1. Режиссёр смерти: Последний Дебют

– Ахерона – наша чудесная регистраторша, к которой вы сможете обратиться с интересующими вас вопросами. А также вас будут охранять наши Цербеты: уже знакомый вам Ехид и его старший брат Сифон. Сейчас они вышли на перекур, но скоро вернутся, и тогда вы можете познакомиться с ними поближе. Но предупреждаю: будьте аккуратнее с Сифоном, так как он часто бывает... немножко не в себе.

После регистрации каждый получил по ключику с серебряным номерком. Все рассыпались по этажам: Табиб Такута отправился на второй этаж, Стюарт Уик, Элла Окаолла и Сэмюель Лонеро – на третий, Пётр Радов – на четвёртый.

Поднявшись на этаж, друзья-музыканты замерли в восхищении: безоконные лазуритовые стены с позолоченными узорами украшали оригиналы картин именитых художников, пол застилали крокоитовые ковры с ромбовидными узорами, с потолка свисали тёмные люстры. По углам стояли чёрные диванчики и стеклянные журнальные столики, а посередине коридора расположился длинный берёзовый стол.

– Как тут красиво! – восторженно воскликнул Сэмюель.

– Похоже, Затейникову действительно некуда девать свои богатства... – вскинул бровями Стюарт.

– Возможно! Ну, я пойду разберу вещи!

– Хорошо.

Приятели разошлись по комнатам.

Уик, стянув пальто, устало рухнул на кровать, пробормотал:

– Наконец-то, – и прошёлся взором по своему временному жилищу – светлой, достаточно просторной и уютной комнате. Большую двуспальную кровать с двух сторон окружили угловатый дубовый стол (на котором стояли красный проводной телефон, ажурная жёлтая лампа, чайник, широкая тарелка со столовыми приборами, а под столом – небольшой холодильник), тумбочка и вместительный шкаф. В углу напротив расположилось бордовое кресло с круглым столиком, у двери перед туалетом и душевой – дубовое трюмо. Единственное окно затемняла ткань снаружи, что показалось Стюарту странным.

– И снова вернулась эта беспричинная тревога... Ладно, пройдёт. В конце концов, всё не так уж плохо, как я представлял, – отмахнулся он и начал разбирать сумку.

Внезапно раздался траурный колокольный звон, за которым последовал задорный голос:

– Добр-рое утро, дорогие коллеги! На связи Добродей Затейников, ваш режиссёр и начальник. Поздравляю с приездом в наш славный театральный город! Надеюсь, ваша поездка прошла замечательно и мои старания не напрасны! Я хотел предупредить вас, что воочию мы увидимся завтра, когда Хайрон покажет вам путь к нашему Большому театру. А сегодня, прошу, отдыхайте и набирайтесь сил, поднимайте театральный дух и готовьтесь к работе! До завтра!

Стюарт удивлённо смотрел на потолок. Не такой голос он себе представлял... совсем не такой!

– Нехорошее, всё же, у меня предчувствие...

Мрачные думы его прервал стук, – пришла Элла.

– Можно? – спросила она, выглянув из-за щели.

– Да, конечно.

Солистка прикрыла за собой дверь и с позволения присела на край кровати.

– Как тебе гостиница? – поинтересовалась она.

– М-м... В целом неплохо, но что-то меня настораживает.

– Что именно?

– К примеру окна. Они зашторены, почему-то, снаружи...

– Может, чтобы никто в окна не заглядывал?

– Но это всё равно странно!

– По рассказам коллег, господин Затейников стал странным после того инцидента, так что... я не удивлена.

– М-да...

Стюарт со вздохом сел рядом, и Элла погладила его по волосам.

– Ты мне с самого начала поездки кажешься сильно встревоженным.

– Так и есть. Сам не понимаю, что именно меня смущает... помимо окон.

Кроткий, но полный нежности поцелуй обжёг его холодный лоб.

– Я понимаю твою тревогу, но давай не будем на ней концентрироваться. Сейчас нам лучше расслабиться и отдохнуть; завтра нас ждёт насыщенный день.

– Ты права, – он улыбнулся. – Спасибо, Элла. Рядом с тобой мне легче.

– Мой ты хороший, – она снова поцеловала его, но уже в висок и положила голову ему на плечо. – Я хотела кое-что тебе сказать...

– Что такое?

– Помнишь мою подругу? Марьям.

– Это ту, с которой у нас случилась небольшая перепалка в вагоне?

– Да, она.

– Помню, конечно. А что такое?

– В общем... Хотела предупредить, что Марьям не очень хорошо относится к темнокожим, как ты уже мог понять. Я ещё не говорила ей о тебе и наших отношениях. Боюсь представить, что будет, если она узнает... Поэтому давай пока недельку поосторожничаем на людях, хорошо? Так наши отношения будут более логичны, если мы постепенно их проявим. Позже я ей всё обязательно расскажу, хорошо?

– Хорошо, однако уже некоторые с поезда знают про нас.

– Ну и пусть знают, я лишь переживаю за Марьям. Поверь, она точно сидит в неведении.

– Понял. А почему она плохо относится к темнокожим?

– Видишь ли... В юности её долгое время домогался друг семьи – старый темнокожий мужчина. Когда домогательства грозили перерасти в преступление, она всё рассказала родителям и вместе с ними написала заявление в полицию. Тогда были долгие разбирательства, пока этот человек не уехал из страны. С тех пор она остерегается темнокожих и остерегает меня.

– Вот как... Печально. Но ты, надеюсь, не боишься меня?

– А чего бояться? Я тебя люблю, а не боюсь.

– И тебя не пугают наши спонтанные отношения?

– Нисколько. Я всегда верила в любовь с первого взгляда, потому счастлива, что со мной это произошло. Знаешь, я безнадёжный романтик, хоть и пыталась это отрицать. Прямо как ты.

– Я не романтик...

– Снова отрицаешь очевидное.

– М-м... Если честно, мне сначала показалось, что ты очень строгая и замкнутая.

– Все мне так говорят, но ошибаются. Я совсем не строгая, даже чересчур мягкая и ранимая, – она посмотрела ему прямо в глаза. – Скажи, Стю, а ты любил когда-нибудь до меня?

– Никогда. Я всегда твердил себе, что эти тёплые, нежные чувства мне чужды и я навеки останусь одиночкой, но... «Любовь выскочила перед нами, как выскакивает убийца, и поразила нас сразу обоих», да?

– Да.

Их горячие дыхания смешались. Стюарт с нежностью провёл холодной ладонью по её тёплой щеке и осторожно, с немого разрешения прильнул губами к её губам, отчего сердце затрепетало, а живот скрутило от приятного волнения. Элла обвила руками его шею и углубила поцелуй, закрыв глаза.

Спустя несколько мгновений их прервал постучавшийся в дверь Сэмюель. Нахмурившийся Стюарт нехотя отстранился и тяжело вздохнул, когда его громко позвали по имени.

– Я сейчас, – сказал он Эллеи вышелв коридор, быстро прикрыв за собой дверь.

– Стюарт, пошли завтракать! Там така-ая вкуснятина!

– М-м... Вы идите, я позже подойду. Я... я ещё не все вещи разложил.

– Хорошо!

Когда композитор убежал к лестнице, скрипач вернулся к поднявшейся с кровати возлюбленной и неловко почесал затылок.

– Наверное, Марьям в столовой меня заждалась. Не хочу её лишний раз тревожить, – сказала она. – Я... пойду, хорошо?

– Да, конечно, – с досадой кивнул он.

– Ты только не расстраивайся, вечером я постараюсь к тебе прийти и буду полностью в твоём распоряжении!

– Спасибо, Элла. Буду ждать... Кстати, я тоже иду в столовую.

– Тогда временно сделаем вид, словно мы не знакомы?

– Да.

Они обменялись короткими поцелуем и, держа дистанцию, друг за другом спустились на первый этаж, по которому разливалась брань хриплых голосов, резавших слух. Сильно похожий на брата усатый Сифон Цербет и темноволосый мужчина в каске рьяно спорили о чём-то глупом, пока регистраторша Ахерона и охранник Ехид наблюдали за ними, как за скучным фильмом. Влюблённые, решив не обращать на словесную дуэль внимание, зашли в столовую и, наполнив подносы едой, расстались: Элла подсела к подруге, а Стюарт поспешил к Сэмюелю, Петру и Табибу.

– Ба! Вот и наш романтик! – усмехнулся Радов.

– И как долго вы собираетесь надо мной измываться?

– Да ладно тебе, мы не со зла! – солист отпил кофе. – Ну что, как тебе гостиница?

– Неплохая.

– Согласен, но-о я бывал в гостиницах получше! Здесь интерьер странный, да и окон практически нет...

– Тоже мне, сравнил ляшку с пальцем. Это трёхзвёздочная гостиница, а ты нам про пятизвёздочные рассказывал, – сказал Такута.

– Откуда ты узнал, что она трёхзвёздочная?

– Ахерона сказала! – ответил солисту композитор. – Мы разговорились, и она мне всё-всё рассказала про «ТарТар»! А Табиб рядом сидел.

– О как... И что же она рассказала?

– Ну-у, к примеру то, что гостиница специально строилась для таких, как мы, приезжих рабочих, и что господин Затейников активно участвовал в её постройке! Говорят, это здание таит в себе множество секретов, но их раскрывать нельзя...

– Потому что любопытным могут нос оторвать, – закончил его фразу Табиб.

– Благо, я не curieux7[1], и мой нос останется цел.

– Ну-ну!

После завтрака приятели разбрелись по этажам.

Стюарт зашёл в комнату и, увидев Эллу, приятно удивился.

– Элла? Ты всё-таки пришла...

– Да. У Марьям болит голова, и она решила вздремнуть, потому теперь я здесь!

Они сели на кровать и долго молчали, с нежностью смотря друг на друга. Даже молчание было им приятно, ведь они – вместе, слушают сердцебиенный дуэт и, сплетая пальцы, чувствуют прикосновения друг друга.

– Ох, я вспомнил, что хотел спросить... – первым заговорил Стюарт, сведя брови к переносице. – Я хотел спросить...

– Да?

– А ты, случаем, не знаешь сюжет этого загадочного мюзикла?

– Хорошее слово: загадочный... А сюжет знаю, но лишь частями, да и то только зачин. Господин Затейников решил сохранить интригу даже для нас, потому напрямую ничего не скажет вплоть до первой репетиции.

– А в чём зачин, если не секрет?

– Насколько я поняла, это история о выживании группы людей в брошенной гостинице «Неделя». Это подобие закрытого детектива: среди этой группы затаился убийца, что каждую ночь выходит на охоту. Задача заключённых – отыскать убийцу и прервать вереницу преступлений. Я играю супругу известного музыканта, но что дальше предстоит по сюжету этой роли, не до конца понимаю. Завтрашний день должен раскрыть нам все карты.

– Да, надеюсь, раскроют... Забавно будет, если этот сюжет вдруг станет реальностью, учитывая, как меня настораживает эта гостиница!

– А ну-ка сплюнь! Не дай Бог случится!

– Тьфу-тьфу...

Стюарт сплюнул через левое плечо, пока Элла смеялась.

К ужину Стюарт пришёл раньше всех. Он не был голоден, потому поспешно выпил кружку кофе и вышел в фойе, где пересёкся со старшим Цербетом и Сэмюелем. Сифон театрально лил слёзы, громко сморкался, всхлипывал и рассказывал о своей непростой жизни: как над ним издевались в школе, как его чуть не убили в юношестве, как его бросила жена, когда он лежал в больнице с тяжёлой травмой головы, как он долгое время после этого находился в трауре и медленно травил себя алкоголем и проч. Композитор слушал его с неподдельной жалостью и утешающе поглаживал по спине.

– Когда-то нас было трое, трое братьев, трое Цербетов! – поднимал дрожащие ладони к потолку охранник. – Но после ужаснейшей автокатастрофы нас осталось двое! Двое! А ведь мы были как трёхглавый пёс: сильные, опасные, многоуважаемые!.. Без Аила мы не так сильны... Горе, о горе!..

Стюарт недоумённо застыл в дверях. Возле него зевал Ехид со скрещенными на груди руками. Завидев музыканта, он лениво сказал:

– Вы уж не пугайтесь моего брата. Он немного... того... – он прокрутил палец у виска. – Ну, чудаковатый! Мы с ним как палка на двух концах или типа того. Это он после травмы головы таким стал, громким, психованным и о-очень странным! Вот сейчас вы видите, как он лапшой наседает на уши бедному мальчику и неизвестно, когда остановится, да и остановится ли вообще? – тоже неизвестно.

– Думаю, этому мальчику действительно интересна жизнь вашего брата, так что вы не переживайте на этот счёт.

– А я и не переживаю! Пусть болтают, пусть! Брату забава на вечер нашлась, а то его обычно никто не слушает.

– Даже вы?

– Даже я.

Вернулся в комнату скрипач с острым желанием завести небольшой дневник, дабы освободить перегруженный мозг. Сев за стол, он вкратце описал события сегодняшнего дня, безуспешно попытался на бумаге сформулировать причины своей тревоги и после с ноющими висками лёг в постель.

– Завтра раскроются все карты... завтра.

II

Добродей Затейников

Кайдерск, 1043 год

13 января, Пятница

Гостиница «ТарТар»: фойе

Время 07:07

К семи часам столовая открылась, приглашая к себе проголодавшихся жителей гостиницы.

Набрав немного еды с фуршета, зевающий Стюарт подсел к бодрому Сэмюелю и принялся за скромную трапезу, искоса поглядывая в сторону Эллы и её подруги. Конечно, эти робкие взгляды не ускользнули от счастливого композитора.

– Всё смотришь на свою красавицу? – промурлыкал он.

– Что? Я... а разве это так заметно?

– Очень! Вы двое совсем не скрываетесь, и это мило! Я так рад, что ты наконец-то счастлив! – после небольшой паузы он поднял палец и сказал: – Кстати, я от Ахероны узнал немного о господине Затейникове. Хочешь послушать?

– Давайте.

– Знаешь, почему он так богат?

– М?

– Потому что несколько лет назад у него трагически погиб дядя и оставил ему большое наследство, в том числе особняк в Кайдерске.

– Даже целый особняк...

– Да! И вся свита живёт вместе с ним! А знаешь почему он седой?

– Он седой?

– Ну-у, я его ещё не видел въявь, но поговаривают, что после смерти близкого друга он поседел от горя.

– ...а какие волосы у него были раньше?

– Красные, вроде.

– Вам не кажется, что это домыслы сплетников?

– Ну, наша жизнь бывает так удивительна и странна, что я охотно верю в это! Если бы ты умер, я бы тоже поседел от горя.

– Вы и так светлый.

– Стал бы ещё белее! Так что не умирай рано, пожалуйста.

– Я и не собирался.

После завтрака приятели укутались в пальто и спустились в фойе, где перед пишущим что-то в блокноте Хайроном толпились их коллеги. Когда все собрались, проводник с блаженной улыбкой воскликнул:

– Доброе утро, дамы и господа! Как вам спалось? – получив несколько положительных ответов, он поднял руку, прося тишины. – Очень рад, что вы все довольны и бодры! Я передам это господину Затейникову; он будет счастлив. А сейчас кутайтесь в шубы, ведь на улице лютый мороз, а мы отправляемся к Большому театру! Все за мной!

Хайрон вместе с Ехидом Цербетом вывел всех по тоннелю на улицу.

У ворот прозябший охранник пожелал всем удачи и вприпрыжку вернулся на пост, а чичироне повёл коллег по редкой аллее к роскошному персиковому зданию с восьмью колоннами и мраморными статуями трёх рычащих львов на крыше – помпезный Большой Кайдерский театр. Обойдя театр, восхищённые коллеги зашли внутрь через служебную дверь и сдали верхнюю одежду в гардероб. Повторно пересчитав всех, Хайрон объявил, что господин Затейников немного опоздает, и около четверти часа развлекал восхищённую толпу рассказами о Большом театре.

Часовым боем раздались шаги, – с лестницы к ним сошёл невысокий мужчина в оранжевом костюме, жёлтой рубашке, синем галстуке (галстук был необычный: он соединял в себе классический галстук и галстук-бабочку) и коричневых туфлях с тёмным градиентом; в руке у него покачивалась трость с маленьким черепом на набалдашнике. Стюарт посмотрел на новое бледное лицо: кристаллически-белые кудри до плеч, светлые длинные ресницы, железный взгляд рубиновых глаз, вздёрнутый нос, овальное пенсне с оранжевыми стёклами и широкая улыбка, нет, хищный оскал. Что-то в груди его неприятно ёкнуло, сердце застыло в напряжении. Нехорошее предчувствие молотком ударило в голову, заскрипели колёса мыслей.

– Добр-рое утро, коллеги! – живо воскликнул мужчина. – Прошу меня простить за опоздание. Надеюсь, Хайрон развлёк вас рассказами о нашем театре, и вы не сильно скучали.

Толпа хором поприветствовала его.

Скрипач наклонился к уху композитора:

– Это Затейников? Не таким я его представлял...

– Я тоже, но он выглядит очень бодро и живо!

– Да, живо...

– Спасибо, Хайрон, можешь быть свободен, – махнув в сторону тростью, обратился режиссёр к подручному. Хайрон раскланялся и куда-то ушёл. – Итак, коллеги, наша первая репетиция пройдёт завтра, а сегодня я хотел бы провести вам небольшую экскурсию по нашей творческой обители и после устроить финальную читку, дабы убедиться, что вы подготовлены. Ита-ак, сейчас все готовы?

– Да! – воскликнул хор.

– Отличный настрой, коллеги! Тогда все за мной!

Затейников стал их новым чичироне и повёл всех за собой по этажам, делясь планом их работы и своей заразительной радостью. Сначала он показал им обшитые изумрудным бархатом ложи, затем обширные гримёрные и небольшой подземный репетиционный зал, а в конце привёл в просторный, сверкающий золотом зрительный зал с многочисленными рядами узорчатых малахитовых стульев. Многотонная люстра переливалась всеми существующими цветами у искусно расписного потолка, а перед сценой, сокрытой тяжёлым охристым занавесом, расположилась подвижная широкая оркестровая яма.

– Завтра мы репетируем здесь. Послезавтра этот зал будет занят, и мы отправимся под землю, хи-хи! – предупредил режиссёр и взглянул на карманные часики. – А теперь даю вам полтора часа на то, чтобы прийти в себя, и после приходите в малый зал на читку! Запомнили, где он?

Все кивнули.

– Отлично!

На том экскурсия кончилась.

Затейников отвёл в сторону несколько сотрудников, не относящихся к солистам: то был доктор Табиб Такута, композитор Сэмюель Лонеро (он мимолётно представил Стюарта Затейникову), фотограф Илона Штуарно, автор либретто Гюль Ворожейкин, хореограф Лебедина Грацозина и драматург Ванзет Сидиропуло, и обсудил с ними важные организационные вопросы.

– Выглядишь настороженно, – после разговора оставшись наедине со Стюартом, сказал Табиб.

– У меня нехорошее предчувствие и от этого живот крутит...

– Может, ты так сильно нервничаешь из-за нового места?

– Навряд ли. Ладно, не важно.

– Ещё как важно. Я бы тебе советовал развеяться и прогуляться по городу; поверь, он очень красивый.

– Я бы с радостью, но, боюсь, так я сильнее уйду в раздумья.

– А ты возьми с собой Сёму и Петра; уж эти болтуны тебя развеселят.

Они посмеялись и вернулись в зрительный зал.

Перед сценой стоял, опёршись о трость, Добродей и заворожённо смотрел на свою окровавленную ладонь.

– Что с вашей рукой? – нахмурился подошедший к нему Стюарт.

– Да так, порезался обо что-то!

– Царапина сильно кровит! Может, вам стоит обраб...

– Нет-нет, мне нравится! Ха-ха, знаете, Уик, я очень, очень люблю вид крови! Кровь мне чем-то напоминает розы: алые, острые, они завораживают своей красотой и больно жалят... Так и кровь. Так и кровь.

Под его немигающим взглядом скрипача сковал страх, словно перед ним стоял не человек, а страшный Бес или сам Сатана. «Тебе просто кажется», – заверил он самого себя и мотнул головой.

Затейников всё же вытер порезанную ладонь платком для очков и шумно усмехнулся:

– Прошу прощения за свою странность и чудаковатость. Хи-хи! – он закатил глаза и дрогнул плечами. – О-ох, знаете, все думают, что я не знаю, что обо мне говорят в народе... Но я всё знаю, ни один слух не обойдёт меня стороной! Но! я признаю свою странность! Это ли не главное, Уик?

– Э... наверное?

– А-ах... – он ласково посмеялся и повернулся к нему лицом. – Ну как? Вам нравится наш театр?

– Да-а, изумительное место. Не думал, что Большой театр Кайдерска настолько красивый.

– О, у нас все театры красивые! Если будет время, посетите несколько постановок, особенно советую постановки моего доброго коллеги Аёделя в Малом театре. Билеты, конечно, не дешёвые, но, уверяю, вам понравится! Да-а, понравится... – Затейников снова тихо рассмеялся и так же внезапно замолк. – О, кстати, Уик, вы ведь родом из Даменстока, верно?

– Да, а что?

– Ничего-ничего, просто интересно! Мы ведь совершенно с вами не знакомы, вот я и интересуюсь... Я ведь должен знать, с кем буду работать, сами понимаете. А с Лонеро вы знакомы или вас порекомендовали ему?

– Мы знакомы.

– О-о! Тогда не сомневаюсь в его выборе и очень надеюсь на нашу крепкую дружбу! – он протянул ему руку, и Стюарт осторожно пожал его широкую жилистую ладонь. – Вы на меня смотрите с таким диким страхом... Что-то не так?

– Нет, всё в порядке.

– Тогда покрепче сожмите руку! Во-от, другое дело. Стюарт Уик...

– Скажите, господин Затейников, зачем вы держите сюжет постановки в секрете? От господина Лонеро я узнал, что он, грубо говоря, вслепую писал музыку для вас.

– Я ярый интриган и обожаю делать сюрпризы, потому всё держу в се-кре-те! Ну и чтоб не сглазили!

– Вы суеверный?

– Да, очень! А вы, как вижу, нет. Серьёзный, хмурый красавец-аристократ с экзотической внешностью! Ох, вы мне нравитесь, Уик! Вам бы тоже в театрах выступать.

– Я не артистичен.

– Это да, вы скупы на эмоции. Но измениться никогда не поздно!

– Я не хочу меняться.

– Ваше дело, я просто говорю! Болтать люблю очень; думаю, вы заметили, – он сощурил глаза. – А расскажите-ка что-нибудь о себе, Уик.

– Что именно?

– Что хотите!

– Мне нечего о себе говорить.

– Значит, из вас информацию выуживать надо... Вот, к примеру, что вы прячете под повязкой?

– Глаз.

– Целый?

– Возможно.

– А родители у вас кто? Иммигранты?

– Нет.

– Любопытно... А имя вам почему дали такое?

– Не знаю.

– А я знаю! Стюарт означает «страж» или «управляющий». Думаю, ваша мать хотела вырастить из вас лидера, потому дала вам такое имя. Говорят, Стюарты хорошие стратеги и ужасно ответственные люди... И вы наделены всеми этими качествами, Уик, я это пр-рекрасно вижу!

– А к чему вы это всё говорите?

– Болтать люблю, очень болтать люблю! Но, вижу, вам не очень нравится моё общество.

Стюарт промолчал, и Добродей со смешком направился к выходу из зала.

– Надеюсь на нашу кр-репкую дружбу, Уик, – напоследок бросил он через плечо и ушёл, постукивая тростью.

***

Первая репетиция прошла более чем удачно: приезжие солисты ближе познакомились с местными солистами и объёмным ансамблем, музыканты передружились с Сэмюелем и Стюартом, а важные лица уже мыслили коллективным разумом и походили на сложный, но слаженный механизм. Драматург Сидиропуло вместе с режиссёром Затейниковым, художником-постановщиком, которым оказался Хайрон, хореографом Грацозиной и поэтом Ворожейкином контролировали ход действий, сидя в зале или бродя по сцене с актёрами. Фотограф Штуарно снимала весь процесс на камеру, бегая как маленькая собачка то по сцене, то по залу и ложам в поисках нужного ракурса и интересной композиции. Доктор Такута, чьей помощи особо не требовалось, сидел в первых рядах, решал судоку и безучастно наблюдал за всем.

Так продолжалось неделю.

Работа кипела с раннего утра до поздней ночи. Все, уставшие после насыщенных, но изматывающих репетиций, возвращались в гостиницу и после ужина продолжали заучивать тексты и репетировать. Многие вечера Стюарт проводил с неустанно репетирующей Эллой и помогал ей заучивать партии, а во время коротких перерывов играл для неё на скрипке. Любовь зажигала их души и отгоняла все тревоги прочь, потому вместе они были спокойны и удовлетворены.

А Сэмюель за эту неделю успел передружиться абсолютно с каждым в гостинице. Теперь его знали и любили все, о нём говорили, как о лучике света в тёмном царстве, и постоянно ласкали, как котёнка, ведь он так мил и невинен! Конечно, не обошлось без исключений, коей оказалась двадцативосьмилетний фотограф Илона Штуарно, получившая среди коллег прозвища «чихуахуа» и «общественная язва». Это была низенькая девушка с шоколадной кожей, двуцветными волосами (белая чёлка и длинный иссиня-чёрный хвост), вздёрнутым носиком и одним вечно сощуренным правым глазом (глаза её, кстати, были очень красивого насыщенного оранжевого цвета и походили на два мандарина). Одевалась она всегда в одно и то же: красный шарфик на тонкой шее, рыжая удлинённая рубашка с рукавами-фонарями и медальончиком в форме светящейся красной лампочки на груди, большие зелёные шаровары и чёрные ботинки на высокой платформе. И эта маленькая хулиганка при любой возможности обзывала Сэмюеля то «глупым блондинчиком», то «тупым оленем», то «наивным идиотом», пинала локтем в бок и всячески смеялась над ним. Сэмюеля это, конечно, расстраивало, но обижаться или отвечать на пакости он не собирался, хотя Стюарт с Петром уговаривали его прервать эти надоедливые издевательства грубым ответом.

– Разве ты не злишься на неё? – всё дивился солист.

– Я не умею злиться и никогда не умел, – рассеянно отвечал композитор. – Думаю, скоро я ей надоем, и она перестанет меня трогать. Надо просто подождать.