Имя последней дочери

— Ты ведь помнишь меня? — спросил он наконец.

— Да.

— Тогда ответь на один вопрос. Когда ты в последний раз вспоминала свою мать, ты помнила её лицо?

Вера похолодела.

Она хотела ответить сразу. Хотела сказать, что да, конечно, помнит, что лицо матери было одним из немногих воспоминаний, которые оставались с ней даже в самые тяжёлые дни. Но вместо этого перед глазами возникли руки — тонкие пальцы, следы травяной настойки на коже, тёплые ладони, которыми мать поправляла ей волосы.

Лицо не появилось.

Вера попыталась представить глаза, нос, линию губ. Чем настойчивее она старалась, тем быстрее образ распадался, словно его рисовали на воде.

— Нет, — прошептала она.

Мальчик кивнул.

— Значит, он уже начал.

— Кто?

Но мальчик уже смотрел не на неё, а на Каэла.

— Ты забыл её не потому, что она тебе чужая. Ты забыл, потому что однажды назвал её своим последним воспоминанием. Архив пришёл за ним.

Каэл шагнул к нему.

— Что это значит?

Мальчик впервые улыбнулся — печально и почти по-взрослому.

— Это значит, что ты должен вспомнить, кого любил до того, как научился умирать за других.

Он разжал ладонь и протянул деревянную лошадку девочке.

Она не взяла её.

— Нет, — сказала она. — Я больше не буду хранить то, что он не смог сохранить сам.

— Тогда отдай её тому, кто ещё помнит.

Мальчик повернулся к Вере.

Она медленно протянула руку.

Деревянная лошадка оказалась неожиданно тёплой. Под большим пальцем Вера почувствовала крошечную выемку на боку игрушки — будто кто-то много лет назад вырезал там букву, а затем старательно стёр её ножом.

В тот же миг архив исчез.

Не весь — только на одно мгновение. Каменные стены растворились, лестница стала белым коридором, а вместо Архивариуса перед Верой возникла женщина в тёмном платье. Её серебристые волосы были собраны на затылке, а на запястье красовались три красных узелка.

Женщина держала за руку маленького мальчика.

Каэл.

Он был совсем юным — ещё не палачом, ещё не человеком, чьё имя произносили шёпотом. На его лице не было привычной суровости. Он смотрел на женщину с доверием, которое Вера никогда прежде у него не видела.

— Если однажды ты меня забудешь, — сказала женщина, — не ищи меня среди мёртвых.

— Почему?

— Потому что я не умру так, как умирают остальные.

Мальчик нахмурился.

— Тогда как?

Женщина наклонилась к нему и коснулась лбом его лба.

— Меня сделают так, будто меня никогда не было.

Маленький Каэл сжал её руку.

— Я не позволю.

— Ты не сможешь меня спасти, милый.

— Смогу.

— Тогда пообещай мне кое-что.

— Всё, что угодно.

Женщина закрыла глаза.

— Когда придёт время, не называй меня по имени. Даже если вспомнишь. Особенно если вспомнишь.

Вера увидела, как мальчик кивнул.

А затем картинка раскололась.

Она снова стояла в архиве, сжимая деревянную лошадку. Её ладонь онемела, дыхание сбилось, а по щеке скатилась слеза, которой она не заметила.

Каэл смотрел на неё.

В его глазах по-прежнему не было узнавания. Но теперь в них появилась тревога.

— Что вы увидели?

Вера открыла рот.

Она могла рассказать ему о мальчике. О женщине. О том, как он обещал спасти её, хотя ещё не знал, что такое смерть. Могла рассказать, что, возможно, вся его жизнь началась с обещания, которое он не имел права давать.

Но в голове прозвучал голос женщины:

Не называй меня по имени.

— Не знаю, — ответила Вера.

Ложь далась ей тяжело. Не потому, что она боялась Каэла, а потому, что впервые поняла: иногда правда может оказаться ещё одним способом отнять у человека свободу.

Архивариус указал на боковой проход.

— Быстрее. Пока колокол не ударил снова.

Они двинулись за ним. Девочка шла последней, не отрывая взгляда от деревянной лошадки. Каэл держался рядом с Верой, но между ними оставалось несколько шагов — расстояние, которое он, вероятно, считал разумным.

В конце коридора обнаружилась дверь без ручки. На ней были вырезаны тысячи крошечных букв. Одни светились, другие едва различались, третьи уже превратились в бесформенные царапины.

Архивариус приложил ладонь к камню.

— Назовите то, что вы не готовы потерять.

— Я не готова потерять память о матери, — сказала Вера.

Одна из букв вспыхнула.

Каэл долго молчал.

— Я не готов потерять себя, — произнёс он наконец.

Вспыхнула вторая буква.

Девочка посмотрела на дверь.

— Я не готова снова стать ничем.

Третья буква загорелась красным.

Дверь медленно открылась.

За ней находился огромный зал, уходивший в темноту. До самого потолка тянулись полки с книгами, свитками и стеклянными сосудами, внутри которых плавали

крошечные светящиеся точки. На длинных столах лежали раскрытые фолианты. Их страницы были испещрены именами, но многие строки пустовали.

В центре зала стоял высокий стол, а на нём — книга в чёрном переплёте.

Она была единственной книгой, которую никто не пытался спрятать. На её обложке не было ни названия, ни знака, ни замка. Только углубление, точно повторявшее форму серебряной пуговицы с изображением глаза.

Вера достала из кармана первую пуговицу, найденную дома. Девочка протянула вторую — ту, на которой были выгравированы инициалы «С. Э.».

Они подошли к книге.

— Что это? — спросила Вера.

Архивариус ответил не сразу.

— Первая запись.

— О чём?

— О человеке, чьё имя нельзя произносить.

Каэл посмотрел на пустую обложку.

— И как мы узнаем, что это за человек?

Архивариус впервые за всё время отвёл взгляд.

— Если книга откроется, вы узнаете, кого именно мир пытался забыть.

— А если не откроется?

— Тогда архив продолжит забирать ваши воспоминания, пока от вас не останутся только тела.

Вера посмотрела на Каэла. Он не знал её имени, не помнил их дороги, их ссор, их осторожного сближения. Но стоял рядом и не уходил, хотя ничто не обязывало его оставаться.

Она не могла требовать от него любви, которой он не помнил.

Но могла попытаться дать ему шанс вспомнить самому.

Вера положила серебряные пуговицы в углубление на обложке.

Книга дрогнула.

Где-то далеко, за пределами архива, ударил колокол.

На этот раз звук был не громким, а тихим, почти ласковым. Так могла бы прозвучать колыбельная, которую мать напевает ребёнку, чтобы тот перестал бояться темноты.

На первой странице проступили слова.

«В день, когда у королевы Серефины родилась последняя дочь, король приказал вычеркнуть её имя из мира живых».

Девочка побледнела.

— Нет, — прошептала она. — Нет, этого не может быть…

Каэл резко повернулся к ней.

— Что случилось?

Она не ответила. Её взгляд был прикован к книге, к буквам, которые продолжали появляться на странице.

«Но прежде чем имя было стёрто, его отдали тому, кто ещё не знал, что однажды станет палачом».

Каэл пошатнулся.

Вера бросилась к нему, но он отступил, прижимая руку к груди. Под рубашкой, прямо над сердцем, проступило красное пятно — тонкая линия, похожая на след от старого шрама.

— Каэл!

Он поднял на неё глаза.

И впервые за всё время в них появилось что-то похожее на узнавание.

— Вера… — выдохнул он.

Она замерла.

Он помнил её?

— Ты…

Каэл попытался продолжить, но его лицо исказилось от боли. Он опустился на колени, а книга захлопнулась с оглушительным ударом.

Красная линия на его груди исчезла.

Вместе с ней исчезло и узнавание.

Он посмотрел на Веру снизу вверх, растерянный и испуганный.

— Простите, — прошептал он. — Мне кажется, я только что назвал вас чужим именем.

Девочка медленно подняла руку к своим трём красным узелкам.

— Нет, — сказала она. — Ты назвал её настоящим.

И где-то глубоко под архивом, там, где не было ни стен, ни книг, ни даже самой смерти, кто-то впервые за много лет произнёс забытое имя.

Мир содрогнулся.

А на обложке закрытой книги появилась новая строка:

«ПЕРВАЯ ДОЧЬ БЫЛА ПОМНЯЩЕЙ. ПОСЛЕДНЯЯ — КЛЮЧОМ».

Глава 4

Первая дочь была Помнящей. Последняя — ключом.

Вера перечитала надпись на обложке, хотя буквы уже начали бледнеть. Они словно уходили под кожу книги, оставляя после себя тонкие вмятины, похожие на старые шрамы.

— Что это значит? — спросила она.

Архивариус не ответил.

Он смотрел на девочку.

Та стояла неподвижно, прижав ладонь к запястью с тремя красными узелками. Впервые с момента их встречи она казалась не загадочной и недоверчивой, а по-настоящему испуганной. Её чёрные глаза были широко раскрыты, и в их глубине отражалась страница, на которой исчезали последние слова.

— Ты знала, — произнёс Архивариус.

— Нет.

— Ты знала, кто ты.

— Я знала, что у меня была мать! — Девочка повысила голос. — Я помнила её руки, её голос, её волосы. Я помнила, как она пела мне перед сном. Но я не помнила, что была последней дочерью. Не помнила, что кто-то назвал меня ключом. И уж точно не помнила, что мой брат…

Она осеклась.

Каэл всё ещё стоял на коленях. Одна рука лежала у него на груди, другая упиралась в пол. Он тяжело дышал, словно только что поднялся по сотне лестниц.

Вера опустилась рядом с ним.

— Ты слышал меня?

Он поднял голову.

— Да.

— Ты назвал моё имя.

— Кажется, да.

— Ты вспомнил меня?

Каэл долго смотрел на неё. В его глазах мелькнула тень боли, но она тут же исчезла, оставив после себя лишь растерянность.

— Нет. Я помню, что произнёс имя. Помню, как оно прозвучало. Но не знаю, откуда оно взялось.

Вера отвела взгляд.

Она не ожидала чуда. По крайней мере, пыталась убедить себя в этом. Но когда он произнёс её имя, внутри что-то болезненно дрогнуло, будто запертая дверь на мгновение поддалась нажиму.

Теперь дверь снова захлопнулась.

— Вставай, — сказала она, протягивая руку.

Каэл посмотрел на её ладонь.

— Вы уверены?

— Нет. Но если ты останешься на полу, мне придётся тащить тебя на себе. А я не настолько тебя люблю.

Он замер.

Вера тоже.

Слова вырвались прежде, чем она успела их остановить. На мгновение ей показалось, что он услышит в них правду, которую забвение пока не сумело отнять. Но Каэл лишь нахмурился, словно пытался понять, была ли это шутка.

— Вы всегда так разговариваете с людьми, которых едва знаете?

— Только с теми, кто особенно раздражает.

— Тогда мне, вероятно, следует опасаться, что однажды вы решите меня убить.

— Если я захочу тебя убить, ты узнаешь об этом последним.

Он посмотрел на неё ещё секунду, а затем всё-таки принял протянутую руку.

Его ладонь была тёплой.

Вера ненавидела себя за то, что это простое обстоятельство принесло ей облегчение.

Когда-то Каэл казался ей человеком, которого невозможно представить обычным. Он не старел, почти не чувствовал боли, носил на себе чужие смерти и жил так, словно давно перестал принадлежать миру живых. Теперь его пальцы дрожали от слабости, а под глазами залегли тени. Он мог упасть, заболеть, состариться и умереть.

И всё же мир нашёл способ отнять у него ещё больше.

— Книга не открывается дважды, — сказал Архивариус.

— Тогда почему она открылась сейчас? — спросила Вера.

— Потому что две пуговицы принадлежали одной истории.

— Чьей истории?

— Королевской семьи.

— Это мы уже поняли.

— Нет, — возразил он. — Вы поняли, что речь идёт о королевской семье. Но пока не поняли, что королевская семья никогда не состояла из тех людей, чьи портреты висят во дворце.

Девочка резко повернулась к нему.

— Хватит.

— Ты хочешь, чтобы они узнали правду или чтобы продолжали искать её на ощупь?

— Я хочу, чтобы вы перестали решать за всех, сколько правды им позволено знать!

Архивариус впервые выглядел старым. Не лицом — оно по-прежнему оставалось бесформенным и неуловимым, — а осанкой. Его плечи опустились, и он на мгновение прикрыл глаза.

— Я уже однажды позволил правде выйти наружу, — тихо произнёс он. — И целый город исчез.

— Какой город? — спросила Вера.

Он посмотрел на неё.

— Тот, в который вы пришли.

Вера вспомнила пустые дома, неподвижный воздух и колодец, в котором отражалось звёздное небо. Вспомнила надпись на железной крышке: «Не пей из того, что помнит тебя».

— Вейрхольм, — произнесла она.

— На старых картах это название действительно встречалось. Но город исчез задолго до того, как карты начали лгать. Его жители забыли друг друга. Сначала — имена. Потом лица. Затем собственные дома. Когда последний человек перестал помнить, что у него была семья, город перестал существовать.

— Люди не могут исчезнуть только потому, что их забыли, — сказала Вера.

— Разумеется, могут. Если весь мир согласен с забвением.

— Это бессмыслица.

— Вы находитесь в архиве, который хранит имена тех, кого больше не существует. Бессмыслица здесь — не самое опасное из того, что вам встретится.

Вера хотела возразить, но вспомнила лицо матери.

Точнее, то место, где должно было находиться её лицо.

Она помнила запах сушёной мяты, тёплую ткань фартука, негромкое покашливание перед тем, как мать начинала говорить. Помнила, как та держала нож, нарезая яблоки, и как всегда оставляла Вере последний кусочек, будто это была тайна, известная только им двоим.

Но лицо не возвращалось.

Словно кто-то вырезал его из воспоминания, не повредив ничего вокруг.

— Как остановить это? — спросила Вера.

Архивариус покачал головой.

— Я не знаю.

— Вы хранитель архива.

— Я храню то, что сохранилось. Это не одно и то же.

— Тогда зачем вы нам нужны?

Он принял вопрос без возмущения.

— Чтобы показать вам дорогу к тем, кто знает больше меня.

Девочка горько усмехнулась.

— Вы всегда обещаете дорогу. А потом оказывается, что дорога ведёт к ещё одной двери, за которой сидит кто-то, кто ничего не знает.

— Иногда, — ответил Архивариус, — дверь оказывается единственным, что отделяет человека от пропасти.

— А иногда за дверью и есть пропасть.

На этот раз Архивариус не нашёлся с ответом.

Вера посмотрела на закрытую книгу. Теперь на её обложке не было ни надписи, ни углубления для пуговиц. Только чёрная поверхность, гладкая, как вода в безлунную ночь.

— Вы сказали, что первая дочь была Помнящей, — произнесла она. — Что это значит?

Архивариус помедлил.

— Помнящие способны удерживать то, что мир пытается забыть.

— Люди?

— Имена. Лица. Обещания. Иногда — целые жизни.

— Значит, эта девочка…

— Не перебивай, — резко сказала девочка. — Ты не знаешь, что он собирается сказать.

Вера замолчала.

— Помнящая не просто сохраняет воспоминания, — продолжил Архивариус. — Она может помнить человека даже тогда, когда его имя стёрто, когда его лицо исчезло из памяти близких и когда ни одна книга больше не подтверждает, что он когда-либо жил. Пока Помнящая помнит, человек не исчезает окончательно.

— А если она забудет?

— Тогда он станет ничем.

Вера посмотрела на девочку.

— Ты Помнящая?

— Я не знаю.

— Но ты помнишь мать.

— Пока помню.

— Ты помнишь Каэла.

— Пока помню.

— А себя?

Девочка замолчала.

Вера увидела, как она медленно разжала пальцы. На коже под красными узелками проступили крошечные буквы. Они были такими мелкими, что Вера не смогла разобрать их даже с близкого расстояния.

— Что у тебя на руке? — спросила она.

Девочка тут же спрятала запястье.

— Ничего.

— Я видела буквы.

— Тебе показалось.

— Мне не показалось.

— Вера, — вмешался Каэл.

Она обернулась. Он стоял рядом, опираясь рукой о край стола. Его лицо оставалось бледным, но взгляд стал яснее.

— Не давите на неё, — сказал он. — Если она сама не понимает, что с ней происходит, ваши вопросы не помогут.

Вера едва заметно приподняла бровь.

— Ты защищаешь её?

— Я пытаюсь не превращать этот разговор в допрос.

— Как благородно.

— Не уверен, что это благородство. Просто я не люблю, когда человека загоняют в угол.

Он произнёс это спокойно, но девочка вздрогнула.

Каэл заметил.

— Я сказал что-то не то?

— Нет, — ответила она.

Однако Вера поняла, что это не совсем правда. Слова Каэла задели девочку сильнее, чем все вопросы до этого. Возможно, когда-то он действительно загонял её в угол. Возможно, именно он заставил её молчать о собственном имени.

А возможно, она просто слишком долго ждала от него защиты.

— Я не помню, что сделал, — сказал Каэл, обращаясь к ней. — Но если причинил тебе боль, не стану утверждать, что этого не было, только потому, что не могу вспомнить.

Девочка подняла на него глаза.

— Ты говоришь так, будто собираешься исправить всё одним извинением.

— Нет. Я говорю так, потому что не знаю, что ещё могу предложить.

— Ты мог бы вспомнить.

— Если бы мог, я бы уже это сделал.

— Ты всегда был таким, — прошептала она. — Когда обещал, ты верил, что сможешь. А потом приходило время платить, и ты обнаруживал, что у тебя нет ничего, кроме собственной жизни.

Каэл побледнел ещё сильнее.

— Что я тебе обещал?

Девочка долго смотрела на него.

— Вернуться.

Одно слово.

Вера уже слышала его раньше — в первом сообщении, написанном сажей на кухонном столе. Ты обещал вернуться.

Теперь она поняла, что эти слова были не просто напоминанием. Они были обвинением, которое пережило годы, забвение и, возможно, саму смерть.

— Куда? — спросила она.

Девочка не ответила.

Вместо этого она подошла к чёрной книге и коснулась обложки.

Архивариус резко схватил её за запястье.

— Не смей!

Девочка вырвала руку.

— Вы не можете вечно держать меня под замком.

— Я не держу тебя под замком.

— Тогда почему я не могу вспомнить собственное имя?

Архивариус молчал.

— Почему я помню мать, но не помню, как она меня называла? Почему я знаю, что у меня были братья и сёстры, но не могу представить ни одного лица, кроме его? — Она указала на Каэла. — Почему каждый раз, когда я пытаюсь произнести своё имя, мне кажется, что кто-то стоит за моей спиной и слушает?

Последние слова прозвучали совсем тихо.

Вера почувствовала, как холодеют её пальцы.

Кто-то слушал.

Не в переносном смысле. Не как незримый свидетель, присутствующий в чужой памяти. Девочка говорила о ком-то, кто мог услышать её даже через стены архива.

— Ты говорила, что он услышит, если назвать имя, — вспомнила Вера. — Кто он?

Девочка закрыла глаза.

— Я не знаю.

— Ты ведь знаешь больше, чем говоришь.

— Я знаю только то, что мне позволили сохранить.

— Кто позволил?

— Мать.

Вера приблизилась к ней.

— Серефина?

Девочка кивнула.

— Она сказала, что если я забуду всё остальное, должна помнить три вещи. Что меня любили. Что я не виновата. И что моё имя нельзя отдавать тому, кто живёт в именах.

В зале стало так тихо, что Вера услышала, как где-то за стеллажами капает вода.

Архивариус медленно опустил голову.

— Значит, он уже добрался до тебя.

— Кто? — спросила Вера.

— Тот, кто живёт в именах.

Слова прозвучали просто, почти буднично. И оттого стали страшнее.

— Это существо? — спросил Каэл.

— Когда-то оно было человеком. Или, возможно, человеком был тот, чьё имя оно носит. Я не знаю. В архиве нет записи о его рождении. Нет записи о его смерти. Нет даже имени, под которым оно было известно раньше.

— Но вы знаете, что оно существует.

— Я знаю, что оно приходит туда, где люди пытаются удержать умерших. Оно предлагает им сохранить имена тех, кого они потеряли. Взамен забирает что-то другое: воспоминание, лицо, голос, иногда — способность отличать собственную жизнь от чужой.

Вера вспомнила белую комнату, женщину, умолявшую не забирать ребёнка, и голос, требовавший, чтобы у каждого человека была смерть.

— Это связано с королём Эдвардом?

— Нет, — ответил Архивариус. — Эдвард пытался подчинить смерть. Он хотел сделать её послушной. Тот, кто живёт в именах, не подчиняет. Он стирает границу между тем, что было, и тем, чего никогда не существовало.

— Зачем?

— Возможно, потому что однажды его самого забыли.

Вера посмотрела на девочку.

Та стояла, прижав руки к груди. Её губы дрожали, но она не плакала.

— Он забрал моё имя, — прошептала она. — Я помню это теперь. Он забрал его не у меня. У всех.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Каэл.

— Он сделал так, чтобы никто не мог вспомнить, что я родилась. Мать помнила меня, но её память была заперта. Ты помнил меня, но твоё имя стало частью замка. А потом ты отдал свою смерть…

Она запнулась, словно слова внезапно стали слишком тяжёлыми.

— Что произошло потом? — спросила Вера.

— Я не знаю. Всё, что я помню, — как я стою в белой комнате, а мать держит меня за руку. Она плачет. Я спрашиваю, почему нельзя остаться с ней. Она отвечает, что однажды я должна буду вернуться. Потом приходит мальчик с деревянной лошадкой.

Он говорит, что моё имя не принадлежит мёртвым. А после этого я просыпаюсь в тумане.

Вера сжала игрушку, которую всё ещё держала в руке.

— Ты видела мальчика?

— Да.

— Что он тебе сказал?

Девочка посмотрела на деревянную лошадку.

— Что если я захочу жить, мне придётся вспомнить, кто отдал моё имя.

Её взгляд остановился на Каэле.

Он стоял неподвижно.

— Я? — спросил он.

— Я не знаю.

— Но ты думаешь, что это был я.

— Я думаю, что ты был единственным, кто мог это сделать.

Каэл опустил голову. В его лице не было попытки оправдаться. Только усталость человека, которому снова предъявили счёт за поступок, совершённый в другой жизни.

— Тогда мы должны выяснить, что произошло, — сказал он.

— Мы? — Девочка горько усмехнулась. — Ты даже не помнишь меня.

— Это не значит, что я не могу помочь.

— А если, чтобы помочь мне, тебе придётся снова что-то отдать?

Каэл поднял на неё глаза.

— Я ничего не стану отдавать, пока не узнаю, чего от меня требуют и кто получит эту плату.

Вера посмотрела на него с неожиданной гордостью. Когда-то он заключал договоры, не задавая вопросов, потому что верил, будто чужую боль можно исправить собственной. Теперь, лишившись бессмертия и памяти, он, возможно, впервые научился останавливаться перед выбором.

Но архив не собирался давать им время.

Сначала дрогнул пол. Потом книги на полках начали открываться сами собой. Страницы перелистывались с бешеной скоростью, и из каждого тома исчезали строки. Имена срывались с бумаги, превращаясь в крошечные чёрные искры. Они взлетали под потолок, кружились там, словно стая испуганных птиц, а затем исчезали в темноте.

Архивариус бросился к ближайшему стеллажу.

— Назад! Не касайтесь страниц!

Вера отступила, но одна из книг упала прямо перед ней. Переплёт раскрылся, и на пожелтевшей странице возникло имя.

ВЕРА ЭСТЕЛЬ.

Она замерла.

Буквы были написаны кровью.

Под именем проступила дата рождения, а ниже — ещё одна строка, которой раньше не было.

ПОСЛЕДНЯЯ ПАМЯТЬ: ЛИЦО МАТЕРИ.

— Нет, — прошептала Вера.

Она бросилась к книге.

Архивариус попытался остановить её, но не успел. Вера схватила переплёт и прижала страницу к груди. Кровавые буквы вспыхнули, обжигая пальцы.

В голове раздался женский голос.

Не тот, который она слышала в воспоминании Каэла. Другой — знакомый до боли.

— Вера, девочка моя…

Она забыла, как дышать.

Голос матери был совсем рядом. Он звучал так ясно, будто женщина стояла за её спиной и гладила её по волосам.

— Мамочка? — выдохнула Вера.

На странице появилась новая строка.

ЕСЛИ ТЫ ХОЧЕШЬ ВСПОМНИТЬ МОЁ ЛИЦО, ОТДАЙ МНЕ СВОЁ ИМЯ.

Вера почувствовала, как книга потянула её к себе.

Не руками — памятью.

В одно мгновение перед ней возникло лицо матери. Она увидела морщинку у левого глаза, тёмные волосы, выбившиеся из-под платка, родинку возле губ. Увидела улыбку, которую не могла вспомнить с самого утра.

Она увидела всё.

И поняла, что это не воспоминание.

Лицо матери медленно поворачивалось к ней, но глаза оставались пустыми. Улыбка становилась всё шире, пока не превратилась в неподвижную чёрную линию.

— Отдай мне своё имя, — повторил голос.

Вера разжала пальцы.

Книга упала на пол.

Каэл оказался рядом прежде, чем она успела пошатнуться. Он схватил её за плечи и удержал, не позволяя упасть.