Женщина в голубом. Страна мечты

– Дилфуза! – сказал он, посмотрев ей в глаза, и тут же отвёл взгляд.

– Что?!

– Если я тебе кое-что скажу, ты не обидишься? Я…

Девочка уже поняла, что он сейчас может сказать. Поэтому молча высвободила руку из его крепких пальцев. Нурбек этого даже не заметил. Теперь у него одна цель – признаться в любви. Только бы это сделать, а потом будь что будет.

– Я… я…

Дилфуза смотрела в землю и ждала.

– Я тебя… люблю, Дилфуза!

Сказал – и то ли от стыда, то ли от волнения лицо похолодело, по жилам пробежал какой-то холод, тело заледенело. Такого странного состояния он ещё никогда не испытывал.

– Нурбек… – У Дилфузы потемнело в глазах; она отвернулась и убежала.

Пока девочка не скрылась в боковой комнате, Нурбек не сдвинулся с места. Наконец почувствовал лёгкость, словно гора с плеч свалилась. Осёл упрямился, тянул на улицу. Эти твари такие: на пустом месте спокойно не стоят. Нурбек вывел его, а как только свернул на каменистую улицу, вскочил верхом, свесил ноги по обе стороны оглобель и, понукая: «Но, но!», – поехал домой.

Душа его волновалась: наконец сказал! Сумел произнести слова, которые столько лет червём грызли сердце, крали покой, не давали отдыха ни днём ни ночью… Неужели?! Он всё ещё себе не верил. Казалось, всё только привиделось; оборачивался, смотрел назад.

Подъезжая к дому, немного успокоился и подумал о Дилфузе. В горячке все мысли были только о себе, на неё он не обратил внимания. Наконец от средства перешёл к цели: задумался, зачем вообще всё это сказал, – и удивился её поведению. Думал, думал, так и не понял. Ведь она ни слова не ответила и ушла. Ни «да», ни «нет». Как это понимать? Может, ей стало противно? Возможно.

Он не мог прийти ни к какому выводу, терялся, сердце горело.

Думал, если произнесёт слова, которые камнем давят на душу, то избавится от мучений, заживёт свободно и больше ничто его не будет тревожить. Почему-то получилось наоборот. На душе стало ещё темнее, он оказался перед неизвестностью, в десять раз тяжелее прежней.

Почему Дилфуза промолчала? Может, ей нравится другой? Если так, что ему делать?! Если она кого-то любит, как он будет жить на этом свете?

До сих пор Нурбек просто любил девочку, а теперь начинало казаться: без Дилфузы жизни нет.

Почему так вышло?

Юноша не знал, что любовь сама раздувает свой огонь, что, чем послушнее идёшь за сердцем, тем оно требовательнее; что любовь – как солёная вода: чем больше пьёшь, тем сильнее жажда.

Многих жизненных игр Нурбек ещё не понимал.

И когда выгружал мешки в сарай, и когда перекинул один через осла и отправился на табачное поле, мысли были заняты Дилфузой. Прежде об этом самом нежном чувстве знал только он сам, не боялся, что кто-нибудь узнает. Теперь ко всем тревогам прибавился страх: «Дилфуза расскажет – перед людьми опозорюсь».

Через два дня Нурбек ехал на осле купаться в Новый арык. Жарко. Мальчишки торопятся, суетятся; девушки и женщины, разморённые зноем, возвращаются с прополки табака, по обе стороны лица свисают концы белых полотняных платков, которыми они укрылись от солнца.

Недавно приятели звали его купаться, но, пока он поел, уже уехали. Теперь домашние, вернувшись с прополки заросшего сорняками табачного поля, отдыхают и останутся дома, пока солнце не ослабит свой жар. Нурбек воспользовался этим и поехал вслед за друзьями. Всё равно в полдень все спят, а ему не хочется. Если в жару уснёт, потом голова болит.

За деревней почувствовал себя свободнее: здесь не каждый увидит его верхом на осле.

Новый арык – большой канал; там, где вода разливается, ширина больше десяти-пятнадцати шагов. Глубина с головой накроет. Каждый год в нём тонут один-два человека, потому некоторые родители детей не пускают. Нурбеку прежде тоже не разрешали, но теперь вырос, уже не спрашивает.

Внизу деревни раскинулись табачные поля. Вокруг зелено. Ранние посадки местами уже выше колена. Участок за участком – красивый вид. Но подойдёшь ближе – неприятный запах. Особенно в жару ходить среди табака нехорошо: от запаха голова кругом.

Нурбек ехал между полями по дороге, оставленной для телег и тракторов: где-то пыль до щиколоток, где-то вода размыла колеи, превратила их в канавы.

Неподалёку дети, девушки и женщины возвращались в деревню. Когда солнце припекает в полную силу, деревня и окрестности затихают. Даже звуки, шумы будто распадаются от зноя, цепенеют; у людей нет сил разговаривать. Далеко-далеко закручиваются, извиваются, кружат пыльные вихри. С детства они кажутся Нурбеку таинственными. Он их боялся. Их называют нечистью: встретится кто на пути – собьют с ног, руки-ноги искривятся, язык отнимется. Разум старается убедить: не верь, это всего лишь завихрение воздуха. Но таинственные детские воспоминания, детский страх никакому разуму подчиняться не хотят.

И сейчас он смотрел на огромный вихрь, крутившийся над каменистым полем внизу деревни, в стороне Кингира. В сердце закрались непонятная тревога, чувство одиночества, и приближавшуюся девочку он не заметил.

– Как ты?!

Нурбек вздрогнул от голоса, прозвучавшего совсем рядом. Голоса притягательного, приятного слуху, давно желанного, волнующего душу. Перед ним стояла Дилфуза! Она была серьёзна, говорила спокойно.

– Как ты? – поспешно ответил Нурбек. – Не увидел, честное слово! На вихрь смотрел.

– Я заметила…

– Что делаешь? – заторопился Нурбек, словно, если замолчит, она уйдёт. – С прополки идёшь?

Он потянул осла за недоуздок, но тот остановился лишь чуть дальше, у пучка пырея на краю арыка. Нурбек повернулся боком, посмотрел на девочку, оставшуюся в трёх шагах позади, и не знал, слезть, подойти к ней или так и сидеть.

– К тёте помогать ходила, гребни пропалываем… На обед иду.

– А ты одна? – Нурбек наконец слез с осла, подошёл к однокласснице и поздоровался за руку.

– Тётя раньше ушла, еду готовить. А я свою борозду до конца доделать хотела.

Они не могли смотреть друг другу в лицо. Старались вести себя так, словно ничего позавчера не случилось, словно никаких слов между ними не было. Но оба знали: другой тот день не забыл, отношения уже не прежние.

– Я купаться еду, – сказал Нурбек, будто кто-то его об этом спрашивал, и сам своих слов застеснялся.

Купаться ведь значит раздеваться. Говорить об этом перед такой прекрасной девочкой неловко.

– Жарко, – сказала Дилфуза.

Видно было: её что-то тревожит, ей неловко. Оба словно больше не знали, что сказать. На самом деле в душе у каждого было столько невысказанного, сердца тянулись друг к другу. Но теперь, когда появилась возможность, они не знали, о чём говорить.

– Ты совсем не устаёшь, да? – почему-то спросил Нурбек, будто нашёл тему.

Пригладил волосы сверху вниз: если где торчат, пусть будут «причёсаны».

– Почему? Устаю… – Дилфуза хотела ещё что-то сказать, но передумала.

– Когда же школа начнётся?!

Нурбек сказал это скорее как пожелание, как мечту, но девочка поняла как вопрос:

– Первого сентября.

– Ещё долго…

Снова замолчали. Дилфуза замялась, попыталась спрятать правую руку за спину. Будь Нурбек в состоянии что-нибудь заметить, увидел бы, что она что-то держит в кулаке. Но сейчас он ничего не соображал.

– Ну, я пойду, – нерешительно сказала Дилфуза, вытирая лицо концом белого платка, свисавшего с головы. – Тётя, наверное, чай приготовила, ждёт.

– Иди, – ответил Нурбек, хотя ему совсем, совсем не хотелось, чтобы она уходила. – После полудня опять на прополку?

– Ого, там ещё много… Всё заросло. Лебеда… Дней на десять… – торопливо сказала Дилфуза. – Только я на один день пришла. Потом своё пропалывать будем…

Они опять умолкли.

– Ладно, езжай, не буду задерживать, – сказала наконец Дилфуза, не дождавшись от Нурбека ни слова. – Наверное, спешишь по делу.

– Не-е-ет, не спешу. Просто купаться… Ладно, иди…

Он повернулся и пошёл к ослу.

– Нурбек… – вдруг произнесла Дилфуза странным голосом.

Его имя прозвучало у неё грубо и некрасиво. Он сам удивился. Чужие имена Дилфуза произносит так красиво, так нежно. А его…

И в этом у него опыта не было. Он не знал, что девочке трудно произнести имя того, кто ей нравится: не хватает смелости, дрожь в сердце мешает выговорить имя любимого до конца.

– Да! – Нурбек обернулся.

– Возьми, – сказала Дилфуза, наконец протягивая сжатую правую руку.

– Что это?

На его раскрытую ладонь упал клочок бумаги, вырванный из тетради в клетку.

– Сейчас не читай! – сказала Дилфуза, отвернулась и поспешила в деревню.

Нурбек остался стоять, поражённый, не зная, что сказать.

Когда опомнился, осёл уже ловко воспользовался внезапно обретённой свободой и бежал через табачное поле. Увидел на другом краю пасущегося сородича.

Нурбек бросился следом. Но осёл есть осёл: получил от того, к кому так рвался, два удара копытом под морду, взбрыкнул и побежал к деревне. Видно, решил вот так насладиться свободой – заставляя всех гоняться за собой по жаре. А Нурбек не знал, что делать. Меж двух огней: с одной стороны, осёл удирает, упустишь из виду – потом не найдёшь. С другой – бумажка, которую дала Дилфуза, жжёт руку, как раскалённый уголь. Что там может быть? Что написано?

Бежал, задыхался – и наконец любопытство взяло верх: «Будь что будет, сначала прочту, потом упрямую скотину поймаю. Куда он убежит? Не через горы же в Шахрисабз».

Он остановился, развернул сложенную бумажку и жадно прочёл письмо, написанное красивым, ровным почерком.

«Нурбек, тогда Вы сказали мне, что любите. Но мы ещё молодые… О любви думать рано. Вот окончим школу, тогда видно будет. Сейчас нам надо только учиться. Но я тоже много думаю о Вас. Почему-то никак не могу забыть. Это, конечно, нехорошо, но что мне делать, если ничего не могу с собой поделать? Вообще говорить о любви стыдно. Воспитанные девочки так не делают… Заходите к нам.

Дилфуза».

Это было письмо простой девочки, вступившей в пору взросления: она и сама толком не понимала, что написала, и стеснялась высказать всё, что чувствовала. Нурбек думал, думал, но так и не понял, что она хотела сказать. Сел на межу, принялся разбирать письмо. С одной стороны, будто он ей нравится – и это очень радостно. Но что значит «воспитанные девочки так не делают»? А «ещё рано»? Может, хочет вот так, мягко, отказать. Возможно. Разве девочек поймёшь?

Нурбек не мог признать очевидного, вместить это в голове. Как такая девочка, как Дилфуза, может полюбить его, нескладного, неотёсанного мальчишку?

Даже напиши она: «Я Вас люблю», – он не поверил бы, решил, что насмехается.

С тысячью мыслей в голове Нурбек бережно положил письмо в карман и пошёл искать осла. Сердце от волнения всё ещё билось, как куропатка в клетке.

Что теперь будет?

Вопрос, мучивший его, совершенно точно не относился к ослу, который где-то там в упоении брыкался и скакал.

***

Раззок-бобо унесло в воспоминания. В эти дни он никак не мог оторваться от прошлого. Оно ожило, и он говорил всякому встречному о былых событиях, о тщете человеческой жизни, о том, что, пока жив, надо сделать хоть что-нибудь стоящее, что смерти бояться не следует. Каждому рассказывал о его предках: «Отец твой был такой, дед – такой». Хотел, чтобы люди тоже знали историю, которую помнит он, не забывали своего прошлого, чтобы столько событий, столько страданий не стёрлись из памяти человечества, будто ничего не было. Но не понимал, что большинству это не нужно: каждому интересна собственная жизнь.

Некоторые, особенно его дети, тревожились: отец словно стал ребёнком, что-то у него в голове переменилось. Кому в нынешнее время нужны наставления – не бойся смерти, цени жизнь? Войны нет, все заняты своими заботами, никто не мучается вопросом, как прожить свой век. Хочешь не хочешь, обречён двигаться по прочерченной прямой: рождение, учёба, женитьба, дети, табак, деньги, хозяйственные заботы, смерть. Есть ли у сегодняшнего человека право думать о чём-то ещё? Есть ли нужда? Куда пойдёшь за пределами этого круга? Перед нынешними людьми нет той задачи, о которой говорит Раззок-бобо и которую призывает решить. Видно, старик перепутал времена. У жителей одна забота: во что бы то ни стало собрать и сдать табак до дождей. Ведь от этого зависят весь семейный доход, будущее, сама жизнь. Ничто другое их не интересует.

А о том, что мучило его самого, – что он убил человека, что руки его в крови и с этой болью он живёт уже шестьдесят лет, – старик так и не осмелился никому сказать. Хотел выговориться, горячо, со всей душой, выплеснуть всё, освободиться от боли, столько лет давившей на сердце, как огромный камень, но смелости не хватило. Испугался.

Лежал на боку у водоёма, погружённый в эти мысли. Думал о Матлуба-момо – одной из тех, кто пострадал от их с Комилом безумства. Из-за двух подростков, из-за их глупости вся жизнь этой старухи прошла в горе.

Раззок-бобо места себе не находил. Он ведь не обладал такой властью, чтобы решать, жить ли человеку, менять чужую судьбу, погружать другого с головой в печаль и страдание. Какое право имел распоряжаться человеческими жизнями? Он ведь никто, даже той отваги, того пыла, что были у его друга Комила, не имел. Обычный, прижимистый, вялый человек – таким и прожил свой век.

В последние дни, перебирая всё, что сделал за жизнь, Раззок-бобо оценивал себя именно так. Уж во всяком случае, он не из тех, кто решает чужие судьбы. Горько было думать, что светлой памяти после себя не оставит. Но сколько ни размышлял, не нашёл ответа и на другой вопрос: «А остальные? С чем ушли остальные?» Это немного утешило его обожжённую душу.

Какие времена прошли, какие смуты! Какие люди отнимали жизни и отдавали свои, а сегодня никого из них не вспоминают. Ни одного… Между тем их величие, сила, дела не уместились бы во множестве книг. Да что книги – они в собственном времени не помещались. Но ни от кого не осталось даже искорки памяти. Их дети увязли в житейских мелочах, не могут и шагу сделать за пределы табачного поля.

Вот от Бекмурода осталась кучка костей. И ту внук два дня таскал, не давая покоя. Больше ничего: ни доброго имени, ни светлого воспоминания. А ведь это был человек храбрый, великодушный. Если кого и помнить, то таких. Его потомки заняты хозяйством: рады, что табак от сорняков очистили; рубят посаженные дедом тополя, чтобы перекрыть сушильню; ломают построенный им дом, выкорчёвывают сад, который он вырастил. Даже не интересуются, кем в действительности был их дед.

Эта деревня была домом для стольких сильных людей, а кто живёт здесь теперь? Обидно, что эти мелкие людишки ведут себя полновластными хозяевами, будто деревня с них началась и ими закончится, будто никогда не умрут и вечно будут здесь жить. А ведь и прежде здесь столько людей прожило. Для нынешних же их словно вовсе не было, словно не жили. Разве это справедливо?

Раззок не мог никому объяснить истину, которую понял сам: деревня принадлежит не только сегодняшним жителям; тысячи людей прожили здесь, считали это место священным и ушли. Никто его не понял. Казалось, все перестали вспоминать прежних, каждый увяз в своих заботах. Это представлялось ему самым тяжким преступлением.

Ведь и сам вот-вот покинет мир, чувствует: отпущенный срок подходит к концу. Неужели его, как и остальных ровесников, забудут, едва опустят в землю? Неужели ждёт та же участь? Тогда зачем вообще было жить?

После полудня Раззок-бобо потихоньку отправился в путь. Хотел повидать Матлуба-момо, немного поговорить. Но и сам не знал точно, зачем идёт. Подумал было: «Расскажу этой старухе о прошлом, будь что будет». Однако ещё не выйдя на улицу, не додумав до конца, уже знал: не сможет. За всю жизнь, если не считать того, как они с Комилом застрелили муллу Бозора, он никогда ни на что решительное не отваживался. И тогда без Комила ничего бы не сделал. Просто пошёл вместе с другом. Зачем же брать на себя то страшное убийство?

Старик мучился, не находя ясного ответа, нарочно отвлекал себя. В конце концов, он боялся отвечать за то убийство. Всю жизнь боялся, и сейчас тоже. Хотя столько времени прошло: никто за грудки не схватит, никто не скажет: «Так вот что ты прежде натворил, мерзкий старик!» Для нынешних людей события той поры – сказка, а в сказке всякое бывает.

По дороге он понял, зачем идёт к старухе: хочет увидеть последствия ошибки, совершённой шестьдесят лет назад. Может, хочет уверить себя, насколько был могуществен, как решил судьбу целой семьи; может, ещё раз доказать себе, каким был негодяем, – точно понять не мог. Человек ведь и самого себя до конца не понимает.

Матлуба-момо сидела там, где в тот день принимала двоих гостей: на топчане в тени карагача, ниже айвана. Раззок-бобо вошёл прямо, не окликая хозяев.

– Чеча, как вы? – сказал, подходя. – Дремлете…

При виде старика Матлуба-момо засуетилась. Давно не встречались; она знала, что этот человек без причины порога не переступит, и подумала: зачем пришёл?

– Заходи, братец, – сказала она. – Поднимайся на топчан.

– Вспомнил о вас, решил проведать, – сказал Раззок-бобо. – Надо ведь дорожить друг другом, пока живы.

– Верно, – старуха смотрела на него, пыталась понять, зачем пришёл, но не могла. Только безучастность видела на лице. Глаза стали мутными, от пристального взгляда краски расплывались. – И мой час недалёк.

Раззок-бобо осторожно присел у края топчана. Старики такие: если дети невнимательны, любят напугать их напоминанием, что отпущенное время убывает. И старуху в последние годы занимала одна мысль – умереть. Думала только об этом, словно готовилась к самому важному событию жизни. Будто это главное дело, ради которого пришла на свет; ждала его с волнением. С таким интересом, с таким нетерпением она в детстве собиралась на свадьбу.

У Раззок-бобо подобное настроение появилось недавно; потому и бродил он по деревне, не находя себе места. Он не знал: если переживёт это состояние, привыкнет, то сможет прожить ещё. Не мог понять, потому что не умел взглянуть со стороны на то, что с ним происходило.

Старик спросил о здоровье, и Матлуба-момо перечислила множество болезней и болей, известных и неизвестных ей самой. Потом заговорили о детях, внуках. Он спросил, почему дома никого нет. Оказалось, все на прополке табака.

– Неблагодарные они, – пожаловалась старуха. – И дела нет, что я в годах. Табак им дороже отца с матерью. Боюсь, умру, а они и не узнают. Не думают об этом. Разве люди так поступают?

– Не жалуйтесь, мои такие же. Хорошо, один внук ещё в люльке, за ним другого внука смотреть оставляют. Вот он мне чай, хлеб и подаёт. А старшим всё нипочём… Момо, наша жизнь прошла. Они тоже свою проживают. А мы с этим смириться, об уходе подумать не хотим. Только мешаем детям жить.

– Пусть смотрят, – сказала старуха. – Разве даром растили? Вот Турди: когда мать замуж ушла и он у отчима остался, я его годовалого или двухлетнего к себе взяла, сама растила. Столько носила – поясница чуть не переломилась. Он у меня за спиной, в руках кетмень, колхозный хлопок мотыжу…

Когда отца Турди приговорили к смерти и расстреляли, мальчик ещё был в материнской утробе. Родился в соседней деревне, в доме её отца. Не успел ему исполниться год, Ризвон выдали замуж за другого. У того были дети; Турди с ними не ужился, оставался чужим. А Матлуба-момо была одна в огромном, просторном дворе. Единственного сына приговорили к смерти, невестка ушла, в деревне ни близких, ни родни. Вернуться к своим, в Суфикишлак, – некуда. Много лет прошло; в отцовском доме ей нет места, там живёт сестра с семьёй. Родственники давно охладели. Был бы брат, может, приютил бы… Оставалось хранить огонь в доме мужа – её священный долг. Бог закрыл все другие дороги. Она решила: это и есть её главное дело в жизни. Иначе где она, а где Гултепа? Ни в одном сне не могла представить.

Матлуба-момо всё ходила в дом, где теперь жила Ризвон, не давала им покоя. Новый муж оказался злым, грубым; раз-другой почти выгнал её. Но ведь уши слышат: доходили вести, как холодно относятся к внуку, сердце горело, и она снова шла. Тут Ризвон проявила великодушие. Ни разу не посмотрела бывшей свекрови прямо в лицо, ни слова ей не сказала. Знала, что во многом виновата, считала себя грешной. Хорошо знала, как живёт старуха, жалела её, сердце болело. И как ни тяжело было, отдала бывшей свекрови Турди, который уже начал сладко лепетать первые слова. Это имя Ризвон дала ему по завещанию мужа. Так хоть немного искупила вину, заплатила за страдания, которые вольно или невольно причинила Матлуба-момо. Она понимала: у старухи Турди хорошо воспитают, в будущем у него будет дом. А останется с её злым мужем – намучается, натерпится унижений. Матери тяжело расставаться с живым ребёнком, но пришлось смириться. Ведь из-за одного её греха столько людей пострадало, и лишь она легко вышла из всей этой истории. Значит, настало время расплатиться.

С этими мыслями, со слезами в глазах, с болью в сердце Ризвон отдала ребёнка.

Матлуба-момо одна вырастила Турди, старалась, чтобы он не чувствовал отсутствия отца и матери. Потом женила, родились внуки. И вот теперь этот мальчик, эти внуки стали считать старуху лишней.

– У молодых свои заботы, – тихо сказал Раззок-бобо. – Я тоже в молодости, когда мать так говорила, не понимал. Думал, она не умрёт. Умереть, конечно, может, она ведь тоже человек, но не сейчас, не сегодня. Позже, ещё позже, а до того я долг исполню, успею. Не знал, что когда-нибудь то «однажды» станет «сегодня». Думал: ещё успею матери добро сделать, ещё добрыми делами её благословение заслужу, только завтра, только потом – сейчас некогда… Так и думал. А это «завтра», оказывается, никогда не приходит… Теперь смотрю на своих детей и вспоминаю. Думаю, они тоже потом раскаются, но как объяснить – не знаю. Скажу – всё равно не поймут, решат, что почтения требую.

– Они раскаются?! Не знаю… Вот вы после войны не женились, ради детей жили. Кто-нибудь спасибо говорит?

– Лишь бы у них всё спокойно было. Остальное нам не нужно.

Сказав это, Раззок-бобо прокашлялся.

– Я вот зачем пришёл… Был в нашей деревне человек, Бекмурод. Помните? – Он хотел подвести разговор к мулле Бозору.

Старуха долго думала, перебирала память, изношенную, как ветхий матрасик, но не нашла ни одного следа такого человека. Ни приметы, ни события, о которых говорил Раззок-бобо, ничего ей не напомнили.

– А-а… – сказала наконец, поняв, что и сама измучилась, и его измучила. – Отец Нодира, который на войне пропал? Не знаю его. Когда я сюда приехала, его уже не было. Слышала, люди кое-что говорили… А что, весть о нём появилась?

– Нет, я просто вчера вспомнил. Не знал, что вы сюда после его исчезновения приехали… Его внук Нормурод переезжает. Говорят, сломал дом, который Бекмурод-ака построил. Напрасно. Всё-таки память о деде, дедовский дом.

Раззок-бобо опять отвлёкся, ушёл от темы. Хотел сказать, что память о человеке дорога, что нехорошо, когда она исчезает, да прикусил язык. Нужно ли это старухе, которая не признаёт никого, кроме себя, и ничего, кроме собственной смерти? Сможет ли она эту истину постичь, понять?

– Вот… – сказал он после долгого молчания. – Сегодня на кладбище был… Могилу Бозор-ака тоже увидел, посетил, молитву за его душу прочёл.

Раззок-бобо наконец решил: если старуха заинтересуется, расскажет ей о боли, которая столько лет грызла его изнутри.

– На базар ходили? – переспросила она, не расслышав.

Старик поник. Видно, она забыла, что когда-то, лет шестьдесят назад, в ту пору, когда жизнь бурлила, кипела, когда человеку было суждено торопиться жить и поспешно умирать, у неё был муж, которого ночью застрелили неизвестные. Ведь даже имени не расслышала.

Раззок-бобо решил: этой старухе всё равно, кто и почему застрелил её мужа, всё равно, был ли он вообще. Она живёт одной надеждой, одной-единственной мыслью – умереть.

Лучше пусть всё остаётся как есть.

***

Услышав, что дочь продала его врагу четыре мешка селитры, Махамат-ака рассердился, но виду не подал. Виновником любой беды, любой трудности в своей жизни он считает семью Турди. Ещё ребёнком слышал от взрослых: его отца застрелил отец Турди. Боль осталась с ним. Вырос сиротой, у отчима, с обидой в душе; сколько себя помнит, уверен: будь отец жив, жизнь сложилась бы иначе. А виновата в его несчастье та семья… Со временем эта мысль стала частью его самого. Перед каждой трудностью он горюет, думая об этом. Но признать, что семья Турди тоже стала жертвой того же события, тоже пострадала, понять, что её члены в случившемся не виноваты, не хочет. Не хочет понять и того, что, будь отец жив, он не поддерживал бы его до нынешних лет: свои трудности всё равно пришлось бы решать самому. Ненависть к семье Турди не гаснет, но он старается её не показывать. Никогда не ссорился, встретятся – здоровается, расспрашивает, боль наружу не выпускает. Сиротство воспитало в нём осторожность; никому не осмеливается рассказать о том, что его мучит. Так и живёт человек, недовольный миром, людьми, жизнью, пряча свою горечь. Жизнь сделала его молчуном: поди угадай, что у него внутри. Потому и дочери ничего не сказал. Взял деньги, положил в карман.