Имя последней дочери

Та пошатнулась.

Каэл бросился вперёд. Его нож рассёк воздух, прошёл сквозь тень и ударил в камень. Из трещины брызнули чёрные капли, которые тут же исчезли, словно их никогда не существовало.

— Назад! — крикнул Элиас.

Он поднял руку с чёрным кольцом. На его поверхности проступили тонкие серебряные знаки, и воздух вокруг лестницы задрожал. Тень замерла, но не отступила. Она словно прислушивалась к чему-то, чего остальные не могли услышать.

Женщина схватила девочку за плечи.

— Посмотри на меня. Слышишь? На меня!

Девочка подняла глаза.

— Кто ты?

Вопрос прозвучал так просто, что Вера сначала не поняла его смысла.

Женщина побледнела.

— Я твоя мать.

— У меня была мать?

— Да.

— Как её звали?

Серефина не ответила.

И тогда девочка улыбнулась — робко, растерянно, будто пыталась поддержать незнакомую женщину, которой стало плохо.

— Не плачь. Я постараюсь вспомнить.

Вера никогда не видела, чтобы взрослый человек ломался так тихо.

Серефина прижала ладонь ко рту. Её плечи дрогнули, но она не издала ни звука. Она смотрела на девочку, которую родила, которую пыталась спасти и которая теперь даже не знала, кем та ей приходилась.

Тень снова двинулась.

— Довольно! — крикнула Вера.

Она не знала, к кому обращается. К тени, к существу за ней, к самой смерти или к той части мира, которая решила, что может переписывать чужие жизни.

Но её голос прозвучал отчётливо.

Тень остановилась.

Вера почувствовала, как под кожей ладони зашевелилось знакомое покалывание. То самое, которое возникало, когда она касалась мёртвых и видела последние мгновения их жизни. Только сейчас перед ней не было ни тела, ни костей, ни капли крови.

Была пустота.

И пустота узнала её.

Вера вытянула руку.

— Ты хочешь имя? — спросила она.

— Вера, не надо! — крикнул Элиас.

Каэл схватил её за запястье.

— Не делай этого.

Она посмотрела на него. В его глазах не было воспоминания о ней, но страх был настоящим.

— Ты не знаешь, что я собираюсь сделать, — сказала она.

— Именно поэтому и прошу не делать.

На миг Вера почти улыбнулась. В прежней жизни он сказал бы что-нибудь другое: приказал бы ей отойти, попытался бы заслонить собой, решил бы за неё, что она должна выжить. Теперь он просил.

Это было честнее.

И всё же она высвободила руку.

— Я не отдам ему своё имя.

— Тогда что ты собираешься отдать? — спросила Серефина.

Вера посмотрела на тень.

— Ничего. Я хочу узнать, чего он боится.

Она опустилась на колени и коснулась камня рядом с безголовой фигурой.

Мир раскрылся.

Не вспышкой, не привычным видением, а медленно, словно кто-то раздвигал тяжёлые занавеси в комнате, где не было окон.

Вера увидела бесконечную темноту. В ней плавали тысячи серебряных нитей, каждая из которых тянулась к человеческому лицу. Одни нити были яркими, другие едва заметно мерцали. Некоторые обрывались, и тогда лицо исчезало — не умирало, не превращалось в прах, а теряло само право когда-либо существовать.

В центре темноты стоял ребёнок.

Мальчик с деревянной лошадкой.

Только теперь лошадка была сломана, а сам мальчик казался гораздо старше, чем раньше. Его лицо оставалось детским, но в глазах отражались годы, которых не должно было быть у ребёнка.

— Ты снова пришла, — сказал он.

Вера попыталась ответить, но не смогла пошевелить губами.

— Ты ищешь имя последней дочери. А надо было искать первое.

Мальчик поднял сломанную лошадку.

— Потому что тот, кто живёт в именах, не крадёт их.

Вера почувствовала, как темнота сжимается вокруг неё.

— Он заставляет мир поверить, что имени никогда не существовало.

За спиной мальчика возникла дверь. Белая, гладкая, без ручки. На ней проступили три красных узелка.

— Что находится за дверью? — беззвучно спросила Вера.

Мальчик посмотрел на неё с печальной нежностью.

— Ты.

Вера рванулась назад.

Видение рассыпалось.

Она обнаружила себя на каменной лестнице, тяжело дышащей, с окровавленной ладонью. Каэл стоял перед ней на коленях, одной рукой придерживая её за плечи. Элиас удерживал тень, а Серефина прижимала к себе девочку.

Безголовая фигура исчезла.

Вместе с ней пропала и серебряная пуговица.

Но на ступени осталась надпись, выжженная прямо в камне:

ПЕРВАЯ ДОЧЬ УЖЕ ОТКРЫЛА ДВЕРЬ.

Вера медленно подняла голову.

— Что это значит?

Никто не ответил.

Серефина смотрела на надпись так, словно перед ней лежало свидетельство о собственной казни.

Элиас опустил руку. Чёрное кольцо на его пальце треснуло, и из трещины потекла кровь.

Каэл помог Вере подняться. Его пальцы дрожали.

— Ты видела что-то, — сказал он. — Что именно?

Вера хотела рассказать о мальчике, о двери, о тысячах нитей и лицах, исчезавших из мира. Но прежде, чем она успела заговорить, Серефина схватила её за руку.

— Послушай меня внимательно. — Голос женщины стал почти шёпотом. — Что бы ты ни увидела, кем бы себя ни считала, не открывай вторую дверь.

— Где она?

Серефина посмотрела на Веру, и в её глазах Вера впервые увидела не страх за безымянную дочь, а страх за неё саму.

— В тебе.

Вера отдёрнула руку.

— Вы ошибаетесь.

— Хотела бы я.

— Я не понимаю, о чём вы говорите.

— Пока не понимаешь. И это единственное, что ещё может тебя спасти.

— От кого?

Серефина не успела ответить.

Из глубины дворца донёсся звон.

Один удар.

Не колокольный — слишком низкий, слишком близкий. Казалось, звук родился прямо внутри костей.

Каэл резко обернулся. На его лице появилось выражение человека, который услышал собственное имя, произнесённое чужим голосом.

— Что это? — спросил он.

Серефина закрыла глаза.

— Он нашёл дорогу.

— Куда? — спросила Вера.

Женщина открыла глаза и посмотрела прямо на неё.

— К тебе.

А затем Каэл отступил на шаг.

Вера увидела, как его взгляд скользнул по её лицу, задержался на окровавленной ладони, на волосах, на глазах — и стал пустым.

Он смотрел на неё так, словно пытался вспомнить незнакомку, которую встретил много лет назад.

— Простите, — произнёс он. — А вы кто?

Вера не ответила.

Потому что в ту же секунду поняла: на этот раз он забыл не её имя.

Он забыл, что она вообще существовала.

Глава 8

Простите, а вы кто?

Каэл произнёс это без враждебности. Даже с некоторой неловкостью, словно боялся обидеть незнакомую женщину, случайно оказавшуюся рядом в дурную минуту.

Вера смотрела на него и не могла выговорить ни слова.

Она знала, что такое забытое имя. Видела пустые страницы в архиве, надгробия без надписей, людей, которые плакали над могилами и не могли объяснить, кого потеряли. Она понимала, как исчезает память: сначала стирается имя, затем лицо, потом голос, и однажды остаётся лишь смутное ощущение, что в мире недостаёт чего-то важного.

Но она не представляла, что это будет выглядеть так.

Каэл не пытался вспомнить её. Не морщил лоб, не всматривался в её лицо, не искал в глубине сознания хоть какую-нибудь зацепку. Он просто смотрел на неё, как смотрят на случайного прохожего, который почему-то оказался рядом.

В его мире Веры не было.

— Ты ведь только что держал меня за плечи, — сказала она.

— Да. Вы упали.

— Ты испугался.

— Разумеется. Вы едва не разбили голову о камни.

— И тебе совершенно неинтересно, почему?

Каэл нахмурился.

— Интересно. Но я не понимаю, какое отношение это имеет к тому, знакомы мы или нет.

Вера усмехнулась.

Получилось плохо. Губы послушались, а лицо — нет.

— Никакого. Конечно.

Она отвернулась прежде, чем он успел заметить, как дрогнул её подбородок.

Ей хотелось ударить его. Не за то, что он забыл. Он не выбирал этого, и Вера знала, что не имеет права обвинять его в чужой жестокости. Но ей хотелось хотя бы на секунду заставить его почувствовать ту боль, которая разрывала её изнутри. Хотелось, чтобы он посмотрел на неё и понял, что потерял не случайную знакомую, а человека, ради которого когда-то отказался от собственной смерти.

И тут же ей стало стыдно.

Каэл уже однажды отдал слишком много, пытаясь спасти её. Теперь мир продолжал взыскивать долг, хотя его самого давно следовало оставить в покое.

— Вера, — произнесла Серефина.

Вера резко повернулась.

— Вы помните моё имя?

— Конечно.

— Тогда хотя бы одно из нас пока ещё существует.

Серефина побледнела.

— Не говори так.

— Почему? Это правда. По крайней мере, пока вы меня помните.

— Я помню тебя не потому, что мир разрешает мне это делать.

— А потому, что вы сильнее его?

— Нет. — Серефина покачала головой. — Потому что я уже заплатила за эту память.

Вера хотела задать следующий вопрос, но Каэл шагнул между ними.

— Простите, — сказал он Серефине. — Я не намерен вмешиваться в семейные дела, о которых ничего не знаю, но мне кажется, нам стоит объяснить происходящее. Особенно если оно касается меня.

— Тебя это касается больше, чем ты думаешь, — ответила женщина.

— Судя по всему, сегодня меня касается всё.

— Каэл…

— Нет. — Он поднял ладонь. — Я не знаю, кем вы мне приходитесь. Не знаю, почему эта девочка считает меня братом, почему Элиас говорит, что я хранил её имя, и почему незнакомая мне женщина утверждает, что держала меня на руках. Я готов выслушать объяснения. Но не собираюсь делать вид, будто понимаю происходящее.

Впервые за всё время Серефина посмотрела на него не как на сына, которого потеряла, а как на взрослого мужчину, которого ей предстояло узнать заново.

— Ты прав, — тихо сказала она. — Я слишком долго принимала молчание за защиту. И слишком часто решала за других, какую правду они способны вынести.

— Тогда начните с правды.

Серефина посмотрела на Веру.

— Сначала нам нужно войти во дворец. Здесь нельзя оставаться.

— Почему? — спросила Вера. — Потому что существо, которое живёт в именах, теперь знает, где я нахожусь?

— Оно знало это и раньше.

— Тогда почему оно напало только сейчас?

— Потому что ты открыла дверь.

Вера вспомнила слова мальчика с деревянной лошадкой.

Первая дочь уже открыла дверь.

— Я ничего не открывала.

— Ты коснулась пустоты, — сказала Серефина. — И позволила ей увидеть тебя.

— Что именно она увидела?

Женщина замолчала.

Вера почувствовала, как раздражение снова поднимается в ней, вытесняя страх.

— Если вы собираетесь отвечать на каждый вопрос загадкой, предупреждаю: у меня закончилось терпение.

— Я не знаю, что именно оно увидело. — Серефина говорила медленно, подбирая слова. — Но знаю, что оно искало тебя задолго до твоего рождения.

— Это невозможно.

— Для обычного существа — да.

— А для того, которое существовало до первого имени?

Серефина не ответила.

Вера посмотрела на неё внимательнее. Женщина не просто боялась. Она пыталась скрыть что-то, что могло изменить всё, что Вера до сих пор считала правдой.

— Хорошо, — сказала Вера. — Допустим, я поверю, что оно искало меня до рождения. Тогда почему я выросла в Нижнем городе? Почему меня воспитывала другая женщина? Почему никто не сказал мне, что у меня есть сестра?

— Потому что ты должна была прожить жизнь, которая принадлежала тебе.

— А теперь?

— Теперь эта жизнь оказалась на границе двух миров.

— И кто поставил меня на эту границу?

Серефина опустила глаза.

— Я.

Ответ прозвучал так просто, что Вера на мгновение растерялась.

Она ожидала оправданий, рассказов о проклятиях, королевских приказах и жертвах, без которых нельзя было обойтись. Но Серефина не пыталась переложить ответственность на судьбу.

— Зачем? — спросила Вера.

— Чтобы ты могла вырасти.

— Это не ответ.

— Другого у меня пока нет.

— Вы удивительно похожи на всех, кто когда-либо лгал мне во имя моего же блага.

Серефина приняла удар молча.

И именно это заставило Веру почувствовать себя хуже.

Во дворец они вошли через боковую дверь, которую Элиас открыл прикосновением чёрного кольца.

За ней начинался длинный коридор, освещённый тусклыми лампами. Когда-то стены, должно быть, украшали портреты королей и королев, но теперь от рам остались лишь тёмные прямоугольники. На полу лежали обрывки ткани, осколки стекла и старые листы бумаги. В нескольких местах каменная кладка покрылась серебристым налётом, похожим на иней.

Здесь было холоднее, чем снаружи.

Вера провела пальцами по стене. Под ладонью что-то едва заметно дрогнуло.

Она отдёрнула руку.

— Что это?

— Следы стирания, — ответил Элиас. — Когда имя исчезает, мир пытается избавиться от всего, что с ним связано. Сначала исчезают записи. Затем предметы, которые принадлежали человеку. Потом комнаты, дома, улицы. Если процесс не остановить, пропадает даже место, где человек жил.

— Значит, Вейрхольм исчез не потому, что его жители забыли друг друга?

— Они забыли друг друга первыми, — сказал Элиас. — Но город исчез не сам по себе.

— Его стёрли?

— Да.

Вера посмотрела на длинный коридор.

— И сколько городов уже исчезло?

— Никто не знает.

— А сколько ещё исчезнет?

Элиас не ответил.

— Вы ведь понимаете, что молчание не делает происходящее менее страшным?

— Понимаю. Но есть вещи, которые лучше не произносить вслух, пока не знаешь, кто слушает.

— Тогда зачем вы вообще разговариваете?

— Потому что мы уже слишком долго молчали.

Впереди раздался шорох.

Каэл мгновенно вытащил нож и заслонил собой девочку. Движение было быстрым, привычным, почти бездумным. Он сделал это прежде, чем успел решить, нужно ли защищать незнакомку.

Вера заметила.

И почему-то именно это причинило ей новую боль.

— Что там? — спросила она.

— Не знаю, — ответил Каэл.

Из-за поворота вышел старик в дворцовой ливрее. Он был худым, сутулым, с совершенно седыми волосами. В руках он держал подсвечник, хотя все свечи в нём давно сгорели.

Увидев их, старик остановился.

— Ваше Величество?

Он смотрел на Серефину.

Женщина медленно кивнула.

Старик уронил подсвечник.

— Вы вернулись…

— Да, Томас.

Он заплакал.

Не громко, не пытаясь скрыть слёзы. Просто закрыл лицо руками и заплакал так, как плачут люди, которые слишком долго считали своё горе безнадёжным.

— Я ждал, — прошептал он. — Всё это время ждал.

Серефина подошла к нему и коснулась его плеча.

— Прости меня.

— Я думал, вы умерли.

— Для многих — да.

— А принцесса…

Старик осёкся.

Вера заметила, как изменилось лицо Серефины.

— Какая принцесса? — спросила она.

Томас посмотрел на Веру.

На мгновение в его глазах вспыхнуло узнавание. Он открыл рот, будто собирался произнести имя, но затем растерянно нахмурился.

— Я… не помню.

— Кого вы не помните? — спросила Вера.

Старик потряс головой.

— Здесь была девочка. Маленькая. Она любила прятаться в кладовой за кухней. Я приносил ей яблоки, а она отдавала мне половину, потому что говорила, будто старикам нужно больше еды. — Он слабо улыбнулся. — Глупая была девочка. Упрямая. Совсем как…

Он снова замолчал.

— Как кто? — спросила Вера.

Томас посмотрел на Серефину.

— Как вы, Ваше Величество.

— Это была ваша дочь? — тихо спросила Вера.

Серефина закрыла глаза.

— Да.

— Последняя?

Женщина не ответила.

Но девочка, стоявшая рядом с Каэлом, вдруг схватилась за голову.

— Я помню яблоки, — прошептала она. — Красные. В корзине. И старика, который прятал их в рукаве.

Томас посмотрел на неё.

Его губы задрожали.

— Принцесса…

Он сделал шаг вперёд, но остановился, словно не был уверен, что имеет право приблизиться.

— Вы меня помните? — спросила девочка.

— Я… — Старик прижал ладонь к груди. — Я помню, что любил вас.

Девочка заплакала.

Это были первые настоящие слёзы, которые Вера увидела на её лице.

— Тогда почему вы не помните моего имени?

Томас не смог ответить.

Серефина отвернулась.

Вера поняла, что больше не может смотреть на них. Не потому, что происходящее было невыносимым, а потому, что за каждым человеком здесь стояла одна и та же пропасть. Кто-то помнил любовь, но не помнил того, кому она принадлежала. Кто-то помнил голос, но не лицо. Кто-то продолжал ждать человека, которого мир уже вычеркнул из собственного прошлого.

И всё это время Вера считала, что самое страшное — потерять память о матери.

Теперь она понимала: ещё страшнее, когда мир продолжает помнить твою любовь, но отнимает у неё адрес.

Серефина отвела их в небольшую комнату, где когда-то хранились королевские книги.

На столе лежала раскрытая карта дворца. Большая её часть была выцветшей, а в западном крыле зияло белое пятно, на котором не было ни линий, ни обозначений.

— Что это? — спросила Вера.

— Место, которого больше нет, — ответил Элиас.

— Удобно. У вас во дворце целые крылья могут исчезать, а вы называете это местом.

— Оно не исчезло полностью, — сказала Серефина. — Пока ещё нет.

Она указала на белое пятно.

— Здесь находились детские покои. Там жили мои дочери.

Вера посмотрела на девочку.

Та стояла у окна и рассматривала своё отражение в стекле. Иногда она проводила пальцами по запястью, где ещё недавно были три красных узелка. Теперь кожа казалась совершенно гладкой.

— Значит, здесь мы найдём её имя? — спросила Вера.

— Возможно.

— А если найдём?

— Не произносите его, — резко сказал Элиас.

— Почему?

— Потому что имя — это не только способ узнать человека. В вашем случае оно может стать ключом, который откроет дверь с обеих сторон.

Вера вспомнила видение.

Белая дверь. Три красных узелка. Мальчик, который сказал, что за дверью находится она сама.

— Какую дверь?

Элиас посмотрел на неё.

— Ту, которую ты уже открыла.

— Вы знали, что это произойдёт?

— Я знал, что рано или поздно это случится.

— И ничего не сделали?

— Я пытался.

— Как? Спрятали ребёнка? Позволили Каэлу забыть её? Отправили меня жить с женщиной, чьё лицо теперь исчезает из моей памяти?

— Я не принимал всех этих решений.

— Но вы знаете, кто принимал.

Элиас сжал челюсти.

— Да.

— Тогда скажите.

— Не здесь.

Вера резко рассмеялась.

— Конечно. Не здесь, не сейчас, не вслух. У вас у всех удивительный талант превращать правду в обещание, которое никто не собирается выполнять.

— Вера, — тихо произнесла Серефина.

— Нет. Я хочу знать, почему эта девочка лишилась имени. Почему Каэл потерял память. Почему вы называете меня первой дочерью, хотя я выросла в Нижнем городе. И почему существо, которое не должно было существовать, считает меня настолько важной, что готово стереть ради меня половину мира.