1. Режиссёр смерти: Последний Дебют

– Bon cœur...8[1]

Позже Сэмюель узнал от Ахероны немного информации про «чихуахуа». Оказалось, Илона подрабатывала в скандально известных даменстонских газетах «Некрополь» и «Белладонна», профессионально вила гирлянды сплетен, помогая журналистам в грязной работе, и часто мешала полиции на местах преступлений. Она только казалась на первый взгляд глупой и недалёкой, когда на деле её стоило опасаться, ибо она могла без труда раздобыть любую информацию про каждого, кто был ей неприятен, и выставить его круглым дураком.

– Но не переживай, – успокаивала Сэмюеля Ахерона, поглаживая его по голове, – тебя она не тронет. Ты всем нравишься, и мы за тебя заступимся.

– Да, мы не дадим тебя в обиду! – поддакнул Сифон Цербет.

– Нас много, а она – одна, – добавил Ехид Цербет.

– Спасибо, я тоже вас всех люблю... – улыбнулся композитор и крепко обнял каждого.

Однако вместо ответной радости Ахерона стыдливо опустила взгляд, Ехид поджал губы, а Сифон предался внезапным рыданиям, крепко прижимая изумлённого Сэмюеля к себе, и неустанно повторял: «Это трагедия, трагедия!..» К слову, смысл своих слов он после этого так и не объяснил.

Скрывшись во тьме лестницы, встревоженный Стюарт наблюдал на этой странной картиной и не мог понять происходящего. С бурным танцем мыслей он вернулся в комнату и, пристреленный, рухнул на смятую постель. Нет, здесь точно что-то не так! Подавить смятение было всё трудней, потому он, зажмурившись, погрузился в глубокий колодец размышлений. За стеной послышалось странное скрежетание и тихий стук механизма. Прислушавшись, он больше ничего не услышал и принял этот шум за чёртовы игры воображения.

– Пройдёт, – отмахнулся он, лёг набок и заснул.

***

Рокот. За толстым стеклом чёрный, как воронье крыло, небосвод.

Дрожащая стрелка. Стрекочущий, как сверчок, часовой механизм.

Ненасытный мрак. Жёлтые, как лицо больного, ободранные стены.

Пляска жёлтого лепестка. Застывшие, как пот на лбу, восковые капли.

Извивающийся дым. Искусанная, как карандаш, сигарета.

Кедровый стол, скрипучий кривой стул.

Добродей, как верный пёс, ждёт. Смотрит на свечу. Догорает... и сам он горит. Горит, но никак не догорит.

В глазах железо. Нет, надежда. Любовь. Отчаяние. Печаль. Странная непонятная смесь.

Сердце пропускает удар. Первый, второй, третий...

Голова тяжелеет. Шея болит, словно по ней прошлись топором.

«Что ты задумал?»

Голос. Тихий, шероховатый голос. Родной, но не такой, как раньше. Пустой. Холодный.

Добродей молчит, блаженно улыбается. Чувствует пристальный взгляд. Эти глаза узкие, красные, как воск свечи. Это лицо серое, с фиолетовыми пятнами. Эти брови тонкие. Носа нет, как и половины губ – вместо них белый череп. Гнилые зубы. Волосы парят в воздухе; тёмные, не короткие и не длинные. Чёрно-красное платье – то, в чём выступал на том вечере, когда егоне стало. Когда егоглаза лопнули. Когда органы разорвались изнутри и превратились в кашу. Когда егомозг вытек из носа и ушей.

Онподходит ближе. Смотрит. Повторяет вопрос:

«Что ты задумал?»

Молчание.

Добродей поворачивает к немуголову. Шумная ухмылка. Губы кривятся. Окурок в пепельнице.

– Помнишь, ты говорил, что хочешь войти в историю?

«Да».

– И я хочу. Все обо мне будут знать. И я буду рядом с тобой даже там, в газетах. Они вспомнят о тебе, потому что там буду я. Ты не забыт.

«Забудь».

– Никогда...

Новая сигарета.

– ...не забуду.

Вздох.

– Не покидай меня никогда. Мне страшно. Здесь темно и холодно. Одиноко...

Немигающие глаза. Красные, как яблоки.

– Ты не человек. И я тоже не человек. Больше не человек.

«Прошу, хватит».

– Никогда.

Протяжный скрип двери. Онушёл.

Хайрон и Ахерона с беспокойством смотрели на Добродея из-за двери.

– Вы снова курите, господин? – поджала губы регистраторша.

– Да. Зачем пришли? – холодно спросил режиссёр.

– Мы беспокоимся о вас, – сжал кулаки встревоженный постановщик. – Вам снова одиноко, господин?

– Мне всегда одиноко.

– Не хотите попить чай?

– Нет. Ложитесь спать.

– Но...

– Ложитесь спать. Оставьте меня в покое.

Помощники переглянулись.

– Мы вас любим, господин. Спокойной ночи, – враз сказали они и ушли, закрыв дверь.

Добродей усмехнулся в пустоту, затянувшись в последний раз, выпустил дым через нос и бросил окурок в пепельницу.

– Не покидай меня, Сахир.

III

Досье

Кайдерск, 1043 год

21 января, Пятница

Гостиница «ТарТар»: комната Стюарта Уика

Время 23:00

Тик-так. Тик-так.

Часы гудели, давили на нервы.

Стюарт долго ворочался в постели, силясь уснуть. Но мысли... мысли мешали, сотрясали разум, и веки невольно открывались. Наконец сдавшись, он включил настольную лампу и сел за стол, думая занять себя чтением, однако на глаза ему попалась красная записная книжка. В голове звонко щёлкнуло.

– Точно...

Он открыл книжку где-то посередине, пометив разворот бордовым атласным ляссе, написал нынешнюю дату и озаглавил страницу: «Свита Затейникова».

Добродей Затейников

Режиссёр

48 лет

Не женат.

Имеет музыкальное образование.

Постоянно скалится. Кажется, словно он что-то задумал.

Во время разговора может беспричинно рассмеяться.

Болтлив. Взбалмошен.

Когда что-то идёт не по его плану, гневно вскакивает с места, будто собирается закричать, однако держит себя в руках и с натянутой улыбкой указывает на ошибки.

Много курит. Очень много курит. Во время репетиций нюхает табак.

Ненавидит животных. Любых. (Это уже многое говорит о нём.)

Любит вид крови. Сравнивает её с розами.

Суеверный. Панически боится чёрного цвета.

Получил большое наследство от дяди и преувеличивает его благодаря своей славе.

Живёт в особняке со своей свитой.

Ранее работал в Даменстонском театре им. Микаэля Гальгена.

По слухам после потери близкого друга поседел и переехал в Кайдерск. (Ранее был красноволосым.) (Примечание: По приезде в Даменсток почитать про инциденты, связанные с Затейниковым.)

Хайрон

Художник-постановщик, правая рука Затейникова

30 лет

Не женат.

Слишком громкий, но не болтливый.

Глаза хитрые, недобрые. Сильно щурится.

Ранее работал экскурсоводом в историческом музее Кайдерска, откуда его уволили из-за драки с посетителем (по слухам).

Познакомился с Затейниковым в баре, где по пьяни подрался с кем-то. Затейников защитил его от оппонента и дал переночевать у себя. С тех пор Хайрон – его главный подручный.

Не выносит детей.

Кажется, женщины ему абсолютно безразличны (не уверен).

Сифон Цербет

Охранник гостиницы

45 лет

Не женат. Разведён.

Старший брат Ехида.

Его настроение меняется по щелчку пальца.

Из-за тяжёлой травмы головы стал психованным. После этого от него ушла жена. Ранее работал на заводе, где, предположительно, получил травму.

Говорил что-то про старшего брата Аила и о его смерти от несчастного случая.

Постоянно курит трубку и из-за этого сильно кашляет.

Был объектом издевательств в школе.

Ему постоянно кажется, словно его преследуют. Параноик.

Постоянно повторяет про какую-то трагедию и плачет навзрыд при господине Лонеро.

Видимо, любит обниматься.

Ехид Цербет

Охранник гостиницы, водитель

40 лет

Не женат.

Младший брат Сифона.

Любит оперы.

Постоянно ковыряет пальцы, из-за чего носит напальчники и пластыри.

Весьма спокойный и рассудительный.

Всегда улыбается и выглядит так, будто постоянно чему-то удивлён.

Кажется, что-то скрывает (хотя, возможно, мне просто кажется).

Ранее работал водителем скорой помощи, но после скандала был уволен. По слухам, он сбил несколько человек. Дело замяли.

Познакомился с Затейниковым на вечере у их общего знакомого. Уважает начальника и любит его, как сын отца.

Ахерона

Регистратор гостиницы

32 года

Не замужем.

Хладнокровна, неразговорчива (если не считать господина Лонеро, в которого она, возможно, влюблена).

Чем-то явно опечалена, но неизвестно чем. Иногда сидит в прострации и смотрит в никуда с грустным и встревоженным видом.

Курит с мундштуком.

Пишет стихотворения (когда на работе нечем заняться).

Раньше работала проституткой. Её выкупил и приютил Затейников, которому она бесконечно благодарна за это спасение из «бездны».

(Половина информации получено от господина Лонеро).

Следующий разворот он озаглавил: «Жители гостиницы: 2 этаж» и выписал несколько имён: Табиб Такута, Марьям Черисская и Гюль Ворожейкин, из которых знал подробно только о докторе.

Табиб Такута

Доктор

31 год

Не женат.

Невероятно спокоен и рассудителен.

Немногословен. При разговорах предпочитает отмалчиваться и слушать других.

Родом из Кайдерска. Переехал в Даменсток из-за учёбы и остался там.

Очень любит детские сказки. К классике хладнокровен, особенно к яокской классике, где, по его словам, все «повёрнуты на страданиях и смертях».

Воспитан в семье медиков, хотя всю жизнь мечтал стать художником-мультипликатором. Хорошо рисует.

Любит судоку.

Обожает весенние пейзажи, розовый цвет и грызунов.

Курит.

Далее последовали обитатели третьего этажа: Ева Вита, Элла Окаолла, Илона Штуарно, Сэмюель Лонеро и сам Уик.

Элла Окаолла

Солистка

31 год

Не замужем (это исправимо).

Любимые писатели: Модест Винин, Узэг Ном и Тарас Байдовский.

Любимые поэты: Куро и Вишневский.

Любимый цвет: фиолетовый.

Обожает персики и голубику, а также чай.

Помимо чтения увлекается живописью и музыкой. Умеет играть на флейте.

Негативно относится к табаку и алкоголю.

Люблю её.

Илона Штуарно

Фотограф

28 лет

Не замужем.

Вспыльчивая и вредная.

Обожает спорить и оскорблять.

Подрабатывает в «Белладонне» и «Некрополе». Постоянно мешает полиции.

Щурит один глаз. Возможно, врождённый дефект, либо привычка.

Её часто путают с мальчиком или ребёнком из-за внешности и низкого роста.

Издевается над господином Лонеро. Есть вероятность, что на самом деле она испытывает к нему симпатию (по словам Эллы).

Любит цитрусы, оранжевый цвет и крепкую выпивку.

Сэмюель Лонеро

Композитор

17 лет

Не женат.

Солнечный человек. Добрый, дружелюбный, наивный. Правда, его легко одурачить.

Трудоголик.

Мало спит, страдает бессонницей.

Очень любит клубнику и арбуз, а также плавленый сыр (носит с собой тёрку на ручке).

Приехал из Октавиуса.

Сын судьи Северьяна Лонеро.

Обладает абсолютным слухом и непревзойдённым талантом.

Остался последний, четвёртый этаж: Борис Феодов, Пётр Радов, Ванзет Сидиропуло, Максим Убаюкин и Лебедина Грацозина.

Пётр Радов

Солист

27 лет

Не женат.

Чрезмерно болтлив и активен, любит вставлять в речь иностранные фразы.

Популярен среди женщин, заигрывает с ними забавы ради.

Обожает бильярд, собак и виски.

Ходит с тростью ради «эстетики».

Умеет играть на трубе, пианино и гитаре.

Курит.

Закончив с краткими досье на знакомых ему людей, он отложил ручку и, почувствовав долгожданную сонливость, протяжно зевнул. Одеяло тепло обняло его, и он закрыл глаза, попытавшись представить себе блаженные пейзажи: чудесный благоухающий садик с небольшой деревянной беседкой или цветочную поляну, укутанную утренней дымкой.

Однако тревога не унялась, а возросла. Образы исказились: теперь вместо садика ему чудился перекошенный брошенный дом, объятое заревом, вместо поляны – алое поле битвы и толстый слой пыли. Он распахнул глаза и медленно огляделся по сторонам. Никого рядом нет.

В тишине стыло только вечное: тик-так, тик-так...

– Ты не трус. Не бойся. Пройдёт.

Не проходило.

Одеяло давило, как пресс-папье. Что-то незримое уселось ему на грудь, ломало рёбра, улыбалось. Голос застрял глубоко в горле. Никого рядом нет.

С трудом выбравшись из-под «груза», Стюарт включил настольную лампу и с рваным вздохом сел на кровати. Холодная капля прорезала висок.

– Тебе кажется...

В дверь постучались. За порогом оказалась взволнованная Элла в ночном рюшчатом платье, к которой он тут же бросился в объятия, как испуганный ребёнок жмётся к маме. Тревогу как рукой смело.

– Стюарт? – удивилась женщина, закрыв дверь. – Что-то случилось?

– ...нет, я просто рад, что ты пришла. Мне тебя не хватало.

Солистка сложила брови домиком и нежно обняла возлюбленного.

– Выглядишь неважно... Снова тревога?

– Да. Я пытался уснуть, но тело будто парализовало, на грудь давило что-то тяжёлое. Было... стыдно признаться, страшно. Я не знаю, сколько я так пролежал.

– По описанию похоже на сонный паралич.

– Наверное. Не к добру вся эта поездка...

Она поцеловала его в щёку и погладила по спине.

– Мой хороший... Всё будет в порядке. Веришь мне?

– Верю. Тебе сложно не верить.

– Хорошо, я рада. Если ты не возражаешь, я побуду с тобой.

– А ты почему не спишь?

– Бессонница мучает, да и за тебя переживала.

Они легли на кровать, переплетя пальцы, и молчаливо смотрели друг на друга.

– Спасибо тебе, Элла.

– И тебе спасибо, Стю.

Она прижалась к его груди и прикрыла глаза. Мерное дыхание. Громкое сердцебиение. Тепло...

Одиночества он больше не боялся. Никогда.

Никогда.

Глава 3: Новые коллеги

I

Сидиропуло

Кайдерск, 1043 год

22 января, Суббота

Гостиница «ТарТар»: курильня третьего этажа

Время 21:17

После ужина коллеги разбрелись по этажам.

Стюарт сидел у приоткрытой двери курильни с записной книжкой на коленях, пока за его спиной потягивал уже третью сигарету Табиб, и вслушивался в разговор Сэмюеля и уроженца Даменстока – драматурга Ванзета Сидиропуло, невысокого тридцатилетнего мужчины с растрёпанными розово-персиковыми кудрями, очень странно рассыпанными по щекам веснушками, маленькими бровками, закрученными усиками и маленькими танзанитовыми глазками. Его худощавое тельце обтягивал ярко-красный костюм с нежным розовым градиентом и золотыми пуговицами на небольших лацканах, под ним – рубашка с поднятым воротом и красная галстук-бабочка.

Немного поведаем об этом новом для Стюарта лице.

Ванзет был до ужаса скромным и неуверенным в себе человеком, что пытался показать себя свету и доказать, что он чего-то да стоит, однако каждый раз терпел неудачу за неудачей. Никто не хотел замечать его, такого маленького, хрупкого, ничего не значащего человека, и даже он сам порой забывал про самого себя. Отчаяние поглощало его с каждым новым отказом, ненависть к себе возрастала в геометрической прогрессии, и тупая боль рвала маленькое сердце. Казалось, он был обречён на провал, пока случайно не повстречал на своём пути Добродея Затейникова. После первого же разговора режиссёр без раздумий решил поставить его пьесу «Трагедия «Неделя»», но в форме мюзикла, а не постановки, и заключил контракт с драматургом. Измученный Сидиропуло наконец-то стал счастлив.

И именно благодаря постоянной поддержке Сэмюеля (с которым он был знаком, как оказалось, ещё до поездки) Ванзет не опускал руки и шёл вперёд, несмотря на постоянные подножки судьбы. А также, благодаря рекомендации Сидиропуло, Лонеро позвали на роль композитора для «Трагедии», ведь, по словам драматурга, никто, кроме Лонеро, не смог бы мастерски передать атмосферу его пьесы.

Но о чём же «Трагедия» и почему именно она, по словам Затейникова, должна перевернуть мир мюзиклов?

«Неделя» – название небольшой гостиницы, внутри которой по-хитрому заперли тринадцать человек. Пленников предупредили, что каждую ночь будет происходить по одному убийству, и обязали их искать таинственного душегуба, пока их время не истекло. И на расследование, как вы могли понять, им дана одна неделя. К счастью, героям удаётся вовремя сорвать маску с лица жестокого убийцы и выбраться на волю.

Стюарт перечитывал синопсис пьесы и всё задумчиво хмыкал, пока Ванзет, по привычке ломая пальцы, в очередной раз рассказывал Сэмюелю о своих переживаниях.

– Знаешь, я-я всё ещё очень беспокоюсь, что в одночасье «Трагедию» всё-таки, отклонят и вместо неё поставят очередную любовную драму. Почти каждую ночь я вижу один и тот же сон, как господин Затейников рвёт «Трагедию», бросает ошмётки то на пол, то мне в лицо и говорит, пристально смотря мне в глаза: «Это провал». И я...

– Зря беспокоишься, Ванзет, – Лонеро подбадривающе похлопал его по плечу. – Уверен, господин Затейников ни за что так не сделает и не даст пропасть твоему произведению! Ведь среди всех он выбрал именно тебя, ещё неизвестного, но очень сильного драматурга! Ты неоправданно принижаешь себя и зря, ведь ты – ещё непризнанный гений!

– Ты... ты правда так считаешь?..

– Конечно! Я очень горжусь тобой и счастлив смотреть за тем, как ты исполняешь свою мечту!

– Спасибо... – Сидиропуло тепло улыбнулся, но тут же свёл брови к переносице. – Знаешь, Сэм, н-на самом деле я даже немного завидую тебе, особенно тому, что тебя так быстро признали в обществе... Никто ведь даже не посмотрел на то, что ты приезжий и что ты очень молод; они все увидели, что ты – невероятный талант, маэстро нашего времени и, самое главное, наидобрейший человек! Если бы ты знал, как сильно твоя поддержка помогает мне держаться на плаву...

– Я рад, что помогаю тебе, но не думал, что ты мне завидуешь.

– Очень завидую, но в хорошем плане. Я считаю, что зависть – некий двигатель прогресса, поэтому это и хорошо, что я тебе завидую! Не думай, что я тебе желаю зла, нет; я тебе желаю только добра и успеха! И я очень счастлив, что именно тебя взяли на роль композитора для «Трагедии».

– Это тебе спасибо, что порекомендовал меня и познакомил с господином Затейниковым! Я давно не встречал такого радушного и милого начальника.

– Да, он очень добрый и чуткий... Я готов благословлять его до конца жизни.

Повисла пауза.

– Кстати, Сэм, как думаешь, какой псевдоним мне стоит взять?

– Псевдоним? Зачем?

– Мне моя фамилия не нравится. Ну что это такое: «Ванзет Сидиропуло»? Звучит смешно и несерьёзно!

– Не знаю... лично мне всё нравится. Но если хочешь поменять, то... это твой выбор, и я его поддержу. У тебя уже есть варианты?

– Да, сейчас! – драматург вытащил из-под лацкана маленький исписанный блокнотик. – Я всё думаю о Надеждине и-или Мараклуине. Ванзет Мараклуин или Ванзет Надеждин! Хорошо же звучит, согласись? Намного серьёзнее и звучнее, чем Сидиропуло!

– Ванзет Надеждин или Ванзет Мараклуин... Вторая очень звучна. Она мне чем-то напоминает бренчание гитары. И, мне кажется, она хорошо запоминается.

– А Надеждин?

– Тоже можно! Но Мараклуин мне больше нравится.

– Тогда Мараклуин! Надо сказать об этом господину Затейникову. Как думаешь, как он отреагирует?

– Положительно! А как же ещё?

– Т-тогда завтра же сообщу!

Стюарт дополнил информацию о новом для него лице:

Ванзет Сидиропуло (Мараклуин/Надеждин)

Драматург

30 лет

Не женат.

Очень неуверенный в себе человек.

Завистлив (но по-хорошему завистлив).

Мечтает о славе.

Имеет высшее образование художника-мультипликатора, но всегда мечтал стать драматургом, потому художественной деятельностью занимается на досуге. Часто сам иллюстрирует свои произведения.

Начал заниматься писательством в четырнадцать лет. С шестнадцати посылал свои стихотворения и пьесы в журналы, но никто его не принимал, потому он так сильно привязался к Затейникову.

Очень любит птиц, особенно белых попугаев.

Старый знакомый господина Лонеро.

Лично знает Модеста Винина (!) и также равняется на него.

– Что ты всё пишешь? – поинтересовался доктор.

– Да так, мысли... – отмахнулся скрипач и задумчиво постучал ручкой по странице. – Тебе не кажется это место каким-то странным?

– В каком смысле?

– Как бы пояснить... Я часто по ночам слышу какой-то странный механический гул за стеной, здесь нигде нет окон и мне иногда кажется, что здание движется, будто лифт. И этот Затейников... он мне совсем не нравится. Он какой-то кровожадный и будто психованный, но не такой, как старший Цербет, а... иной.

– Кажется, у кого-то очень бурная фантазия или галлюцинации от недосыпа.

– Да нет же, я серьёзно!

– Я тоже. Тебе стоит расслабиться, утихомирить своё воображение и просто жить.

– Легко сказать...

– Да, знаю, но надо стараться, – он потушил сигарету. – А что именно тебя пугает?

– Это странное место, Затейников, его свита и... этот город. Будь моя воля, я бы с удовольствием уехал отсюда куда подальше.

– А что тебе мешает?

– Господин Лонеро и...

– Элла?

– ...да. Не могу я их здесь оставить.

– Тогда просто расслабься. Поверь, это делается легче, чем звучит.

– Я не могу!

– У меня есть хорошие успокоительные. Тебе дать?

– Нет, это не поможет! Почему меня никто здесь не понимает?

– Потому что твои слова фантастичны, Стюарт. Скажи об этом Пете или Сёме, они посмеются и скажут то же, что и я.

– И ты тоже надо мной смеёшься.

– Нет, я обеспокоен твоим состоянием, а вовсе не смеюсь, – он придержал паузу, отбивая по колену ритм пальцами. – А что на этот счёт говорит Элла?

– Она тоже чем-то обеспокоена и это уже знак того, что здесь явно что-то не так.

– Мне кажется, она за тебя беспокоится, а не за это место.

– ...ладно, тут ты снова прав. Элла мне тоже не до конца верит, хоть и успокаивает.

– Поспать тебе хорошенько надо.

– Может и надо, – Стюарт прикусил ручку. – И всё же... я докажу вам, что это место странное и Затейников – психопат! Знаешь, что он мне сказал при нашей первой встрече? Что ему нравится вид крови! И также он не любит животных, а это – нехороший знак.

– И? Он же не убивает их.

– Ты уверен в этом?

– Ну, может, у него аллергия на них или ещё что-то. А, если честно, если выбирать между тобой и господином Затейниковым, психопатом мне кажешься ты.

– Что? Я...

– Всё в порядке?

Мужчины обернулись, – в дверях стояли взволнованные Сидиропуло и Лонеро.

– ...да, всё в порядке, – бросил Стюарт и, поднявшись со стула, посмотрел на встревоженного Ванзета. – Не будьте пессимистом и лучше радуйтесь тому, что увидите свою пьесу на сцене, господин Мараклуин.

Скрипач протиснулся меж ними и, что-то бормоча, ушёл в свою комнату.

– С-спасибо большое, я буду стараться! – крикнул ему вослед смутившийся драматург и обратился к композитору. – А кто это был?

– Мой вечно нервный, но добрый друг, – ответил Сэмюель и посмеялся.

II

Грацозина и Баридоль

Кайдерск, 1043 год

23 января, Понедельник

Ресторан «Беляш»

Время 19:42

Прошёл очередной репетиционный день.

Стюарт и Сэмюель не чувствовали себя сильно уставшими, так как их отпустили с репетиции пораньше, и они по инициативе скрипача решили посетить местный ресторан «Беляш», прославленный наинежнейшей выпечкой и искусными блюдами с театральными названиями. Заказав себе омлет «Гамлет» и пирог «Вишнёвый сад», восторженный Сэмюель сразу приступил к трапезе, а Стюарт, всё ещё ожидавший торт «Багровый остров» и суп «Пять вечеров», внимательно наблюдал за парой с соседнего столика и вслушивался в их разговор. Перед ним лежала наготове записная книжка, в руке дрожала ручка.