмных волос. Стюарт не мог произнести ни слова, лишь рвано выдохнул, когда тонкие пальцы бережно коснулись его, и зажмурился. Разум сыпался на осколки.

– Смотри на меня, Стю, – ласково приказала Элла. – Не закрывай глаза.

Приподняв бёдра и дразняще медленно опустившись на него, она вздрогнула, – тихий стон обжёг его щёку.

– Чёрт, Элла... – рыкнул он, сжав её бёдра.

Элла улыбнулась той самой кошачьей улыбкой, которая всякий раз сводила его с ума, и ускорилась. Тёплая ладонь легла ему на грудь, прямо на сердце, и он почувствовал, как каждый удар отзывается в её пальцах.

– Дыши, Стю, дыши... Это ведь у тебя впервые, да?

Он не ответил, притянул её к себе и перевернул – резко, неловко, как это часто бывает у тех, кто учится страсти не по учебникам, а с чистого листа, и теперь сам навис над ней. Всё, чему он когда-то учился – контроль, ритм, дыхание – разбилось вдребезги. Его движения были сбивчивыми, резкими и неумелыми, но в этой неловкости было невероятно много искренности. Он кусал губы, стараясь сдержать стоны, вздрагивал от каждого её прикосновения и смотрел так, словно хотел выжечь в памяти каждую чёрточку: изгиб бровей, янтарь глаз, тонкую полосу губ.

Элла провела пальцами по тёмному лбу, убирая чёлку с его глаз, и прошептала:

– Ты прекрасен, Стю. Ты даже не представляешь, насколько...

Он не ответил, только ускорился, и на этот раз неловкость отступила, уступая место дикой, звериной грации; тело двигалось само, будто подчиняясь барабанному ритму. Элла выгнулась под ним, впиваясь ногтями в его спину, и её едва сдерживаемые стоны стали для него лучшей из произведений, когда-либо им созданных. Что-то внизу живота сжималось в тугой узел.

– Элла, я...

Он не договорил, ибо слова захлебнулись в хрипе, когда узел внутри разорвался с ослепительной вспышкой.

...

Громкий стук сердец сливался с часовым тиком. Разгорячённые тела жались друг к другу: Стюарт, закрыв глаза, считал удары, Элла перебирала его спутанные волосы и наматывала чёрные локоны на пальцы.

– Ты чудесен, Стю... – она одарила его подбородок коротким поцелуем и встретилась с ним взглядом. – Я тебя люблю.

– Я сильнее.

– Эй!

– А вот, – он усмехнулся.

Тишина обволокла их.

– Знаешь... Марьям теперь очень ревнует меня к тебе, – прошептала Элла. – Я пытаюсь уделять вам двоим одинаковое количество внимания, однако вы требуете ещё и ещё...

– Извини, если тебя это напрягает.

– Нет-нет, я, напротив, рада проводить с вами всё своё время! Вы – самые дорогие люди для меня и без вас мне ужасно одиноко. В последнее время даже засыпать в полной тишине не могу, так как ощущаю себя будто в гробу, поэтому завожу на ночь музыкальную шкатулку и сразу вспоминаю то тебя, то Марьям.

– Вот как... А ты, случаем, не слышишь по ночам странное скрежетание или какие-нибудь механические звуки?

– Нет, не слышу.

– Странно... Неужели я один слышу этот металлический лязг?

– Может, тебе это мерещится от нервов? – она огладила его по щеке и, потянувшись, поцеловала в скулу. – Эх, когда же твоя головушка перестанет так много думать?..

– Кажется, никогда.

– ...споёшь мне колыбельную?

Элла вскинула бровями:

– Колыбельную?

– Да. Хочу слышать твоё пение не только на сцене.

– Ох, если ты желаешь...

– Желаю.

Солистка присела на кровати, чутка поразмыслила и тихо запела, поглаживая его ладонь пальцами:

Крепко спи и помни, что ты не один,

И во сне увидишь танец балерин,

Что на сцене кружат и поют тебе:

«Крепко спи и помни о своей мечте».

Крепко спи и знай, что ты не один,

Пусть нас окружают бедствия лавин.

Я с тобою буду рядом навсегда,

Даже если нас разлучит проклятая гроза...

Стюарт блаженно сомкнул веки и, с улыбкой нежась под ласками возлюбленной, хотел задремать, как вдруг их прервал настойчивый стук в дверь. Элла замолкла.

– Чёрт... – раздражённо прошипел он, наспех оделся и хмуро выглянул за дверь. – Кто?

– Стю! – воскликнул Сэмюель в окружении Петра и Табиба. – Стю, пошли с нами гулять!

– Гулять? Вы время видели?

– Да, только восемь. К ужину мы как раз вернёмся, – сказал Пётр, заложив за ухо сигарету. – Ну так что, ты с нами? Или уже пообещал своей дорогой Элле прогулку?

– У меня ведь нет выбора? – после паузы спросил Стюарт.

– Не-а, – ухмыльнулся Табиб. – Друзей на груди не меняют.

– ...подождите меня на улице.

Уик закрыл дверь и с досадой вернулся к возлюбленной.

– Тебя зовут гулять? – поинтересовалась Элла.

– Да. Так не хочется никуда идти...

– Лучше погуляй и развейся; думаю, это пойдёт тебе на пользу. А я пойду к Марьям; наверное, она ещё не спит.

– Эх, Элла... – он уткнулся ей в плечо. – Если бы ты знала, как сильно я тебя люблю...

Солистка улыбнулась, поднялась с кровати и, одевшись, горячо поцеловала любимого и вышла из комнаты. Скрипач поправил свой костюм, накинул пальто, расчесал растрёпанные волосы, завязал их в неаккуратный (что было для него непривычно) хвост и вышел к друзьям. Табиб и Пётр о чём-то рьяно спорили, а бедняжка Сэмюель, думая, что они ругаются, пытался их утихомирить и «помирить».

– О, Стю! – обрадовался Лонеро.

– М? Что это с тобой? Выглядишь помято и не прилизанно, – поинтересовался Радов.

– Ничего, – отмахнулся Уик.

– От тебя пахнет женским парфюмом, – хмыкнул Такута.

– Tu as eu une pause romantique avec Ella?..9[1]

– Тц!

– Что он сказал? – спросил Лонеро.

– Ничего, – смутился Стюарт. – Лучше скажите, куда пойдём и зачем мы пойдём.

– Да мы просто хотим по центру погулять и развеяться! Ну давайте, идём!

Композитор схватил скрипача за руку и уверенно зашагал вперёд; доктор и солист шли следом, продолжая спор о чём-то... не шибко важном.

Как и договаривались, друзья вернулись в гостиницу к девяти, отужинали и поднялись наверх, однако Сэмюель, задержанный болтливыми охранниками и Ахероной, не пошёл с ними. Троица расположилась на диванах третьего этажа, где за коридорным столом играли в карты косившаяся в их сторону Марьям Черисская и невозмутимая Элла Окаолла. По пути Пётр и Табиб возобновили спор, однако уже на иную тематику, а Стюарт погрузился в раздумья.