Имя последней дочери

Она не ответила.

Вера боялась именно этого. Не полного исчезновения, а остатков — крошечных осколков чувства, которые могли сохраниться в нём после того, как память была уничтожена. Они давали надежду и тут же причиняли боль, потому что не обещали ничего, кроме новых потерь.

— Тогда не пытайся вспоминать, — произнесла она наконец. — Просто смотри, что происходит сейчас.

— Это совет или приказ?

— Редкий случай, когда я сама не знаю.

Они двинулись к дворцу.

Архивариус шёл впереди, не оглядываясь. Девочка держалась рядом с Верой, и та заметила, что её серебряные волосы стали почти белыми. На запястье остался один красный узелок. Два других исчезли, словно их никогда не существовало.

— Ты чувствуешь себя хуже? — спросила Вера.

— Нет.

— Не лги.

— Я не лгу. Я просто не знаю, что чувствую.

Девочка посмотрела на людей, метавшихся по площади.

— Когда исчез первый узелок, я вспомнила, что у меня была сестра. Когда исчез второй — вспомнила отца. Теперь я помню, что он сделал с нами.

— Что именно?

— Он разделил нас.

— Кого?

— Нас с тобой.

Вера остановилась.

Девочка тоже остановилась, но не повернулась к ней.

— Я не знаю, как это объяснить, — продолжила она. — Воспоминания приходят кусками. Иногда я вижу комнату, иногда слышу голоса. Иногда мне кажется, что я прожила целую жизнь, а потом понимаю, что помню только один день.

— Ты говоришь о том, что мы были сёстрами?

— Да.

— И ты уверена, что это не ложное воспоминание?

Девочка покачала головой.

— Нет. Но я уверена, что оно моё.

Вера хотела задать ещё один вопрос, но Архивариус резко поднял руку.

— Тише.

Они остановились у широкого перекрёстка перед дворцовым мостом.

На противоположной стороне стоял человек в чёрном плаще. Его лицо скрывал капюшон, а руки были сложены перед собой. Он не двигался, не пытался привлечь их внимание и, казалось, совершенно не замечал хаоса на площади.

Вера узнала кольцо на его пальце.

Чёрный камень.

— Это он, — прошептала девочка.

Архивариус побледнел.

— Нет. Не может быть.

— Ты знаешь его? — спросила Вера.

— Я знаю кольцо.

— А человека?

Старик медленно покачал головой.

— Нет.

— Удивительно, как часто здесь встречаются люди, которых никто не знает, но все боятся.

Человек в чёрном плаще поднял голову.

Вера не увидела его лица, но почувствовала, что он смотрит прямо на неё.

Затем он заговорил.

— Вера Эстель.

Его голос прозвучал негромко, однако она услышала каждое слово сквозь крики, плач и шум толпы.

Каэл шагнул перед ней.

— Не отвечай, — сказал Архивариус.

— Почему? — спросила Вера.

— Потому что он назвал тебя.

— Меня и без того все называют.

— Не так.

Человек снова произнёс её имя:

— Вера Эстель.

На этот раз она почувствовала, как что-то внутри откликнулось. Не память, не страх — скорее внезапное узнавание, будто она услышала собственный голос, прозвучавший из чужого рта.

— Кто вы? — крикнула она.

Архивариус схватил её за руку.

— Я просил тебя не отвечать!

Но было поздно.

Человек в чёрном плаще медленно снял капюшон.

Перед ними стоял мужчина лет пятидесяти, с тёмными волосами, тронутыми сединой, и лицом, на котором время оставило следы усталости, но не старости. У него были правильные черты, тонкие губы и спокойные глаза человека, привыкшего к тому, что окружающие выполняют его просьбы ещё до того, как он закончит говорить.

Вера не знала его.

И всё же, когда он посмотрел на неё, у неё возникло желание отступить.

Не из страха перед угрозой. Из страха перед правдой.

— Меня зовут Элиас, — сказал мужчина. — Хотя, вероятно, ты никогда не слышала этого имени.

Девочка издала короткий, сдавленный звук.

— Отец…

Элиас перевёл на неё взгляд.

— Здравствуй, дитя.

Она отступила, наткнувшись на Веру.

— Нет, — прошептала она. — Нет, ты не можешь быть здесь.

— Почему? — спросил мужчина. — Разве я не обещал тебе, что однажды мы встретимся снова?

— Ты сказал, что меня больше не будет!

— Я сказал, что никто не сможет тебя найти.

— Ты забрал моё имя!

Элиас не стал отрицать.

— Да.

Вера почувствовала, как Каэл напрягся рядом с ней.

— Что вы с ней сделали? — спросил он.

Мужчина внимательно посмотрел на него.

— Каэл Вейр. Последний палач. Человек, который однажды решил, что способен обмануть смерть.

— Я больше не палач.

— Разумеется. Ты отдал то, что делало тебя бессмертным. И теперь ходишь по земле, как любой другой человек, уверенный, что смертность сделает его лучше.

— Я не уверен ни в чём, — ответил Каэл. — Но по крайней мере теперь понимаю, что за свои поступки придётся отвечать.

На лице Элиаса появилась тень улыбки.

— Ты всегда был хорош в красивых словах. Жаль, что память у тебя оказалась хуже.

Каэл побледнел.

— Вы знаете, что я забыл?

— Знаю, что ты забыл гораздо больше, чем думаешь.

Элиас перевёл взгляд на Веру.

— А ты, похоже, всё ещё задаёшь вопросы, на которые тебе не следует знать ответы.

— А вы, похоже, всё ещё считаете, что можете решать за других, что им следует знать.

— Я не решаю за тебя. Я пытаюсь не дать тебе совершить ту же ошибку, что и твоя мать.

Вера замерла.

— Что вы сказали?

— Твоя мать хотела спасти всех. Она верила, что любовь способна удержать человека в мире, даже когда сам мир отказывается признавать его существование. В конце концов она потеряла всё, что пыталась сохранить.

Вера почувствовала, как в груди поднимается гнев.

— Вы не имеете права говорить о ней.

— Возможно. Но это не сделает мои слова менее правдивыми.

— Вы знали её?

Элиас посмотрел на неё почти с нежностью.

— Лучше, чем ты можешь представить.

Вера шагнула вперёд, но Каэл удержал её за руку.

— Не надо, — тихо сказал он.

— Он знает мою мать.

— Именно поэтому не стоит позволять ему управлять разговором.

Элиас услышал их.

— Ты всё ещё пытаешься её защищать, Каэл? Даже не помня, кто она?

— Я защищаю человека, который стоит передо мной.

— Как благородно. И как бесполезно.

Мужчина сделал шаг к ним.

Архивариус немедленно встал между ним и Верой.

— Ты не имеешь права здесь находиться.

Элиас посмотрел на старика.

— А ты всё ещё притворяешься, что архив принадлежит тебе?

— Он принадлежит тем, чьи имена в нём хранятся.

— Тогда почему ты не помнишь половины из них?

Архивариус побледнел.

Элиас продолжил:

— Сколько имён ты потерял за последние сто лет? Сколько людей исчезло прямо у тебя на глазах? Ты называешь себя хранителем, но хранишь только собственную трусость.

— Замолчи.

— Ты мог остановить меня. Мог открыть хранилище, пока король ещё был жив. Мог сказать правду Каэлу, когда тот пришёл к тебе за помощью. Но ты предпочёл спрятаться среди книг и ждать, пока всё закончится само собой.

Архивариус дрожал.

Вера никогда не видела его таким. Даже перед чёрной книгой, даже когда исчезали имена, он сохранял спокойствие человека, который давно принял собственное бессилие. Теперь же казалось, что Элиас одним разговором разрушил то немногое, что удерживало его на ногах.

— Ты не знаешь, что произошло, — произнёс старик.

— Я знаю всё, что ты пытаешься забыть.

Элиас повернулся к Вере.

— Ты хочешь знать, кто я?

— Да.

— Я был человеком, которому король доверил сохранить то, что нельзя было сохранить. Я был другом твоей матери. Я был тем, кто пытался удержать королевскую семью от распада, когда Эдвард решил, что смерть — всего лишь ошибка, которую можно исправить.

— И вы не смогли.

— Нет.

Впервые в голосе Элиаса прозвучала усталость.

— Я не смог. Но я нашёл способ исправить последствия.

— Вы забрали имя у девочки, — сказала Вера.

— Я спрятал его.

— Это одно и то же?

— Для того, кого ищет тот, кто живёт в именах, — да.

— А для неё?

Элиас посмотрел на девочку.

— Для неё это стало единственным способом выжить.

— Вы могли спросить её, хочет ли она такой жизни.

— Она была ребёнком.

— И что? Это давало вам право решать за неё?

— Я был её отцом.

— Это не ответ.

Элиас долго молчал.

— Нет, — наконец произнёс он. — Не давало.

Вера не ожидала такого ответа. Она приготовилась спорить, обвинять, требовать объяснений, но признание прозвучало слишком просто. В нём не было ни попытки оправдаться, ни желания заслужить прощение.

Только усталость.

И всё же это ничего не меняло.

— Вы говорите, что спасали её. Но теперь она не знает собственного имени, не помнит детства и боится даже произнести то, что осталось у неё в памяти. Это и есть ваше спасение?

— Нет. Это его цена.

— Тогда вы заплатили не своей ценой.

Элиас посмотрел на неё.

— Именно поэтому я позволил тебе найти меня.

Каэл резко поднял голову.

— Что?

— Вы оба ищете ответы. Вера хочет узнать, почему теряет память о матери. Ты хочешь узнать, почему забыл девочку. А она хочет вернуть своё имя. Я могу помочь вам всем.

— И чего вы потребуете взамен? — спросила Вера.

Элиас улыбнулся.

— Наконец-то правильный вопрос.

Он поднял руку с чёрным кольцом.

Камень внутри оправы был не чёрным, как показалось издалека. В его глубине двигалась крошечная светлая точка, похожая на звезду, отражённую в бездонной воде.

— Я не хочу ни вашей крови, ни ваших жизней, — произнёс Элиас. — Мне нужно, чтобы вы открыли хранилище под западным крылом дворца.

Архивариус резко повернулся к нему.

— Нет!

— Ты знаешь, что там.

— Там нет ничего, кроме разрушенных записей.

— Тогда тебе нечего бояться.

— Ты лжёшь.

Элиас не стал отвечать.

Вера посмотрела на Архивариуса.

— Что находится в хранилище?

Старик закрыл глаза.

— Запись о рождении последней дочери королевы Серефины.

Девочка судорожно вдохнула.

— Моё имя?

— Возможно, — ответил Архивариус. — Но не только оно.

— Что ещё?

— История того, почему её имя пришлось спрятать. И кто отдал его Каэлу.

Вера почувствовала, как сердце забилось быстрее.

— Вы сказали, что имя отдали вместо её имени. Что это значит?

Архивариус открыл глаза.

— Каэл не просто забыл девочку. Когда-то он согласился стать хранителем её имени. Он должен был помнить её за всех остальных, пока мир не сможет принять её существование.

— Я согласился? — спросил Каэл.

— Да.

— Почему я этого не помню?

— Потому что, когда ты отдал свою смерть, вместе с ней исчезла и часть клятвы, связывавшей тебя с девочкой. Но имя осталось запертым в другом месте.

— В хранилище, — догадалась Вера.

Архивариус кивнул.

Элиас опустил руку.

— Именно. Если мы откроем его, девочка сможет вернуть себе имя. Но есть одна проблема.

— Какая? — спросила Вера.

Мужчина посмотрел на неё.

— Хранилище откроется только тогда, когда последняя дочь назовёт имя первой.

Девочка побледнела.

— Но я не знаю её имени.

— Знаешь, — ответил Элиас. — Просто пока не помнишь.

Вера почувствовала, как у неё пересохло во рту.

— Какое отношение это имеет ко мне?

Элиас не ответил сразу. Он смотрел на неё так, словно видел не только её лицо, но и всё, что было спрятано за ним.

— Ты задаёшь неправильный вопрос, Вера.

— Тогда задайте правильный.

— Не «какое отношение это имеет ко мне», а «почему ты до сих пор жива».

На площади стало тихо.

Вера услышала, как где-то на крыше хлопнула дверь. Потом над городом пронёсся порыв ветра, хотя листья на деревьях оставались неподвижными.

— Что вы хотите сказать? — спросила она.

— Твоя мать умерла много лет назад. По крайней мере, так записано в городских книгах. Но ты помнишь её голос. Ты помнишь её руки. Ты помнишь дом, в котором выросла. И всё же не можешь вспомнить её лица.

Элиас сделал шаг ближе.

— Потому что лицо, которое ты помнишь, никогда не принадлежало твоей матери.

Вера почувствовала, как мир вокруг неё качнулся.

— Вы лжёте.

— Я бы хотел, чтобы это было ложью.

— Кто тогда был моей матерью?

Элиас посмотрел на девочку.

— Та, кто родила вас обеих.

Вера не смогла вдохнуть.

Девочка закрыла рот ладонью.

Каэл сделал шаг к Вере, но она отступила.

— Нет, — прошептала она. — Нет. Я знаю свою мать. Я помню её голос. Я помню, как она…

Она замолчала.

Воспоминание о руках, запахе трав и тёплом голосе внезапно показалось ей чужим. Не ложным — именно чужим, словно она всю жизнь носила в себе память другого человека и ни разу не усомнилась в её принадлежности.

— Кто была женщина, которая меня вырастила? — спросила Вера.

— Та, кто согласилась дать тебе жизнь, когда мир отказался признать твоё рождение.

— Почему?

Элиас отвёл взгляд.

— Потому что одна из дочерей Серефины должна была исчезнуть, чтобы другая могла остаться.

Вера посмотрела на девочку.

Теперь она заметила сходство. Не в чертах лица — они оставались разными, — а в выражении глаз, в том, как девочка чуть наклоняла голову, когда слушала, в едва заметном движении губ перед тем, как произнести трудное слово.

Она не хотела верить.

Но где-то глубоко внутри уже знала, что услышала правду.

— Кто из нас должен был исчезнуть? — спросила Вера.

Элиас не ответил.

За его спиной распахнулись двери дворца.

На верхней ступени стояла женщина в длинном тёмном платье. Её волосы были серебряными, а лицо — бледным, словно она много лет провела в комнате без окон. В руке она держала маленькую серебряную пуговицу с изображением глаза.

Вера не узнала её.

Но девочка рядом с ней упала на колени.

— Мама…

Женщина посмотрела на неё, затем на Веру.

В её глазах не было удивления.

Только бесконечная печаль.

— Вы обе должны были забыть меня, — сказала она. — Почему же вы до сих пор помните?

Глава 7

Женщина стояла на верхней ступени дворцового крыльца, и туман обходил её стороной.

Он стлался по камням, цеплялся за сапоги Элиаса, обвивал ноги Каэла, но, добравшись до женщины, расступался, словно наталкивался на невидимую стену. Её серебряные волосы лежали на плечах тяжёлыми волнами. Тёмное платье было старомодным, с высоким воротником и узкими рукавами, а на груди поблёскивала брошь в виде раскрытого глаза.

В руке женщина держала серебряную пуговицу.

Ту самую, которую Вера нашла на кухонном столе.

Девочка с тремя красными узелками на запястье опустилась на колени. Её последнее воспоминание, казалось, было сильнее страха, сильнее боли, сильнее всего, что заставляло её бежать от дворца.

— Мама…

Женщина посмотрела на неё без удивления.

— Вы обе должны были забыть меня. Почему же вы до сих пор помните?

Голос был тихим, почти ласковым. И всё же от этих слов у Веры похолодели пальцы.

Она ожидала увидеть призрак. Или обманку, сотканную из чужих воспоминаний. Возможно, очередную уловку существа, которое жило в именах и умело подделывать лица умерших.

Но женщина отбрасывала настоящую тень.

На её виске пульсировала тонкая голубая жилка. Подол платья был запачкан дорожной грязью. А когда ветер наконец коснулся крыльца, серебряные пряди шевельнулись, открывая ухо с маленьким шрамом в форме полумесяца.

Живая.

Или настолько хорошо изображающая жизнь, что разница переставала иметь значение.

— Ты обещала, что вернёшься, — прошептала девочка.

Женщина опустила взгляд.

— Я возвращалась.

— Нет. — Девочка подняла голову. — Ты не приходила. Я ждала тебя в комнате с зеркалами. Я ждала, пока погаснут свечи. Я ждала, пока они заберут моё имя. Ты не пришла!

Последние слова сорвались на крик. Красный узелок на её запястье дёрнулся, будто под кожей натянули нить.

Женщина вздрогнула.

— Тише.

— Не говори мне «тише»!

Вера никогда прежде не слышала, чтобы безымянная девочка повышала голос. Обычно та говорила осторожно, словно каждое произнесённое слово могло привлечь чьё-то внимание. Теперь же в её голосе было столько ярости, что даже Каэл сделал шаг вперёд.

Женщина посмотрела на него.

И впервые на её лице появилось настоящее чувство.

Боль.

— Каэл.

Он застыл.

— Вы знаете меня?

— Я держала тебя на руках, когда ты был младенцем.

— Тогда вы знаете больше, чем я сам.

— Знаю.

— Прекрасно. — Он поднялся на ступень, не отводя взгляда от женщины. — Значит, вы можете начать с того, почему все вокруг знают моё прошлое лучше меня.

В его голосе звучала холодная вежливость, которой Вера уже успела научиться опасаться. Каэл говорил так, когда хотел скрыть растерянность. Раньше она знала это наверняка. Теперь знание осталось, а человек, к которому оно относилось, смотрел на неё как на незнакомку.

Вера ненавидела это сильнее, чем была готова признать.

— Ты стал похож на отца, — сказала женщина.

— Мне уже сообщили, что у меня есть отец. Судя по всему, это человек с чёрным кольцом, который предпочитает появляться из темноты и выдавать правду небольшими порциями. — Каэл кивнул на Элиаса. — Теперь выясняется, что у меня есть ещё и мать, о которой я ничего не помню. День становится всё интереснее.

Элиас не ответил.

Он стоял у подножия лестницы, сжав руку с чёрным кольцом в кулак. Впервые с момента их встречи он казался не человеком, который контролирует ситуацию, а человеком, который боится услышать следующий вопрос.

Вера заметила это и запомнила.

— Как вас зовут? — спросила она женщину.

Та перевела взгляд на неё.

И улыбнулась.

Улыбка оказалась страшнее любого крика.

— Ты задаёшь правильный вопрос, Вера Эстель. Жаль, что именно тебе я не могу на него ответить.

— Не можете или не хотите?

— Разница иногда заключается лишь в том, кто держит нож.

— Тогда давайте выясним, у кого он.

Вера спустилась на одну ступень, встав рядом с Каэлом. Она не прикоснулась к нему, хотя рука сама потянулась к его ладони. Ей хотелось убедиться, что он здесь, что у

него есть пульс, что он не превратился окончательно в пустое место, в котором раньше жила её любовь.

Но она остановила себя.

Если он не помнил её, она не собиралась просить у него прежней близости. Даже если сердце продолжало вести себя так, словно ничего не изменилось.

Женщина внимательно посмотрела на них обоих.

— Вы всё ещё стоите рядом.

— Это запрещено? — спросила Вера.

— Нет. Просто удивительно.

— У меня сегодня удивительный день. Сначала выяснилось, что моя мать, возможно, была не моей матерью. Потом я узнала, что у меня есть сестра, которую мир старательно забыл. Теперь передо мной женщина, которая, похоже, знает, как устроена вся эта мерзость. Если вы собираетесь сказать, что всё это ради моего же блага, предупреждаю: я плохо переношу подобные объяснения.

На лице женщины мелькнуло что-то похожее на горечь.

— Ты всегда была такой.

— Какой?

— Упрямой. Ты ещё не умела говорить, но уже сердито смотрела на людей, которые пытались взять тебя на руки.

— Значит, мы знакомы?

— Гораздо ближе, чем ты думаешь.

— Тогда почему я не помню вас?

Женщина не ответила сразу. Она посмотрела на серебряную пуговицу в своей ладони, провела по ней большим пальцем и медленно закрыла пальцы.

— Потому что тебя научили помнить неправильно.

Вера почувствовала, как по спине пробежал холод.

— Кто?

— Сначала твой отец. Потом те, кто пытался исправить его поступок. А затем ты сама.

— Я сама?

— Да.

— Вы хотите сказать, что я добровольно забыла собственную мать?

— Я хочу сказать, что иногда человек забывает не потому, что у него отняли память. Иногда он сам закрывает дверь, потому что за ней находится нечто, с чем он не способен жить.

Вера рассмеялась, но смех вышел коротким и злым.

— Удобно. Любую ложь можно оправдать тем, что я якобы сама попросила себя обмануть.

— Я не прошу тебя верить мне.

— Тогда чего вы хотите?

Женщина посмотрела на девочку, всё ещё стоявшую на коленях.

— Чтобы вы обе перестали искать то, что не должно быть найдено.

— Моё имя? — спросила девочка.

— Да.

— Почему?

— Потому что оно не просто принадлежит тебе.

Девочка медленно поднялась. В её глазах стояли слёзы, но она не позволила им пролиться.

— Ты говорила, что имя — это дверь.

— Так и есть.

— Тогда почему я не могу открыть свою?

— Потому что за этой дверью ждёт не только твоя жизнь.

— А что ещё?

Женщина впервые отвела взгляд.

Этого оказалось достаточно.

— Кто-то другой, — сказала Вера. — Кто-то, кто живёт в именах.

Женщина снова посмотрела на неё.

— Ты уже встречалась с ним.

— Я видела его следы.

— Нет, Вера. Ты встречалась с ним гораздо раньше, чем научилась различать мёртвых и живых.

Вера почувствовала, как что-то сжалось у неё под рёбрами.

Перед глазами на мгновение возникла белая комната. Два детских колыбельных ложа. Женщина с серебряными волосами, склонившаяся над ними. Чёрное кольцо на мужской руке. И маленькая девочка, которая тянулась к другой через узкую щель между кроватками.

Затем видение исчезло.

Вера пошатнулась.

Каэл успел подхватить её за локоть.

— Осторожно.

Его пальцы были тёплыми.

На одно короткое мгновение она забыла, что он её не помнит. Тело узнало прикосновение раньше разума: знакомая ладонь, крепкое запястье, едва заметное напряжение мышц, когда он удерживал её от падения.

Она посмотрела на него.

Каэл нахмурился, словно тоже почувствовал что-то неуловимое.

— Я… — начал он.

— Что?

Он отпустил её слишком быстро.

— Ничего.

Вера кивнула.

Конечно. Ничего.

С некоторых пор это слово преследовало её чаще, чем призраки.

— Нам нужно войти во дворец, — сказал Элиас. — Здесь небезопасно.

— А когда будет безопасно? — спросила Вера. — Когда мы забудем собственные лица?

— Если колокол продолжит звонить, скоро и этого будет недостаточно.

— Тогда объясните, что происходит.

Элиас посмотрел на женщину.

— Это должна сделать она.

— Нет, — ответила та.

— Серефина…

Имя повисло в воздухе.

В ту же секунду девочка схватилась за запястье и закричала.

Последний красный узелок вспыхнул, словно внутри него разгорелся огонь. Тонкая нить под кожей натянулась. На белом рукаве проступила алая точка, а затем ещё одна — будто невидимая игла прокалывала руку изнутри.

— Замолчи! — крикнула женщина.

Но было поздно.

Серебряная пуговица в её ладони раскалилась. Женщина разжала пальцы, и маленький предмет упал на каменную ступень.

Он не звякнул.

Вместо этого раздался тихий детский смех.

Вера знала этот смех.

Она слышала его в архиве, у колодца, возле мальчика с деревянной лошадкой. Смех звучал из тех мест, где память становилась ловушкой, а забытое начинало шевелиться.

Каэл выхватил нож.

— Кто здесь?

Смех прекратился.

На камнях перед женщиной появилась тень. Не её тень — она лежала в другой стороне, вытянутая тусклым светом дворцовых фонарей. Новая тень была маленькой, детской. Она стояла на четвереньках, словно ребёнок ползал по полу.

Потом медленно поднялась.

У неё не было головы.

Вера отступила на шаг. Сердце ударило так сильно, что на мгновение заглушило остальные звуки.

Женщина закрыла глаза.

— Он услышал.

— Кто? — спросил Каэл.

— Тот, кто живёт в именах.

— Вы сказали, что это не Эдвард, — напомнила Вера.

— Это не Эдвард. И никогда им не было.

— Тогда что это?

Женщина открыла глаза. Теперь в них не осталось ни нежности, ни усталости — только ужас человека, который увидел приближение давно ожидаемой беды.

— То, что существовало до первого имени.

Безголовая тень повернулась к девочке.

Та перестала кричать. Её губы шевельнулись, но Вера не услышала ни звука.

На запястье лопнул последний красный узелок.

Вместе с ним исчезло что-то невидимое.

Девочка посмотрела на свои руки, потом на женщину.

— Я… — прошептала она. — Я не помню…

— Не смей! — Женщина бросилась к ней, но остановилась, не дойдя нескольких шагов. — Не пытайся произнести его!

— Я не помню, что я хотела сказать.

В её голосе не было боли. Это было хуже.

Она действительно не помнила.

Вера рванулась к ней, но тень оказалась быстрее. Безголовая фигура скользнула по камням и коснулась ступни девочки.