Режиссёр смерти: Последний Дебют

– Как тебе гостиница? – поинтересовалась она.

– В целом... неплохо, но что-то меня настораживает.

– Что именно?

– К примеру, окна: они зашторены снаружи...

– Может, чтобы никто не заглядывал?

– Но это всё равно странно!

– По рассказам коллег, господин Затейников стал странным после того инцидента, так что... я не удивлена.

– М-да... – Стюарт со вздохом сел рядом.

– Ты мне с самого начала поездки кажешься жутко встревоженным.

– Так и есть. Сам не понимаю, что именно меня смущает помимо окон.

Кроткий, но полный нежности поцелуй обжёг его холодный лоб.

– Я понимаю твою тревогу, но давай не будем на ней концентрироваться. Сейчас нам лучше отдохнуть; завтра нас ждёт насыщенный день.

– Ты права, – он слабо улыбнулся. – Спасибо, Элла. Рядом с тобой мне легче.

– Мой ты хороший, – она снова поцеловала его, но уже в висок и положила голову ему на плечо. – Я хотела кое-что тебе сказать...

– Что такое?

– Помнишь мою подругу?

– Это ту, с которой у нас случилась небольшая перепалка в вагоне?

– Да, она.

– Помню, конечно. А что такое?

– В общем... Хотела предупредить, что Марьям не очень хорошо относится к темнокожим. Я ещё не говорила ей о тебе и наших отношениях. Боюсь представить, что будет, если она узнает... Поэтому давай пока недельку будем осторожны на людях, хорошо? Так наши отношения будут более логичны, если мы постепенно их проявим. Позже я ей всё обязательно расскажу, хорошо?

– Хорошо, но некоторые уже знают про нас.

– Ну и пусть, я лишь переживаю за Марьям. Поверь, она точно сидит в неведении.

– Понял. А почему она плохо относится к темнокожим?

– Видишь ли... В юности её долгое время домогался друг семьи – старый темнокожий мужчина. Когда домогательства грозили перерасти в преступление, она рассказала обо всём родителям и написала заявление в полицию. Тогда были долгие разбирательства, пока этот человек не сбежал из страны. С тех пор она остерегается темнокожих и остерегает меня.

– Вот как... Ужасно. Но ты, надеюсь, не боишься меня?

– А чего бояться? Я тебя люблю, а не боюсь.

– И тебя не пугают наши спонтанные отношения?

– Нисколько! Я всегда верила в любовь с первого взгляда, потому счастлива, что со мной это произошло. Знаешь, я – безнадёжный романтик, хоть и пыталась это отрицать. Прямо как ты.

– Я не романтик...

– Снова отрицаешь очевидное.

– М-м... Если честно, мне сначала показалось, что ты очень строгая и замкнутая.

– Все мне так говорят, но ошибаются. Я совсем не строгая, даже чересчур мягкая и ранимая, – она придержала паузу, сверкая улыбкой. – Скажи, а ты любил кого-нибудь до меня?

– Никогда. Я всегда твердил себе, что эти нежные чувства мне чужды и я навеки останусь одиночкой, но... «Любовь выскочила перед нами, как выскакивает убийца, и поразила нас сразу обоих», да?

– Да.

Их горячие дыхания смешались. Стюарт с нежностью провёл холодной ладонью по её тёплой щеке и с немого разрешения прильнул губами к её губам. Сердце затрепетало, а живот скрутило от приятного волнения. Элла обвила руками его шею и углубила поцелуй, закрыв глаза.

Спустя несколько мгновений их прервал постучавшийся в дверь Сэмюель. Нахмурившийся Стюарт нехотя отстранился и тяжело вздохнул, когда его громко позвали по имени.

– Я сейчас, – сказал он Эллеи вышелв коридор, прикрыв за собой дверь.

– Стюарт, пошли завтракать! Там така-ая вкуснятина!

– Я позже подойду. Я... ещё не все вещи разложил.

– Хорошо!

Когда композитор убежал к лестнице, скрипач вернулся к поднявшейся с кровати возлюбленной.

– Наверное, Марьям в столовой меня заждалась. Не хочу её лишний раз тревожить, – сказала она. – Я... пойду, хорошо?

– Да, конечно, – с досадой кивнул он.

– Ты только не расстраивайся, вечером я постараюсь к тебе прийти и буду полностью в твоём распоряжении!

– Спасибо, Элла, буду ждать... Кстати, я тоже иду в столовую.

– Тогда временно сделаем вид, словно мы не знакомы?

– Да.

Они обменялись короткими поцелуем и, держа дистанцию, друг за другом спустились на первый этаж, по которому разливалась брань хриплых голосов, сильно резавших слух. Внешне похожий на брата усатый Сифон Цербет и темноволосый мужчина в каске рьяно спорили о чём-то, пока регистраторша Ахерона и охранник Ехид наблюдали за ними, как за скучным фильмом. Влюблённые, решив не обращать внимания на словесную дуэль, зашли в столовую и, наполнив подносы едой, расстались: Элла подсела к подруге, а Стюарт поспешил к Сэмюелю, Петру и Табибу.

– Ба! Вот и наш романтик! – усмехнулся Радов.

– И как долго вы собираетесь надо мной издеваться?

– Да ладно тебе, мы не со зла! – солист отпил кофе. – Ну что, как тебе гостиница?

– Неплохая.

– Согласен, но-о я бывал в гостиницах получше! Здесь интерьер странный, да и окон практически нет...

– Тоже мне, сравнил ляжку с пальцем. Это трёхзвёздочная гостиница, а ты нам про пятизвёздочные рассказывал, – сказал Такута.

– Откуда ты узнал, что она трёхзвёздочная?

– Ахерона сказала! – ответил солисту композитор. – Она мне всё-всё про «ТарТар» рассказала! А Табиб рядом сидел.

– О как... И что же она говорит?

– Ну-у, к примеру то, что гостиница специально строилась для таких, как мы, приезжих рабочих, и что господин Затейников активно участвовал в её постройке! Говорят, это здание таит в себе множество секретов, но их раскрывать нельзя...

– Потому что любопытным могут нос оторвать, – закончил его фразу Табиб.

– Благо, я не curieux7[7], и мой нос останется цел.

– Ну-ну!

После завтрака приятели разбрелись по этажам.

Стюарт зашёл в комнату и, увидев Эллу, приятно удивился.

– Ты всё-таки пришла...

– Да. У Марьям болит голова, и она решила вздремнуть, потому теперь я здесь.

Они сели на кровать и долго молчали, с нежностью смотря друг на друга. Даже молчание было им приятно, ведь они – вместе, слушают сердцебиенный дуэт и, сплетая пальцы, чувствуют прикосновения друг друга.

– Ох, я вспомнил, что хотел спросить... – первым заговорил Стюарт, сведя брови к переносице.

– Да?

– А ты, случаем, не знаешь сюжет этого загадочного мюзикла?

– Хорошее слово: загадочный... Сюжет знаю, но лишь частями, да и то только зачин. Господин Затейников решил сохранить интригу даже для нас, потому напрямую ничего не скажет вплоть до первой репетиции.

– А в чём зачин, если не секрет?

– Насколько я поняла, эта история о выживании группы людей в брошенной гостинице «Неделя». Что-то наподобие закрытого детектива. Среди этой группы затаился убийца, что каждую ночь выходит на охоту. Задача заключённых – отыскать его и прервать череду убийств. Я играю супругу известного музыканта, но что дальше предстоит по сюжету этой роли, не до конца понимаю. Завтрашний день должен раскрыть нам все карты.

– Надеюсь, раскроют... Забавно получится, если этот сюжет вдруг станет реальностью, учитывая, как меня настораживает эта гостиница.

– А ну-ка сплюнь! Не дай Бог случится!

Стюарт сплюнул через левое плечо, пока Элла смеялась.

К ужину Стюарт пришёл раньше всех. Он не был голоден, потому поспешно выпил чашку двойного ристретто и вышел в фойе, где пересёкся со старшим Цербетом и Сэмюелем. Сифон театрально лил слёзы, громко сморкался, всхлипывал и рассказывал о своей непростой жизни: как над ним издевались в школе, как его чуть не убили в юношестве, как его бросила жена, когда он лежал в больнице с тяжёлой травмой головы, как он долгое время после этого находился в трауре и медленно травил себя алкоголем и прочее. Композитор слушал его с неподдельной жалостью и утешающе поглаживал по спине.

– Когда-то нас было трое, трое братьев, трое Цербетов! – поднимал дрожащие ладони к потолку охранник. – Но после ужаснейшей автокатастрофы нас осталось двое! Двое! А ведь мы были как трёхглавый пёс: сильные, опасные, многоуважаемые!.. Без Аила мы не так сильны... Горе, о горе!..

Стюарт недоумённо застыл в дверях. Возле него зевал Ехид со скрещенными на груди руками, который, завидев музыканта, сказал:

– Вы уж не пугайтесь моего брата. Он немного... того... – и прокрутил палец у виска. – Ну, чудаковатый! Мы с ним как палка на двух концах или типа того. Это он после травмы головы таким стал. Вот сейчас вы видите, как он лапшой наседает на уши бедному мальчику и неизвестно когда остановится, да и остановится ли вообще? – тоже неизвестно.

– Думаю, этому мальчику действительно интересна жизнь вашего брата, так что вы не переживайте на этот счёт.

– А я и не переживаю! Пусть болтают, пусть! Брату забава на вечер нашлась, а то его обычно никто не слушает.

– Даже вы?

– Даже я.

Вернулся в комнату скрипач с острым желанием завести небольшой дневник, дабы освободить перегруженный мозг. Сев за стол, он вкратце описал события сегодняшнего дня, безуспешно попытался сформулировать причины своей тревоги и после с ноющими висками лёг в постель.

– Завтра раскроются все карты... завтра.

II

Добродей Затейников

Кайдерск, 1043 год

13 января, Пятница

Гостиница «ТарТар»: фойе

Время 07:07

К семи часам столовая открылась, приглашая к себе проголодавшихся жителей гостиницы.

Набрав немного еды с фуршета, Стюарт с зевком подсел к бодрому Сэмюелю и принялся за скромную трапезу, искоса поглядывая в сторону Эллы и её подруги. Конечно, эти робкие взгляды не ускользнули от композитора.

– Всё смотришь на свою красавицу? – промурлыкал он.

– Разве это так заметно?

– Очень! Вы двое совсем не скрываетесь, и это мило! Я так рад, что ты наконец-то счастлив! – после небольшой паузы он поднял палец и сказал: – Кстати, я от Ахероны узнал немного о господине Затейникове. Хочешь послушать?

– Давайте.

– Знаешь, почему он так богат?

– М?

–Несколько лет назад у него трагически погиб дядя и оставил ему большое наследство, в том числе особняк в Кайдерске.

– Ого, целый особняк...

– Да! И вся его свита живёт вместе с ним! А знаешь почему он седой?

– Он седой?

– Ну-у, я его ещё не видел въявь, но поговаривают, что после смерти близкого друга он поседел от горя.

– ...а какие волосы у него были раньше?

– Красные, вроде.

– Вам не кажется, что это – домыслы сплетников?

– Ну, наша жизнь так удивительна, что я охотно верю в это! Если бы ты умер, я бы тоже поседел от горя.

– Вы и так светлый.

– Стал бы ещё белее! Так что не умирай, пожалуйста.

– Я и не собирался.

После завтрака приятели укутались в пальто и спустились в фойе, где перед пишущим что-то в блокнот Хайроном толпились их коллеги.

Когда все собрались, проводник с блаженной улыбкой воскликнул:

– Доброе утро, дамы и господа! Как вам спалось? – получив несколько ответов, он поднял руку, прося тишины. – Очень рад, что вы все довольны и бодры! Я передам это господину Затейникову; он будет счастлив. А сейчас кутайтесь в шубы, ведь на улице лютый мороз, – мы отправляемся к Большому театру! Все за мной!

Хайрон вместе с Ехидом вывел всех по тоннелю на улицу.

У ворот прозябший охранник пожелал всем удачи и вприпрыжку вернулся на пост, а чичероне повёл коллег по редкой аллее к роскошному персиковому зданию с восьмью колоннами и мраморными статуями трёх рычащих львов на крыше – помпезный Большой Кайдерский театр. Обойдя театр, восхищённые коллеги зашли внутрь через служебную дверь и сдали верхнюю одежду в гардероб. Повторно пересчитав всех, Хайрон объявил, что господин Затейников немного опоздает, и около четверти часа развлекал восхищённую толпу рассказами о Большом театре.

Метрономом раздались шаги, – с лестницы к ним сошёл невысокий мужчина в оранжевом костюме, жёлтой рубашке, синем галстуке (галстук был необычный: он соединял в себе классический галстук и галстук-бабочку) и коричневых туфлях с тёмным градиентом; в руке у него покачивалась трость с маленьким черепом на набалдашнике. Стюарт посмотрел на новое бледное лицо: кристаллически-белые кудри до плеч, светлые длинные ресницы, железный взгляд рубиновых глаз, вздёрнутый нос, овальное пенсне с оранжевыми стёклами и широкая улыбка, нет, хищный оскал. Сердце застыло в напряжении. Заскрипели колёса мыслей.

– Добр-рое утро, коллеги! – живо воскликнул мужчина. – Прошу меня простить за опоздание. Надеюсь, Хайрон развлёк вас рассказами о нашем театре, и вы не сильно скучали.

Толпа хором поприветствовала его.

Скрипач наклонился к уху композитора:

– Это Затейников? Не таким я его представлял...

– Я тоже, но он выглядит очень бодро и живо!

– Да, живо...

– Спасибо, Хайрон, можешь быть свободен, – махнув в сторону тростью, обратился режиссёр к подручному. Хайрон раскланялся и ушёл. – Итак, коллеги, наша первая репетиция пройдёт завтра, а сегодня я хотел бы провести вам небольшую экскурсию по нашей творческой обители и после устроить финальную читку, дабы убедиться, что вы подготовлены. Все готовы?

– Да! – воскликнули все хором.

– Отличный настрой, коллеги! Тогда все за мной!

Затейников повёл всех за собой по этажам, делясь планом их работы и своим заразительным настроением. Сначала он показал им обшитые изумрудным бархатом ложи, затем – обширные гримёрные и небольшой подземный репетиционный зал, а в конце привёл в просторный, сверкающий золотом зрительный зал с многочисленными рядами узорчатых малахитовых стульев. Многотонная люстра переливалась всеми существующими цветами у искусно расписного потолка, а перед сценой, сокрытой тяжёлым охристым занавесом, расположилась подвижная широкая оркестровая яма.

– Завтра мы репетируем здесь. Послезавтра этот зал будет занят, и мы отправимся под землю, хи-хи! – предупредил режиссёр и взглянул на карманные часики. – А теперь даю вам полтора часа на то, чтобы прийти в себя, и после приходите в малый зал на читку! Запомнили, где он?

Все кивнули.

– Отлично! Тогда до встречи!

На том экскурсия кончилась.

Затейников отвёл в сторону несколько сотрудников, не относящихся к солистам: то был доктор Табиб Такута, композитор Сэмюель Лонеро (он мимолётно представил Стюарта Затейникову), фотограф Илона Штуарно, автор либретто Гюль Ворожейкин, хореограф Лебедина Грацозина и драматург Ванзет Сидиропуло, и обсудил с ними важные организационные вопросы.

– Выглядишь настороженно, – после разговора оставшись наедине со Стюартом, сказал Табиб.

– У меня нехорошее предчувствие...

– Может, ты нервничаешь из-за нового места?

– Навряд ли. Ладно, не важно.

– Ещё как важно. Я бы тебе советовал развеяться и прогуляться по городу; поверь, он очень красивый.

– Я бы с радостью, но, боюсь, я так сильнее уйду в раздумья.

– А ты возьми с собой Сёму и Петра; уж эти болтуны тебя развеселят!

Они посмеялись и вернулись в зрительный зал.

Перед сценой стоял, опёршись о трость, Добродей и заворожённо смотрел на свою окровавленную ладонь.

– Что с вашей рукой? – нахмурился подошедший к нему Стюарт.

– Да так, порезался обо что-то!

– Царапина сильно кровит! Может, вам стоит обраб...

– Нет-нет, мне нравится! Ха-ха, знаете, Уик, я очень, очень люблю вид крови! Кровь мне чем-то напоминает розы: алые, острые, они завораживают своей красотой и больно жалят... Так и кровь. Так и кровь.

Под его немигающим взглядом скрипача сковал страх, словно перед ним стоял не человек, а страшный Бес или сам Сатана. «Тебе просто кажется», – заверил он самого себя и мотнул головой.

Затейников всё же вытер порезанную ладонь платком от очков и шумно усмехнулся:

– Прошу прощения за свою чудаковатость. Хи-хи! – он закатил глаза и дрогнул плечами. – О-ох, знаете, все думают, что я не знаю, что обо мне говорят в народе... Но я всё знаю, ни один слух не обойдёт меня стороной! Но! я признаю свою странность! Это ли не главное, Уик?

– Э-э... наверное?

– А-ах... – он ласково посмеялся и повернулся к нему лицом. – Ну как? Вам нравится наш театр?

– Да. Не думал, что он настолько красивый.

– О, у нас все театры красивые! Если будет время, посетите несколько постановок, особенно советую постановки моего доброго коллеги Аёделя в Малом театре. Билеты, конечно, не дешёвые, но, уверяю, вам понравится! Да-а, понравится... – Затейников снова тихо рассмеялся и так же внезапно замолк. – Кстати, Уик, вы ведь родом из Даменстока, верно?

– Да, а что?

– Ничего-ничего, просто интересуюсь! Мы ведь совершенно с вами не знакомы, я должен знать, с кем буду работать, сами понимаете. А с Лонеро вы знакомы или?..

– Мы знакомы.

– О-о! Тогда не сомневаюсь в его выборе и очень надеюсь на нашу крепкую дружбу! – он протянул ему руку, и Стюарт осторожно пожал широкую жилистую ладонь. – Вы на меня смотрите с таким диким страхом... Что-то не так?

– Нет, всё в порядке.

– Тогда крепче сожмите руку! Во-от, другое дело. Уик...

– Скажите, господин Затейников, зачем вы держите сюжет мюзикла в секрете? От господина Лонеро я узнал, что он, грубо говоря, вслепую писал музыку для вас.

– Я ярый интриган и обожаю делать сюрпризы! Ну и чтоб не сглазили!

– Вы суеверный?

– Очень! А вы, как вижу, нет. Серьёзный, хмурый красавец-аристократ с экзотической внешностью! Ох, вы мне нравитесь, Уик! Вам бы тоже в театрах выступать.

– Я не артистичен.

– Это да, вы скупы на эмоции. Но измениться никогда не поздно!

– Я не хочу меняться.

– Ваше дело, я просто говорю! Болтать люблю очень; думаю, вы заметили, – он сощурил глаза. – А расскажите-ка что-нибудь о себе, Уик.

– Что именно?

– Что хотите!

– Мне нечего о себе говорить.

– Значит, из вас информацию выуживать надо... Вот, к примеру, что вы прячете под повязкой?

– Глаз.

– Целый?

– Возможно.

– А родители у вас кто? Иммигранты?

– Нет.

– Любопытно... А имя вам почему дали такое?

– Не знаю.

– А я знаю! Стюарт означает «страж» или «управляющий». Думаю, ваша мать хотела вырастить из вас лидера, потому дала вам такое имя. Говорят, Стюарты хорошие стратеги и ужасно ответственные люди... И вы наделены всеми этими качествами, Уик, я это пр-рекрасно вижу!

– А к чему вы это всё говорите?

– Болтать люблю, очень болтать люблю! Но, вижу, вам не очень нравится моё общество.

Стюарт промолчал, и Добродей со смешком направился к выходу из зала.

– Надеюсь на нашу кр-репкую дружбу, Уик, – напоследок бросил он через плечо и ушёл, постукивая тростью.

***

Первая репетиция прошла более чем удачно: приезжие солисты ближе познакомились с местными солистами и объёмным ансамблем, музыканты передружились с Сэмюелем и Стюартом, а важные лица уже мыслили коллективным разумом и походили на сложный, но слаженный механизм. Драматург Сидиропуло вместе с режиссёром Затейниковым, художником-постановщиком, коим оказался Хайрон, хореографом Грацозиной и поэтом Ворожейкиным контролировали ход действий, сидя в зале или бродя по сцене с актёрами. Фотограф Штуарно снимала весь процесс на фотоаппарат, бегая как маленькая собачка то по сцене, то по залу и ложам в поисках нужного ракурса и интересной композиции. Доктор Такута, чьей помощи не требовалось, сидел в первых рядах, решал судоку и безучастно наблюдал за всем.

Так продолжалось неделю.

Работа кипела с раннего утра до поздней ночи. Все, уставшие после насыщенных, но изматывающих репетиций, возвращались в гостиницу и после ужина продолжали заучивать тексты и репетировать. Многие вечера Стюарт проводил с неустанно репетирующей Эллой и помогал ей заучивать партии, а во время коротких перерывов играл для неё на скрипке. Любовь зажигала их души и отгоняла все тревоги прочь, потому вместе они были спокойны и удовлетворены.

А Сэмюель успел передружиться абсолютно с каждым в гостинице. Теперь его знали и любили все, о нём говорили, как о лучике света в тёмном царстве, и постоянно ласкали, как котёнка, ведь он так мил и невинен! Конечно, не обошлось без исключений, коей оказалась двадцативосьмилетний фотограф Илона Штуарно, получившая среди коллег прозвища «чихуахуа» и «язва». Это была низенькая девушка с шоколадной кожей, двуцветными волосами (белая чёлка и длинный иссиня-чёрный хвост), вздёрнутым носиком и одним вечно сощуренным правым глазом (глаза её, кстати, были очень красивого насыщенного оранжевого цвета и походили на два мандарина). Одевалась она всегда в одно и то же: красный шарфик на тонкой шее, рыжая удлинённая рубашка с рукавами-фонарями и медальончиком в форме светящейся красной лампочки на груди, большие зелёные шаровары и чёрные ботинки на высокой платформе. И эта маленькая хулиганка при любой возможности обзывала Сэмюеля то «глупым блондинчиком», то «тупым оленем», то «наивным идиотом», пинала локтем в бок и всячески смеялась над ним. Сэмюеля это, конечно, расстраивало, но обижаться или отвечать на пакости он не собирался, хотя Стюарт с Петром уговаривали его прервать эти надоедливые издевательства грубым ответом.

– Разве ты не злишься на неё? – всё дивился солист.

– Я не умею злиться, – рассеянно отвечал композитор. – Думаю, скоро я ей надоем. Надо просто подождать.

– Bon cœur...8[8]

Позже Сэмюель узнал от Ахероны немного информации про «чихуахуа». Оказалось, Илона подрабатывала в скандально известных даменстонских газетах «Некрополь» и «Белладонна», профессионально вила гирлянды сплетен, помогая журналистам в грязной работе, и часто мешала полиции на местах преступлений. Она только казалась на первый взгляд глупой и недалёкой, когда на деле её стоило опасаться, ибо она могла без труда раздобыть любую информацию про каждого, кто был ей неприятен, и выставить его круглым дураком.

– Но не переживай, – успокаивала Сэмюеля Ахерона, – тебя она не тронет. Мы за тебя заступимся.

– Да, мы не дадим тебя в обиду! – поддакнул Сифон.

– Нас много, а она – одна, – добавил Ехид.

– Спасибо, я тоже вас всех люблю... – улыбнулся композитор и крепко обнял каждого.

Однако вместо ответной радости Ахерона стыдливо опустила взгляд, Ехид поджал губы, а Сифон предался внезапным рыданиям, прижав изумлённого Сэмюеля к своей груди, и неустанно повторял: «Это трагедия, трагедия!..» Смысл своих слов после этого он так и не объяснил.

Скрывшись во тьме лестницы, встревоженный Стюарт наблюдал на этой странной картиной. С бурным танцем мыслей он вернулся в комнату и, пристреленный, рухнул на смятую постель. Нет, здесь точно что-то не так! Подавить смятение было всё трудней, потому он, зажмурившись, погрузился в глубокий колодец размышлений. За стеной послышалось странное скрежетание и тихий стук механизма. Прислушавшись, он больше ничего не услышал и принял этот шум за чёртовы игры воображения.

– Пройдёт, – отмахнулся он, лёг набок и заснул.

***

Рокот. За толстым стеклом чёрный, как воронье крыло, небосвод.

Дрожащая стрелка. Стрекочущий, как сверчок, часовой механизм.

Ненасытный мрак. Жёлтые, как лицо больного, ободранные стены.

Пляска жёлтого лепестка. Застывшие, как пот на лбу, восковые капли.

Извивающийся дым. Искусанная, как карандаш, сигарета.

Кедровый стол и кривой скрипучий стул.

Добродей, как верный пёс, ждёт. Смотрит на свечу. Догорает... и сам он горит. Горит, но никак не догорит.

В глазах железо. Нет, надежда. Любовь. Отчаяние. Печаль. Странная, непонятная смесь.

Сердце пропускает удар. Первый, второй, третий...

Голова тяжелеет. Шея болит, словно по ней прошлись топором.

«Что ты задумал?»

Голос. Тихий, шероховатый голос. Родной, но не такой, как раньше. Пустой. Холодный.

Добродей молчит, блаженно улыбается. Чувствует пристальный взгляд. Узкие глаза, красные глаза. Серое лицо. Тонкие брови. Носа нет, как и половины губ – вместо них ярко-белые кости черепа. Гнилые зубы. Волосы парят в воздухе; тёмные, длинные. Чёрно-красное платье – то, в чём онвыступал на том вечере. Когда егоглаза лопнули. Когда органы разорвались изнутри и превратились в кашу. Когда егомозг вытек из носа и ушей. Когда егоне стало.

Онподходит ближе. Смотрит. Повторяет вопрос:

«Что ты задумал?»

Молчание.

Добродей поворачивает к немуголову. Шумная ухмылка. Губы кривятся. Окурок в пепельнице.

– Помнишь, ты говорил, что хочешь войти в историю?

«Да».

– И я хочу. Все обо мне будут знать. И я буду рядом с тобой даже там, в газетах. Они вспомнят о тебе, потому что там буду я. Ты не забыт.

«Забудь».

– Никогда...

Новая сигарета.

– ...не забуду.

Вздох.

– Не покидай меня никогда. Мне страшно. Здесь темно и холодно. Одиноко...