Женщина в голубом. Страна мечты

Помучившись этими мыслями, он вспомнил разговор с Раззок-бобо. Перебрал в памяти его слова, настроение и решил: старик что-то знает, да не говорит. Только что? Непонятно. Может, знает, что возле костей есть золото?! Старики ведь до золота охочи. Говорят, жил в деревне старик Ахмад: боялся коммунистов и спрятал всё своё золото в горах. Даже умирая, говорят, смотрел на горы, но никому из детей так и не сказал, где закопал богатство. То ли пожалел отдать, то ли подумал, что золото детям беду принесёт. Наверняка пожалел: кто согласится отдать другим, пусть даже детям, богатство, которое всю жизнь копил, отказывая себе в еде и питье, чтобы они пустили его по ветру?

Полежал Теша-ака и подумал: вот он, например, пусть во всём себя стесняет, копит, так и не пожив толком. А дети – эти лентяи, бездельники, которым работу поручишь – тысячу отговорок найдут, оставишь в покое – тебя же поучать начнут, – получат такое богатство, не работая, не мучаясь! Ладно, с этим ещё можно смириться. Пусть получают: отцовское добро им и достанется. Но ведь эти бездельники ему цены не знают! Будто с неба упало – будут есть, пить, транжирить. Для отца оно священно, стало смыслом жизни, а для них – просто богатство. Средство исполнить всякие глупые желания, мечты, затеи. Между тем для отца это давно уже не золото, а нечто высокое, священное. Единственный смысл жизни, плод прожитых лет.

Думал об этом Теша-ака, думал – и стало ему горько, словно он и вправду спрятал два кувшина золота, а они достались детям и те всё развеяли по ветру.

Потом подумал о Ражаббое.

Вчера, после всей кутерьмы в милиции, когда решили отпустить Теша-ака, участковый сказал: «Хоть обедом-то угостите? Я вас из самой пасти тюрьмы вытащил». Тот был готов на всё. У милиции и больницы особый воздух, душу давит. Кто выйдет оттуда целым и невредимым, у того сердце радуется, хочется жить и жить; кажется себе самым удачливым, самым счастливым на свете. Вот и Бекмуродуп тогда был в таком настроении.

Они пошли в чайхану у речки, заказали шашлык – ургутский шашлык особенный. Выпили понемногу сначала за свободу Бекмуродупа, потом за человека, который её добыл. Эта проклятая водка слово к слову прилаживает, разговор к разговору, сближает людей. Два недавних противника, ещё только что косившиеся друг на друга, сидели бок о бок, подхватывали слова и увлечённо беседовали. Между ними теплело.

Слово за слово – и милиционер вспомнил одну историю. Во время войны с басмачами его дед был в войске Полвона. Там познакомился с парнем из Гултепы: немало бед перенесли вместе, не раз друг друга выручали, а потом тот человек вдруг пропал. Его дети приезжали к ним домой. Отец милиционера тогда был маленьким и смутно помнил слова своего отца: «Не теряйте связи с этими детьми. Это дети моего дорогого друга».

– Когда я здесь участковым стал, отец не раз просил: расспроси, найди потомков того человека. А я побоялся. Подумал, что, если милиционер начнёт родню басмача разыскивать, ещё неприятности будут… Старик в годах, ум размяк. Кому польза ворошить разговоры шестидесятилетней давности? – сказал Ражаббой. – Ну, найду – и что скажу? Они нас не знают, мы их не знаем. Отец их всего один раз видел. Деды умерли. У них свои заботы были, у нас другой уклад.

Теша-ака задумался. Несмотря на хмель и путаницу в голове, припомнил кое-что из рассказов старшего брата.

– Мой дед тоже у Полвона в войске был, – сказал он.

– Может, с нашим дедом знакомы были, – ответил милиционер, отодвинул лежавшую рядом засаленную фуражку и прилёг на бок. – Ваш отец жив? Можно было бы их с моим отцом свести, а?

– Отец с войны не вернулся. Но брат говорит: когда дед пропал, отец с одним знакомым куда-то ездил его искать. Не нашли.

– Они! – вдруг закричал Ражаббой. – К нам домой приезжали!.. Встаём, сейчас прямо к отцу поедем. Пусть порадуется.

– А я что там буду делать? – удивился Теша-ака. – К этим делам отношения не имею, никого не знаю.

– Какая разница? Ваш отец к нам приезжал? Вы ведь его сын? Старик обрадуется, вот увидите.

Бекмуродуп хотел поскорее вернуться домой. Почему-то не хотелось таскаться с этим человеком.

– Вы бы меня отпустили. А это в другой раз сделаем.

– Никаких других разов, – твёрдо, по-военному сказал милиционер. – Сейчас поедем. Сегодняшнего дела на завтра не откладывают. Собираемся. За шашлык я заплачу… Сегодня я угощаю…

Милиционер был сам на себя не похож.

– А с этим что делать? – спросил Теша-ака, указав на большой узелок у ног.

Узелок с костями он всё время носил с собой, даже сюда притащил.

– В речку бросьте, – махнул рукой Ражаббой.

– Ваш начальник сказал похоронить. Бросим в речку, кто-нибудь найдёт, опять в милицию потащит. Начальник узнает, и снова меня замучают.

– Верно, – Ражаббой задумался, немного протрезвев. – Влипнем, потом не отвяжемся… Ладно, берите, в машине полежит.

Они отправились в путь.

Отец Ражаббоя, Насим-бобо, оказался бодрым стариком. Волосы и борода белые, на голове старая тюбетейка, на нём чистый яхтак – он обрезал лишние побеги виноградной беседки. Сын и неизвестный гость, вошедшие вместе с пылью, поднятой колёсами «Волги», поначалу ему не понравились.

– Опять пил? – сказал он, сердито глядя на сына и грозя секатором. – Ко мне не подходи, омовение испортишь… Так и не поумнел. Взрослый человек, при должности, а всё так себя ведёшь. Люди увидят – что скажут? На свою одежду посмотри. Разве милиционер таким бывает? В нашем роду такого неразумного ещё не было.

Теша-ака присмотрелся. Старик и вправду следил за собой: хоть работал, ни пылинки на одежде, борода аккуратно подстрижена, двор чистый. Даже только что срезанные виноградные побеги были нарезаны одинаково и сложены в стопку.

– Отец, – со смехом сказал милиционер, не теряя весёлого расположения духа, – разве хорошо так ругать человека власти? Люди ждут, какое слово у меня изо рта выйдет, а вы меня браните…

– Ждут-то ждут, да только водочную вонь и дождутся… – Старик повернулся к пришедшему с сыном человеку, хотел что-то сказать, но передумал: гость не показался достойным почтения. Старый костюм весь в пыли, штаны – словно в грязь окунули. «Наверное, преступника поймал, в милицию везёт, по дороге заглянул», – решил он и не стал обращать на гостя внимания.

– Я вам хорошую весть принёс, – сказал Ражаббой.

– Какую ещё весть? Как выпьешь, обязательно что-нибудь затеешь.

– Нет, я не затеял, я с новостью. С новостью! – заторопился Ражаббой. – Вы давно велели найти потомков отцовских друзей. Искал, искал – нашёл. Внук того человека нашёлся. Вот!

Милиционер указал на Бекмуродупа, съёжившегося, словно провинившийся ребёнок.

Насим-бобо на несколько секунд застыл; потом на лице появились удивление и вопрос. Видно, вспоминал, что он поручал сыну. Непослушному отпрыску много советов давал, а тот всё пропускал мимо ушей. Потому и не мог понять, какое наставление сын исполнил.

Наконец вспомнил, лицо порозовело. Он замешкался. Гость всё-таки казался странным. Неужели тот, кого он ждал с детства, – этот немытый человек в пыли и грязи?

Положил секатор на землю, хлопнул ладонями, будто отряхивая пыль, и с раскрытыми объятиями шагнул к Бекмуродупу. Теша-ака смутился: хоть и был пьян, обниматься не хотел. Видел ведь – старик чисто одет, даже щеголем можно назвать. А на него самого смотреть страшно. Умылся мутной водой, кожу всё сильнее стягивает, давно не брился. Изо рта водкой несёт. В таком виде люди в гости не ходят.

Но уклониться Бекмуродуп не смог: не отвернёшься от старика, который идёт навстречу с раскрытыми объятиями.

– Брат мой! – сказал Насим-бобо, обнимая его. – Дорогой мой, нашлись вы!

Не зная, что ответить, Бекмуродуп молча обнимал обходительного хозяина. А милиционер расправлял матрасики на топчане с красивой резьбой, готовил место.

Они сели и провели ладонями по лицу, завершая молитву.

– Кем вы приходитесь Бекмурод-бобо? – спросил Насим-бобо.

– Внуком.

– Я Насим, сын Остон-ака. Отец вам, наверное, рассказывал. Кстати, он жив?

– С войны не вернулся. Я его даже не знал.

– Как его звали? – спросил старик, наклоняясь к Бекмуродупу.

– Нодир… Нодиром звали.

Теша-ака недоумевал. Ну и что, его дед шестьдесят лет назад был знаком с отцом этого старика. К чему такая суета, такое волнение? Разве это повод столько хлопотать? Но старик, видно, думал иначе. Радовался, удивлялся, словно встретил друга, которого знал тысячу лет, словно увидел давно умершего отца.

– Неужели я вас нашёл? – говорил старик сам себе, когда не расспрашивал Бекмуродупа. – Сколько лет об этом мечтал. Наконец нашёл… Вашего отца, вы сказали, Нодиром звали? Верно, младшего из тех ребят, что тогда к нам приезжали, так и звали. Отец их щедро угощал, с почётом провожал.

– Это мой отец был, – сказал Теша-ака и снова умолк. Он ведь не только отцовских друзей – и самого отца не знал. О чём ему говорить?

– Жалко, – сказал старик. – Поговорили бы об отцах. Отец так завещал: «Никогда не теряйте с ними связи», – говорил покойный, да помилует его Бог.

Для Бекмуродупа эти слова ничего не значили. Поддерживать отношения с незнакомым стариком, сидящим напротив, он не собирался. Знакомый его деда ему никто. Даже если бы сейчас отец ожил и вернулся, он встретил бы его равнодушно. Ведь для человека важно прежде всего не родство, а память. Для деда эти люди, может, и были дороги; связывали их какие-то чувства, какие-то нити. Но Теша-ака это не интересует: у него другая жизнь.

– А что стало с другим мальчиком, который приезжал с твоим отцом? Как же его звали… – Старик задумался, перебирал один за другим слои памяти и наконец, видно, нашёл нужное: обрадовался, как ребёнок. – Файзи, что ли, Фазли… Как-то похоже.

– Наверное, Пайзи, – сказал Бекмуродуп. – С отцом дружил. Вместе на войну ушли, он тоже не вернулся.

– Дети остались?

– Две дочери были. Обе замужем, с детьми. Сына не было… Говорят, во время войны его дочку волк порвал. Мы тогда маленькие были. Жена, когда он не вернулся, в другую деревню замуж ушла. Года четыре-пять назад умерла.

– Недобро вышло, – старик провёл ладонями по лицу и погрузился в молчание.

Ражаббой велел детям расстелить дастархан. Принесли хлеб, чай, блюдо абрикосов. Бекмуродуп давно не пил, теперь его мутило. В надежде, что полегчает, он шумно прихлёбывал чай, который наливал милиционер. При отце Ражаббой держал себя в руках, хмеля будто и не было; расстегнув форменную рубашку до живота, платком вытирал выступавшие от горячего чая крупные, с горошину, капли пота.

– Покойный отец не раз наказывал, – тихо сказал старик. – В те времена люди дружбу ценили. Не только деньги их связывали. Может, тогда люди проще были, бесхитростнее. Даже умерев, помогали другу. Мой отец, когда о тех знакомых говорил, будто мёд с губ ронял. Мы маленькие были: то понимали, то не понимали… До сих пор помню, как он горевал: «Мой друг из Гултепы пропал». Кажется, через знакомых расспрашивал, разузнавал, но ничего не вышло. А вскоре и его самого застрелили. Я был старшим ребёнком. Сперва было не до его наказов, а потом подрос, стал важничать. Даже в его возрасте, – старик указал на сына, – никого ни во что не ставил. Отцовские слова забыл. Когда сила в теле так и распирает, чужих советов не слушаешь. Пока в человеке пыл, отвага, он о других не думает, даже отца в расчёт не берёт. Теперь я это понимаю… Пока сам был полон сил, и в голову не приходило отцовских знакомых найти. Потом, когда сам стал отцом, когда силы убавились и состарился, понял. Испугался, что уйду, так и не исполнив отцовской воли… Слава Богу, вот мы вас и нашли. Даст Бог, будем друг к другу ездить. Душа отца порадуется, и я спокойно спать буду.

Теша-ака сидел безучастно. Когда старик закончил, тихо сказал:

– Бобо, вы нас отпустите. Я домашним не говорил. Не вернусь скоро – тревожиться начнут. Весь арык к огороду отвёл, как бы картошку не смыло.

– Нельзя, – твёрдо ответил старик. – Я вас шестьдесят лет жду. Разве так просто отпущу? Душа отца не станет ли сетовать?.. Ражаббой, чего сидишь, рот разинул? Скажи детям: пусть поймают петуха пожирнее, зарежут… Посидим, поговорим… Вот вы за картошку тревожитесь. А в нашем детстве её не было. Узбеки картошку не ели. Тогда мы её «русской морковью» называли. В военные годы, в голод, люди к ней привязались.

Увидев решимость старика, Бекмуродуп больше не настаивал, сидел и беседовал о том о сём. Старик, начав с появления картошки, увлёкся дальше:

– Ещё до войны, когда помидоры только появляться стали, купил я два на пятничном базаре. Сам ещё не знаю, что это такое. Только слышал: если в еду положить, вкуснее будет. Матери отдал. Она луковую похлёбку варила, бросила их в казан. Немного покипели, и мать говорит: «Сынок, они у тебя сморщились». Выложила оба в пиалу, передо мной поставила. Стал ложкой ковырять, а внутри какие-то диковинные штуки. «Обманули, они червивые», – решил я и выбросил. Братья до сих пор надо мной смеются.

– У нас тоже ещё недавно их «бакала» называли. Только теперь к помидорам привыкаем, – поддержал разговор Бекмуродуп.

Потом, пока варилась куриная шурпа, старик увлечённо рассказывал о войне.

Под вечер Ражаббой остановил на улице попутную машину, вручил Бекмуродупу узелок с костями и отправил его домой.

…Теперь, думая обо всём этом, Теша-ака невольно вспомнил недавние слова Раззок-бобо. Этот человек точно что-то скрывает. Но что? Имеет ли это отношение к его собственной судьбе? Может, старик сам убил и закопал того, кому принадлежали эти кости?!

Среди этих мыслей Теша-ака заснул. Когда открыл глаза, солнце уже клонилось к закату, повеяло вечерней прохладой. Хотел было пойти за водой: заодно ещё раз осмотрит место, где нашли кости – упрямые мысли твердили, что там что-то спрятано, а он не нашёл, – и картошку польёт. Может, прежде узбеки картошки и не ели, но теперь без неё хозяйство не обходится. Однако полежал, подумал и передумал. Нет сил с людьми ругаться. От вчерашней водки голова ещё ноет, ничьи слова ему не понравятся. Разозлится – ещё рубанёт кого-нибудь.

Лёжа так, он вдруг захотел повидать старшего брата. Давно не навещал. Нормурод по настоянию детей строит новый дом внизу деревни и оттого уже давно не в духе. Сходит, проведает, расскажет, что нашёлся знакомый отца, получит подарок за добрую весть. Нормурод, в отличие от младшего брата, дорожит любым воспоминанием об отце. Обрадуется.

Соскучился Теша-ака и по дому, где прошло детство. Заодно увидит его. Не сходит в эти дни – потом снесут, и останется одно сожаление. А за водой и завтра можно проследить.

С такими мыслями Бекмуродуп отправился в путь.

***

Нурбек вышел с кладбища и направился домой. Бабушка ждала, принялась подробно расспрашивать, и он рассказал всё.

Он бабушку не понимает. Старуха – как маленький ребёнок. Всё время кто-нибудь должен рядом сидеть, иначе страшно ей. И сейчас не хочет его отпускать. А отец велел запрячь осла в телегу и привезти от Махамат-ака четыре мешка селитры. Вручил четыре ярко-красные десятирублёвые купюры. Нурбек столько денег в руках ещё не держал; разволновался и, когда бабушка отправила его с гостями на кладбище, спрятал их в боковой комнате, среди постелей в стенной нише. Теперь позвал младшую сестру Муътабар, оставил её с бабушкой, забрал деньги и, взяв в сарае седло, сбрую и хомут, вышел на улицу. За домом телега стояла, задрав оглобли «журавлём», а осёл под ивой лениво жевал корни пырея.

Отец, Турди-ака, к Махамат-ака не ходит, тот к нему тоже. Они никогда не ссорились, но почему-то отношения холодные. Не любят друг друга. Потому и поручил Турди-ака сыну такое важное дело – купить удобрение. У Махамат-ака где-то есть знакомые, которые привозят селитру; дома её и продают. Вообще-то Нурбеку тоже не хочется ехать к ним на осле. Стыдно. С дочерью хозяина, Дилфузой, он учится в одном классе. Эта смуглая, бойкая, подвижная девочка давно ему нравится. Но набраться смелости и сказать он не может.

Две недели как начались каникулы, и он очень, очень по ней соскучился. Только не знает, под каким предлогом повидать. Когда отец велел съездить к Махамат-ака за селитрой для подкормки табака при прополке, он сперва обрадовался, а потом подумал, что ехать придётся на осле, и приуныл. Вот такой стеснительный парень. Живёт в деревне, а ездить на осле стыдится. Прежде было всё равно; с тех пор как Дилфуза стала казаться ему огнём, всё переменилось.

Стоит сесть на осла с телегой – уже боится встретить её. Кажется, она засмеётся, станет дразнить или хотя бы разочарованно подумает: «И этот деревенщина». Будто Дилфуза в городе выросла и людей на ослах не видела… На самом деле она простая, искренняя, работящая девочка. А Нурбек, подросток, в душе которого вспыхнули первые искры любви и который ещё сам своей души не понимает, хочет делать только то, что ей понравится; во что бы то ни стало выглядеть перед ней хорошо, чтобы она не знала его дурных привычек. Он много фильмов о любви видел, и ни в одном влюблённый парень на осле не ездил. Поэтому ему кажется, что любовь не признаёт ни ослиной езды, ни заляпанной грязью одежды, ни кетменя на плече, ни телеги, от которой тянет горьковатым запахом табачного сока. Дилфуза, думается ему, далека от всего этого; а если бы и не была далека, всё равно любил бы её. Почему-то, заметив её недостаток, он только сильнее привязывается. Почему – не знает. Может, ему легче от мысли, что она такая же, как все, и потому добиться её расположения проще. Возможно. Но понять, принять, что мир, в котором он живёт, и любовь, которую себе представляет, несовместимы, что это два разных мира, он не может. Хочет подогнать жизнь под мечту, да не получается. А о том, что мечту надо сообразовать с жизнью, и не задумывался.

Он оседлал осла, запряг в телегу, посмотрел на себя и решил: в таком виде ехать неловко. Грязь, пыль, с кладбища всякое налипло. Привязал ослиную верёвку к столбу и вернулся домой. Несмотря на возгласы матери, развязал узел с бельём, лежавший в сенях на сундуке с хлебом, достал сложенную кремовую рубашку, старые брюки и переоделся. В тазу вымыл калоши.

До дома Дилфузы близко, доехал быстро. На улице встретил её соседа, Бахтиёра, который учился классом ниже. Тот возвращался с полива табака, обессиленный, с кетменём. Грязью забрызган до самой макушки, глаза ввалились, лицо – словно гранат, из которого выжали весь сок.

– Бахти, твои соседи ещё удобрение продают? – спросил Нурбек.

– Не знаю, – пожал плечами Бахтиёр. Разговаривать ему явно не хотелось.

– Я за селитрой приехал. Поможешь мешки погрузить? – попросил Нурбек.

Он стеснялся один явиться в чужой дом и боялся опозориться перед Дилфузой: вдруг не поднимет сорокакилограммовые бумажные мешки.

Бахти покосился на него: ни сил, ни настроения помогать у него не было.

– Я тороплюсь. То воду отводят, то борозды прорывает. Нор-полвон табак культиватором прошёл, криво провёл, теперь вода не идёт. Поем – и обратно.

Делать нечего: Нурбек слез с осла, взял за верёвку и повёл к открытым воротам. Сердце дрожало. Ему казалась прекрасной не только сама Дилфуза, но и улица, где она живёт, дом, ворота, даже те две шелковицы с обрубленными верхушками у арыка. Ведь они растут напротив её ворот, каждый день её глаза смотрят на них, каждый день они любуются её красотой. Вот чем дороги эти деревья.

Он громко позвал.

– Эй-и-и! – отозвались из двора.

– Удобрение есть? – крикнул Нурбек.

Вскоре появилась Дилфуза – смуглая, с глазами газели. Было видно, что она взрослеет: лицо налилось, кожа стала тугой; мелкие косички откинуты за спину, прядка на лбу спускается до бровей. За последние пятнадцать дней она будто стала ещё красивее.

Нурбека затрясло всем телом. В глазах потемнело. Он не мог собраться с мыслями, словно провалился в пустоту и перестал понимать, где он, что вокруг, сколько времени прошло.

– Заходи, Нурбек, – Дилфуза, видно, не ждала одноклассника и обрадовалась, лицо посветлело. – Куда пропал?

– Хожу вот, как Раззок-бобо говорит, пока ещё поверх земли, – улыбаясь, ответил Нурбек, поздоровавшись с одноклассницей. – Удобрение у вас есть?

Дилфуза огорчилась, что он сразу заговорил о деле.

– Ты-то как? – спросила с лёгким упрёком. – Что делаешь? Наших видишь?

– На поливе табака встречаю. Все в грязи ходят… – Нурбек посмотрел на свою одежду и смутился: чистая, а мятая. – Мы табак пропалывать собираемся, хотел удобрение купить, четыре мешка. Вы всё ещё по десять рублей продаёте?

Дилфуза посмотрела на него и по бегающим глазам поняла: волнуется. Удивилась: столько лет вместе учатся, чего ему смущаться?

– Удобрение на айване, – сказала она. – Телегу во двор заведи, грузить проще будет.

У края айвана были сложены бумажные мешки с минеральным удобрением. Нурбек завёл осла с телегой под навес для скота, кое-как развернул и привязал верёвку к столбу.

Дилфуза стояла на айване, возле удобрения.

– Четыре мешка возьму, ладно? – спросил Нурбек.

– Ладно.

– Вот деньги!

– Спасибо.

– Тебе спасибо…

После короткого разговора Нурбек подошёл к пыльным бумажным мешкам, сложенным у края айвана. Выбрал верхний, кряхтя, попытался поднять. Мешок гладкий, ухватиться не за что; удобрение, видно, отсырело, слежалось, и руки всё время скользили. Лицо покраснело, ноги дрожали. Кое-как приподнял, но мешок выскользнул и медленно опустился ему на ступню. Хорошо, что успел крепко прижать, а то упал бы на землю и лопнул.

Стыдно, что одного мешка удобрения поднять не может; он суетился, не зная, куда себя деть.

Дилфуза поняла, в чём дело, и подошла:

– Погоди, я за край возьму. Тут вдвоём надо.

– Я сам подниму, – пробормотал Нурбек.

Ему было стыдно заставлять девочку работать.

– Перестань. Его одному не поднять. На днях Нор-полвон приезжал, и ему отец помогал. Он тоже сначала похвастался, хотел на плечо закинуть, а мешок упал и порвался. Ты сейчас так же порвёшь.

Нурбек выпрямился, спросил: «Правда?» – и перешёл к другой стороне мешка, словно решил: если уж Нор-полвон не поднял, то и мне не стыдно.

Они вдвоём уложили мешок на телегу и вернулись за следующим. Когда грузили второй, рука Нурбека коснулась мягкого запястья Дилфузы, и его будто током ударило. Всем телом почувствовал её тепло; запястье показалось нежным бархатом.

Пока они грузили мешки, бестолковый осёл уже сунул голову между столбами навеса, опутал верёвкой ноги, крепление оглобель чуть не развязалось, а телега едва не задралась вверх. Нурбек попробовал заставить его пятиться, но упрямец не хотел выбираться из тесноты. Хорошо, Дилфуза помогла: повернула назад тележное колесо, сделанное из мотоциклетного диска, толкнула, и ослу пришлось отступить и повернуться к улице.

– Спасибо, хорошо, что ты здесь. Что бы я без тебя делал? – искренне поблагодарил юноша.

– Это ведь наш дом. Где же мне ещё быть? – засмеялась Дилфуза.

– Я так, к слову… – Нурбек замолчал. Захотел сказать то, что было на сердце, но побоялся. Подумал. – У вас дома никого не видно?

– Сестрёнка спит. Остальные на прополке. Я тесто замесила, потому не пошла. Сейчас хлеб печь буду.

– А-а… – сказал Нурбек и вдруг вспомнил, что не поздоровался с ней за руку. Не обиделась ли? – Ну, я домой пойду…

– Чаю бы выпил…

Это было сказано просто из вежливости – самаркандский обычай приглашать для приличия.

– Ладно, спасибо… – Нурбек протянул руку на прощание. – Будешь в наших краях, заходи.

Услышав, что старших дома нет, он почувствовал, как заколотилось сердце. Теперь ему очень, очень хотелось, чтобы в доме было много людей. Это было бы хорошим предлогом. А сейчас оправдания нет. Если уйдёт, так и не сказав Дилфузе того, что на сердце, себе не простит.

С пятого класса он относится к ней по-особому. Сначала нравилось, что она хорошо делает уроки, учится на отлично. Потом полюбил её стать, слова, манеру держаться. С тех пор как влюбился, идти в школу – словно на праздник. Каждый день, собираясь после полудня, он думает о ней: сейчас придёт, увидит её, будет смотреть в глаза. От этих мыслей душа радуется, сердце ликует; кажется, счастливее него нет человека. В дни, когда она не приходит, будто что-то потерял: грустно, голова кругом, всё смотрит на её парту. А теперь, с начала каникул, целый день думает о Дилфузе, по вечерам, пока не уснёт, думает о ней. Хочет увидеть, взять за руки и выговорить всё, что носит в душе; рассказать всё-всё, что его радует и огорчает, беседовать с утра до вечера. Но оттого, что это лишь несбыточные мечты, сердце горит, становится обидно. В последние дни он понял и твёрдо решил: никого, кроме Дилфузы, на свете нет и быть не может.

Сейчас он хотел хоть немного открыть душу. Но колебался. Одна мысль твердила: не скажешь сейчас – такого удобного случая больше не будет. Другая уверяла: сейчас не время. Разве в любви признаются вот так – держа осла за верёвку, в мятой одежде?