1. Режиссёр смерти: Последний Дебют

Солист Борис был сорокаоднолетним скуластым мужчиной с короткими каштановыми волосами, большой родинкой под левым глазом, бородкой, каской с рубиновым ромбом на макушке и опасливо сверкающими в полутьме хризоколловыми глазами. Под бордовой, будто пропитанной кровью курткой на нём висел синий фрак, голубая рубашка, красная бабочка и длинные коричневые сапоги. Что по нраву, то он... весьма интересный человек со сложным, двуликим нравом. Внешне Борис казался весьма спокойным, но стоило ему открыть рот, как весь его образ мгновенно переворачивался с ног на голову. Его истинный характер включал в себя постоянную грубость и насмешку: он всегда бранился, страшно смеялся и часто будто нарывался на пощёчину или драку. И он по-настоящему пугал и отталкивал от себя многих людей, не способных выдержать и понять его двоякость.

Его приятель, поэт Гюль, был двухметровым крепким мужчиной в синем свитере с большим воротом и тёмно-сером пальто. От него веяло могуществом и силой: взгляд его упорный и пристальный, как у изваяния, голос громогласный, а смеялся он так, что, казалось, всё вокруг сотрясалось. У него были пепельные вьющиеся волосы; длинная чёлка приподнята вверх (никто знает, каким образом она держалась навесу без укладки), округлый мясистый нос, немного желтоватая кожа, сверкающие янтарём глаза и бородка. По характеру – совершенная противоположность Борису: выглядел он сурово и хладнокровно, однако на деле был очень мягким и добродушным человеком, которому всегда хотелось всех защитить и оградить от любых опасностей.

– Ну, – воскликнул на улице Лонеро, – знакомьтесь! Стюарт, это – господин Ворожейкин и Борис. Боря, господин Ворожейкин – это Стюарт, мой лучший друг и скрипач!

Стюарт пожал руку сначала Гюлю, затем...

– Ну-с, будем знакомы! – хлопнул его по ладони с размаху Борис, сжал тёмные пальцы и захохотал.

Уику Феодов с самого начала показался очень опасным и девиантным человеком, а его хищный оскал и безумный хохот заставлял кровь стыть в жилах. Особенно в его образе смущала военная каска, с которой солист не расставался ни на миг, не считая похода в Алый Ингелос.

«Конечно, бывший военный... Опасные люди со сломленной психикой. Наверняка этот ни разу психиатра не посетил, да и ведёт себя как взбалмошный подросток», – думал скрипач, наблюдая за тем, как общался с коллегами Борис. В его речи то и дело мелькали слова наподобие: «ёшки-матрёшки», «ёпёрный театр» или «твою налево».

Гюль Стюарту, в отличие от Бориса, очень понравился своим непоколебимым спокойствием и безмятежной полуулыбкой. Его очень хотелось назвать дедушкой, хотелось, чтобы он погладил тебя по голове и ласково назвал «внучком». При взгляде на Ворожейкина Уик вспомнил своего бедного дедушку, и в груди его что-то больно сжалось.

– Ну-с, куда ща пойдём? – спросил Борис, скрестив руки на груди.

– Есть идеи? – спросил Гюль.

– Хм, ну, есть! Предлагаю погнать в столовку неподалёку; она, говорят, вкусная и очень дешёвая!

– Отличная идея! – воскликнул Сэмюель. – Все с нами?

– Извините, я отойду по делам, но примерно через полчаса присоединюсь! – сказал Ванзет, посмотрев на карманные часики, и откланялся.

Троица, проводив его взглядами, отправилась вслед за солистом в небольшую столовую, где, вооружившись ужином, заняли место у большого, украшенного мерцающими гирляндами окна. Всё время Борис без умолку общался с Сэмюелем по работе и то и дело вовлекал в разговор Гюля в попытках разбить его молчание. К Стюарту он пока что не лез, считая его скучным и мрачным занудой. Отчасти, он был прав.

Посреди ужина Стюарт незаметно открыл свою книжку и дополнил досье:

Борис Феодов

Солист, военный

41 год

Вдовец (?)

Всегда носит каску, даже на сцене, потому Затейников дал ему роль военного, так как он нервничает, если каска находится не на его голове. Кажется, ПТСР (я не вправе разбрасываться диагнозами, но похоже на то).

(Как его вообще допустили к работе на сцене?)

Может внезапно рассмеяться и так же внезапно замолчать. Не видит в этом ничего странного и даже не понимает, когда смеётся, а когда нет.

Чрезмерно болтлив, может разговорить почти кого угодно, но и оттолкнуть своим характером кого угодно.

Любит браниться и чёрный юмор.

В первый же день поругался с охранниками. Вспыльчив и резок в выражениях, не следит за своим языком.

Часто носит зубочистки во рту, как сигарету.

Крепко дружит с Ворожейкином.

Есть подростки дочь и сын. Про жену ничего не известно.

Гюль Ворожейкин

Поэт, автор либретто для мюзикла

53 года

Вдовец.

Есть взрослая дочь по имени Нелли и маленькая внучка по имени Кристина.

Верит в мистику и считает, что мифы и легенды – правда.

Имеет при себе камешки для предсказаний.

Молчалив и добр. Кажется опорой и защитой.

По молодости работал в детском саду воспитателем.

Про жену ничего не известно.

– Чё ты там пишешь? – брякнул Феодов и громким шёпотом обратился к Лонеро: – Он чё, всегда так?

– Ну, в последнее время да.

– Писатель?

– Нет, наверное? Не знаю...

– Ёмаё, и тяжело ж тебе с ним! – он повернулся к скрипачу. – Ты... ты же Стюарт, да?

– Да, – нехотя откликнулся Стюарт, убрав записную книжку.

– Ну-ка, поболтай с нами! Мы тут как раз оркестр Сёмы обсуждаем, а ты, вродь, главная звезда у него.

– Оркестр?

– Да! Я хочу в будущем собрать свой личный оркестр! – просиял композитор. – Вот, Боря умеет играть на контрабасе, я его позвал к себе!

– Ага... А есть ещё кто-то в вашем оркестре?

– Да! Ты, Петя, возможно его сестра Маша, ну и Боря. Боря говорит, что познакомит меня ещё с несколькими людьми, так что мой оркестр активно пополняется!

– Почему я узнаю об этом в самый последний момент?

– Не в самый последний! Я только недавно начал думать над этим, но тебе решил не рассказывать; хотел устроить сюрприз. Получилось?

Стюарт тяжело вздохнул и улыбнулся уголком губы:

– Да, получилось.

– ...не, ты мне ваще не нравишься, Стю-арт, – скрестил руки на груди Феодов, вперив хмурый взор в Уика. – От тебя веет дурью, да и подозрительный ты какой-то...

– Вы мне тоже не симпатизируете.

– Ну и благо! – он протянул ему руку. – Поздравляю с новым недругом.

– У меня здесь нет недругов.

– Как же!? А та белобрысая истеричка в кокошнике?

– Не считается.

– Считается! А теперь прибавился и я... – он зло усмехнулся, поняв, что ему руку пожимать не собираются. – Трус ты. Кажешься только сильным, на деле трус! Такие в войну не выживают...

– Мы, к счастью, живём в мирное время.

– Но-но-но! Всё может перевернуться в любой момент! Так что надо быть готовым!

– Стю, Боря, вы же не ругаетесь?.. – взволновался Сэмюель.

– Нет, мы всего лишь интеллигентнопрезираем друг друга! – Борис взял зубочистку и прикусил её. – Щенок.

– На щенка больше похожи вы.

– А ты остр на язык, черномазый! Кабы тебе его невзначай не отсекли.

– Это угроза?

– Это предупреждение. Прислушайся к старику.

Стюарт промолчал.

Спустя полчаса Ванзет Сидиропуло вернулся к коллегам и, разбавив воцарившееся напряжение между Уиком и Феодовым, принялся за обсуждение мюзикла. Стюарт со скучающим видом слушал их, не вливаясь в общение, и всё думал о своём, пока Борис то и дело трогал его неприятным взглядом.

Эх, нехорошее, всё-таки, у него предчувствие...

VI

Предзнаменование

Кайдерск, 1043 год

27 января, Пятница

Гостиница «ТарТар»: третий этаж

Время 22:11

У Сэмюеля не было ни минуты на себя. Всё его время занимало общение с коллегами, музыкантами и работниками гостиницы; все хотели утянуть его в разговор, всем хотелось ему что-то рассказать, услышать от него слова поддержки или совет, или же просто обняться, – в общем, все нуждались в нём, как в воде. И Сэмюель был не против, даже наоборот был очень рад, что все его настолько сильно любят и ценят, потому он сломя голову бежал ко всем на помощь, старался всем угодить и оставаться всеобщим любимцем, советчиком, другом.

Но у этой медали была и обратная сторона.

Он сильно уставал за день, словно беспрерывно работал днями напролёт. Придя в свою комнату, он трупом падал на постель и мгновенно погружался в сон. Тревога, как Стюарта, его особо не мучила; его больше мучили мысли о том, что он мог ненароком кого-то расстроить, разозлить или обидеть, хотя априори он не мог этого сделать, ибо был слишком мягок. И зачастую думы его занимала лишь одна персона – фотограф Илона Штуарно. Вредная девушка постоянно над ним подшучивала и, если подвернётся случай, колола его словами, как острыми иглами, что вонзались глубоко ему в сердце и больно ковыряли его. Из-за своей неуклюжести Сэмюель часто спотыкался и, если рядом была Илона, она с хихиканьем и без разрешения фотографировала его (а фотографироваться композитор очень не любил и всегда отворачивался от камер). Он никак не мог понять, чем заслужил такое отношение к себе, и сильно расстраивался, когда та в очередной раз звала его «глупым блондинчиком» и ставила ему словесные подножки ни за что (а иногда и не словесные).

И вот, спрятавшись под одеялом, Сэмюель впервые не смог заснуть сразу. Его мучил огромный ком мыслей, что вместе с ним вертелся из стороны в сторону и обухом бил по пульсирующим вискам. Его напрягала тревога Стюарта и слова о том, что они «зря сюда приехали», огорчали обидные слова и фотографии Илоны, беспокоили периодические истерики старшего из охранников Сифона, который плакался ему в плечо и выл волком: «Трагедия! Трагедия! Это ужасная трагедия!..»

Могильная тишина давила, кромешная тьма пугала. Ему начинало казаться, что его погребли заживо, потому он резко вскочил с постели, наспех включил настольную лампу, закрыл уши холодными ладонями, свернулся в клубочек и задрожал, как уличный котёнок в коробке в дождливый день.

В непонятной тревоге и странном предчувствии беды композитор барахтался целый час. Так и не сумев заснуть, он решил прогуляться по этажу и отвлечься внимательным рассматриванием картин. Да, он впервые за долгое время будет в одиночестве, а не в окружении людей, и от этого становилось как-то не по себе.

Просунув ноги в чёрно-белые резиновые тапки, он до конца застегнул пуговицы тёплой рубашки и вышел в коридор, где за столом перебирала фотографии Илона. Он хотел с ней поздороваться, несмотря на её неприязнь, но вместо приветствия споткнулся на ровном месте и упал на пол. Раздался язвительный смех и щёлканье фотоаппарата.

– Опять ты не смотришь себе под ноги, дурак! Неужто специально позируешь мне? –смеялась девушка, рассматривая получившуюся фотографию. Хотя, скорее, она вела себя как язвительная и раздражающая девчонка, а не как девушка. – Ха-ха, если бы ты знал, какая нелепая коллекция твоих фотографий у меня собралась!

Сэмюель расстроенно опустил голову.

– Почему ты это делаешь?..

– Потому что ты тупой неуклюжий блондин! Ты очень смешишь меня.

– Пожалуйста, прекрати... Я не люблю, когда меня фотографируют без спроса.

Вместо ответа Илона снова щёлкнула камерой и захохотала.

– Ты такой дурацкий! Лицо у тебя такое смазливое, прям как у девчонки! ТЫ ещё брови так опустил...

– Хватит.

Штуарно сделала ещё одну фотографию, но, взглянув на неё, замолкла. Лонеро, не мигая, смотрел прямо на неё, но во взгляде его не были ни злобы, ни раздражения, лишь глубокая печаль и немой вопрос: «Зачем?»

Фотограф убрала фотографию в папку и после паузы усмехнулась:

– У тебя глаза такие большие... как у... мёртвой кобылы!

Молчание.

– И волосы как солома и цвет у них мерзкий!

Молчание.

– А ещё зубы как у кролика! И улыбаешься ты как осёл!

Молчание.

– ...разве ты не злишься на меня?

Молчание.

Не получив ответа, Штуарно насупилась, поднялась с места и со сжатыми кулаками подошла к нему ближе.

– Ответь мне! Почему ты не злишься на меня?

Молчание.

– Хватит на меня так смотреть! Скажи что-нибудь! Разве ты не хочешь оскорбить меня в ответ? Не хочешь постоять за себя? Или у тебя самооценка как у болотного бревна?!

Молчание.

Илона посерела, сложила руки перед собой и отвернула голову, но продолжала чувствовать на себе этот пытливый взгляд.

– Ты вообще умеешь говорить?! – не сдержавшись, крикнула она. – Ответь мне что-нибудь! Прекрати смотреть на меня своими тупыми глазами и скажи!

Но ничего не происходило.

Она схватила его за ворот рубашки и скороговоркой закричала ему в лицо:

– Тупой, безмозглый, осёлоподбный истукан, который ничего, кроме махания палочки, делать не может! Отрастил сальные волосы, как у девчонки! Улыбаешься, как... как лошадь! И музыка у тебя отвратительная! Ты вообще ничего не стоишь! Ничего не умеешь! Да если ты умрёшь, никто этого и не заметит, зазвездившийся придурок!

Молчание.

Испуганно отступившись, она поджала губы и едва слышно прошептала:

– Ты... ты ничего не скажешь?.. Разве тебе не обидно? Ты не злишься на меня?..

Молчание.

– Я... аргх... Прости, я... я, наверное, перегнула палку...

Апатитовые глаза вернули живость и округлились.

– А?..

– Извини! Я извиняюсь! Ты ещё и глухой?

– Нет, я...

– Тогда поднимайся! Что на полу сидишь? Простынешь ещё!

Сэмюель прыжком поднялся на ноги и на радостях крепко обнял Илону. Она извинилась! И... смутилась?

– Т-ты что делаешь, ослина тупая?! Я не разрешала себя обнимать! Отпусти! – выбравшись из объятий, она оттолкнула его и гневно закричала: – Ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу, ненавижу! Да что б ты сдох!

Девушка схватила фотографии со стола, убежала в свою комнату, что соседствовала с комнатой Лонеро, и громко хлопнула дверью. Композитор проводил её взглядом и, расстроенный, решил спуститься к братьям-охранникам, дабы развеяться.

– Сифон, Ехид! – через силу улыбнулся он и замер на лестнице, заметив, что Цербеты о чём-то говорили с регистраторшей Ахероной.

– Трагедия, трагедия! – восклицал Сифон, заливаясь горестными слезами.

– Может, господин Затейников позволит вытянуть его отсюда?.. – размышляла Ахерона.

– Не-а, я у него уже, типа, спрашивал. Ну, он разозлился на меня и прикрикнул, что «ни за что не выпустит никого из своего наигениальнейшего проекта!» А жаль; не хочется так быстро расставаться с ним, – ответил Ехид.

– Но ведь он такой невинный и милый мальчишка! У него только-только жизнь началась! – шмыгал носом Сифон. Заметив Сэмюеля, он шёпотом воскликнул. – Он тут!

– Что происходит? – спросил встревоженный композитор.

– Ничего, Сэм! – натянуто улыбнулся младший Цербет, поправив кепку. – Ты, типа, как поживаешь?

– Мне немного тревожно... Можно с вами посидеть?

– Конечно-конечно, сиди с нами! Мы, типа, не против!

– А почему Сифон плачет?..

– Ай, да не обращай внимания, он просто сегодня расстроенный без причины. Ну, ты, типа, понимаешь, он всегда плачет по пустякам. Хе-хе...

За спиной Сэмюеля раздался удивлённый возглас, – к ним спустился Ванзет Сидиропуло, вооружённый пером, бумагой и керосиновой лампой.

– Что тут происходит? – поинтересовался пришедший.

– Я сам не знаю, но они говорят, что всё хорошо, – пожал плечами композитор. – А ты куда?

– В столовую! Мне разрешили поработать там, а то с кроватью в одной комнате совсем не работается: хочется прилечь поспать, а не заниматься творчеством.

– О, тогда, удачи! Не буду тебе мешать.

– Спасибо, Сэм!

Сидиропуло скрылся в столовой и закрыл за собой дверь, а Лонеро присел на диванчик и разговорился с сотрудниками гостиницы, что были счастливы провести время с «любимым мальчиком».

За спиной у Ахероны играло радио:

Будь ты стойким, будь хорошим, ведь быть злым совсем негоже,

Может быть ты победишь и домой вернёшься тоже.

Завтра может быть удачным или может быть провальным,

Это не от нас зависит! Боже...

Между тем Стюарт перечитывал досье и задумчиво стучал ручкой по столу. Его смущало, что не все относящиеся к мюзиклу люди находятся в гостинице, а только тринадцать человек, тревожил механический гул, который слышал только он, и терзало ощущение, словно они находятся в большом подвижном лифте. Оставив раздумья из-за ноющей головы, он рухнул на постель и со вздохом закрыл глаза.

– Кажется, что-то должно произойти, но что? Жаль Эллы нет рядом... спит, наверное. Не буду её тревожить по пустякам. Пройдёт.

Он повернулся набок и вскоре погрузился в беспокойный сон.

Вскоре Сэмюель вернулся в свой номер, всё ещё смущённый поведением Илоны и своих гостиничных друзей. Казалось, должно что-то произойти, но что?

А девушка из радио всё запевала в тиши гостиницы:

Сердце не бьётся, нет мыслей, нет чувства.

Увидим ли рассвет? Встретим ли утро?

Где счастье моё? Где спрятан мой труп?

Живой ли я или навеки уснул?..

Включив настольную лампу на ночь, он юркнул под одеяло, закрыл уши и заснул.

Глава 4:Представление начинается!

I

Утро

Кайдерск, 1043 год

28 января, Суббота

Гостиница «ТарТар»

Время 08:16

Крик, – Стюарт резко вскочил с постели, осмотрелся.

Крик повторился, – сердце пропустило удар.

Он в растерянности наспех накинул жилет на пижаму и выскочил из комнаты, встретившись в коридоре с встревоженной Эллой и испуганным Сэмюелем.

– Вы слышали? – спросил их Стюарт.

– Да, кто-то кричал, – кивнула Элла.

– Это... это было откуда-то снизу! – сказал Сэмюель.

Троица ринулась к лестнице и, прибежав на первый этаж, столкнулась со смертельно бледной солисткой Евой Витой; её трясло, как лихорадке.

– Вы! – вскричала она, хватая мужчин за руки. – Идём, идём скорее!

– Что случилось?

– Мы... мы с Илоной нашли труп!

– ЧТО?!

Все стремглав бросились в столовую и столкнулись с отвратительным металлическим запахом. Кровь.

Сэмюель и Элла с шумными вздохами зажали носы, не решаясь зайти, и остались у дверей в фойе. Стюарт с хладнокровием следователя переступил порог столовой и подошёл к мёртвому телу, сжав кулаки. Сбылось! А ведь тревога его предупреждала!

Безумно улыбающаяся Илона Штуарно со страшным азартом фотографировала место преступления с разных ракурсов и складывала фотографии в маленькую поясную сумочку.

– Чёрт... Вы ничего трогали? – спросил Стюарт у девушек, нашедших тело. Ева и Илона покачали головами, и тогда он обратился к трупу.

Ванзет Сидиропуло... Злосчастный мертвец сидел, откинувшись на спинку стула. Перетёртая в мясо шея – вот и причина кончины бедного драматурга. Стены, пол, стол, одежда убитого – всё было в подсохшей крови и отдавало жутким зловонием. На полу лежала разбитая керосиновая лампа и тёрка на ручке, на столе – недописанный сценарий, пропитавшийся кровью. Стюарт посмотрел на белое лицо убитого и поёжился: глаза потухли, остекленели, зрачки почти полностью перекрывали танзанитовые радужки.

– Недолго драматурчик продержался! Впрочем, он внешне очень походил на первую жертву в каком-нибудь детективе, – усмехнулась Илона, рассматривая получившиеся фотографии. – А-ах, давно я такого смачного зрелища не видела!

Стюарт хмуро посмотрел на неё.

Чуть позже на этаж подоспели остальные жители гостиницы. Завидев труп, кто-то закричал, кто-то подошёл и с любопытством начал осматривать место преступления (ими были Максим Убаюкин, Лебедина Грацозина и Борис Феодов), а кто-то остался в дверях, не в силах перешагнуть через порог и посмотреть на коллегу. Мёртвого коллегу.

– Господи, что творится?

– Убили?! Здесь произошло убийство!

– Может, это дурной сон?

– Кошмар!

Доктор Табиб Такута, хмуро подойдя к столовой, сначала сонно потёр глаза, после остановился, как вкопанный, увидев тело, посерел и со сдавленным криком упал в обморок. Его поймали близстоящие коллеги и осторожно усадили на диван в фойе.

Внезапно раздался звоночек, утихомирив испуганную толпу, затем последовал кашель.

– Добр-рое утро, дорогие участники! – задорно воскликнул из громкоговорителя Добродей Затейников. – Но доброе оно не для всех, конечно. Наверно вы удивлены, застав с утра пораньше мёртвое тело вместо завтрака, верно? Верно! Как бы ни было прискорбно, нас скоропостижно покинул Ванзет Сидиропуло! Эх, восходящая звезда, в которой теплился большой потенциал, но, увы!.. – он театрально шмыгнул носом. – Однако я поспешу вам всё объяснить, дорогие мои. Готовы узнать новость? С этого дня вы участвуете в моём величайшем перфомансе «Неделя»!

– И чё всё это значит?! – гневно вскричал возмущённый Борис, держа лихорадочно дышавшего Табиба за руку.

– А это значит, друзья, что сию минуту началось подобие игры на выживание, прямо как в нашей «Трагедии»! Правила вы, благодаря нашему мюзиклу, уже знаете, но я повторю: каждую ночь будет умирать один человек, и ваша задача скорее отыскать убийцу, чтобы выжить! Вам даётся неделя, после которой вы все последуете вслед за беднягой Сидиропуло! Ох, как я рад, как я рад, что мой величайший перфоманс начался! И помните, что сотни глаз наблюдают за вами въявь! Въя-явь, а не через телевизоры или радио, понимаете!? Так что ведите себя послушно и прилично, дорогие участники! А теперь я вас покидаю; думайте, ду-май-те!

Речь его завершилась страшным хохотом.

Все с ужасом переглянулись.

– Ба! Вы слышали?..

– Слышали!

– Неужели нам придётся заниматься расследованием?

– Всё прямо как в детективе!

– Ског’ее в скверном анекдоте!

– Как это необычно и интересно!

– Может, это всё шутка?..

– Закрытый детектив наяву!

– Да быть не может!..

Солистка Ева Вита, схватившись за волосы, разразилась громкими рыданиями (ибо, как позже оказалось, она была безответно влюблена в Затейникова и такое предательство было сродни ножом в спину). Марьям, Лебедина и Элла вместе с Максом, подавив в себе тревогу, отвели её в фойе и принялись утешать бедняжку.

В столовой остались Стюарт Уик, Илона Штуарно и Борис Феодов.

Стюарт, чьи брови почти соединились в переносице, не стал отвлекаться на разговоры и продолжил внимательно осматривать место преступления. Несмотря на явную смерть, он всё же попытался нащупать на руке тела пульс и тяжело вздохнул.

– Чёрт... Штуарно, – обратился он к фотографу, – ты всё запечатлела на камеру?

– Да, всё-всё с разных ракурсов! И лампу, и тёрку – короче, всё у нас на руках!

– Покажи полученные фотографии.

– На!

Перебрав снимки, скрипач отдал их обратно, вышел в фойе и крикнул, привлекая к себе внимание:

– Послушайте! Я понимаю, вы все сейчас напуганы, но нам надо успокоиться! Да, факт таков: у нас совершилось убийство! И Затейников оказался не тем, кем вы думали. И вместо волнения и пустых разговоров я предлагаю начать думать, что нам делать! Это всё вовсе не спектакль, труп настоящий, поэтому нам всем нужно стать сплочённой командой! Если то, что сказал Затейников – правда, то нам надо отыскать убийцу как можно скорее!

– И чё ты предлагаешь? – крикнул за спиной Борис.

– Для начала предлагаю отправиться на поиски выхода, а после собраться здесь, в фойе и обсудить дальнейший план действий! Я вместе с Штуарно, Такутой, Ворожейкином и Окаоллой буду осматривать тело!

– А почему ты? – нахмурилась Марьям Черисская.

– Я ходил в юридическую школу и с детства учился на следователя, потому знаю, что надо делать. Можете спросить у господина Лонеро или Эллы, они подтвердят мои слова.

– Ну, черномазый, давай, покажи нам мастер-класс! – съязвил Феодов.

– Лучше не разбрасывайся словами и иди помогать искать выход!

Все молчаливо согласились, с трудом подавили в душе панику и разбрелись по этажам в поисках выхода. Главный вход был заперт металлической дверью, запасных выходов не было, как и окон, однако никто не терял надежды отыскать хоть что-нибудь, что поможет им выбраться из заточения.

Стюарт, с досадой прикусив ноготь большого пальца, пытался собраться с мыслями и сконцентрироваться на настоящем.

«А я ведь знал, что неспроста здесь нет окон и запасных выходов! Но почему не догадался? Почему не послушал сердце? Чёрт, больше никогда не буду подавлять тревогу и глушить предчувствия!»

– О чём думаешь, Стю? – спросила Элла.

– Ни о чём. Вернее, собираюсь с мыслями. Чёрт, убийство... это неожиданно, но... я должен был догадаться!