Женщина в голубом. Страна мечты

А Теша-ака думал, посадят его или всё-таки нет. Эти ведь без всяких разговоров срок дают. Кто детям сообщит? На Раззок-бобо надежды нет: он собственное имя забыл, где уж ему помнить, кто приходил с узелком костей… Тилов сядет на своего осла, уедет домой и никому ни слова о случившемся не скажет. Это точно! Как будто он Тилова не знает. «Если об этом заговорю, ещё и меня виноватым сделают», – решит и будет молчать.

Вся надежда на Бахти. Но и ему зачем лишние хлопоты? Он один от этой истории и выиграл: весь арык в его распоряжении. Будет сидеть тише воды, чтобы никто её не отвёл. По крайней мере, пока свой огород не польёт, никому не скажет, что Теша-ака забрала милиция… Между прочим, и вода осталась без присмотра. Если положиться на его ленивых, никчёмных сыновей, в этом году ни картошка, ни помидоры не уродятся. На базаре покупать придётся… Впрочем, теперь-то ему не всё ли равно? В тюрьме сами накормят…

С такими мыслями ехал Теша-ака.

Как и предполагал Ражаббой, в дежурной части у входа в районный отдел внутренних дел стоял Сиддик, скривив свою угрюмую физиономию. При виде его настроение участкового упало. Пришлось заставить себя заговорить бодро:

– Отличное преступление нашёл, очень запутанное…

– Опять бабы подрались? – съязвил дежурный.

– Какие ещё бабы?! Убийство! Зная, какой ты привередливый, я даже кости покойника с собой привёз. Посмотришь? – Ражаббой из последних сил изображал прежний подъём.

– Тогда не морочь мне голову, иди в уголовный розыск, – равнодушно сказал майор, словно в районе каждый день совершались убийства. Когда они уже шли по коридору, спросил вслед: – Нераскрытое?

– Не знаю, пока неясно, возможно… – на ходу похвастался Ражаббой. – Если так, начальство наверняка внеочередное звание даст.

– Уже три раза твоя очередь прошла, какая ещё очередь? – крикнул вслед Сиддик. – У тебя очередь на звание – как к мавзолею дедушки Ленина: конца не видно.

– Дедушку не трогай, – вполголоса ответил Ражаббой и потянул дверь во двор.

Ведя за собой Теша-ака, он пересёк двор и направился к зданию, где помещался кабинет начальника уголовного розыска.

Районный отдел больше походил на жилище бедняка, чем на милицию: главное здание выходило на улицу, за ним двор, а на другом краю – ещё один низенький домик. Во дворе покачивались на ветру пять-шесть кустов мака и один раскидистый куст конопли.

– Вот это да! – изумился Теша-ака. – В этом году хозяйство у вас знатное! Так вот о чём Раззок-бобо говорил: делай, что мулла велит, а сам за ним не повторяй!

– А, это? – Ражаббой продолжал идти, не придавая словам значения. – На операцию «Корадори» курсанты, слушатели приезжают, им показываем. Для наглядности посадили, не ради урожая. Не все же, как вы, коноплю выращивают: молодёжь и не знает, что это такое.

Теша-ака встревожился: узнал проклятое растение – и сам себя подвёл! Кто за язык тянул? Ещё прицепится: «Откуда ты эти растения знаешь?» – и попробуй отвертись.

Но Ражаббой, видно, пошутил: к этому разговору больше не возвращался.

Начальник уголовного розыска Шавкат-ака сидел в своём кабинете, разморённый жарой, расстегнув верхние пуговицы рубашки, и мокрым платком вытирал то волосатый живот, то солёный от пота лоб.

Они вошли вдвоём – один высокий, другой низенький.

– Заходи, Ражаббой, – лениво сказал он. – Каким ветром? Что в узелке? Абрикосы? В последнее время так хочется наесться мелких, диких абрикосов. Только от них живот пучит… А у меня тут воздух плохо ходит.

– Наши деды, чтобы живот не пучило, ещё и косточки раскалывали, ядрышки ели… – Ражаббой посмотрел на приятеля и покачал головой. – Ну и обжора ты. Когда учились в Сырдарье, думал, лопнешь от арбузов… А ты до сих пор жив. Только живот от этих арбузов сам круглый стал. Ко всему человек приспособится… Я по другому делу. Нераскрытое убийство за тобой числится?

– Что ты говоришь! Мы любое преступление по горячим следам раскрываем.

– Не хвастай. Скажи: «Люди сами преступников ловят и нам приводят», – тогда поверю… Вот этот человек, – Ражаббой указал на Теша-ака, – чей-то труп нашёл. И не просто труп: убили человека, из нагана застрелили. Понимаешь, какое серьёзное преступление?

– Где? Кого? – Шавкат-ака встрепенулся и привстал. – Этот человек убил?

Теша-ака побелел. Теперь он твёрдо знал: целым из их рук не выйдет.

– Кто кого убил, я не выяснил…

От этих слов Шавкат-ака изумлённо вытаращил свои большие глаза. Участковый поспешил объясниться:

– Ты не понял. Гултепу знаешь, деревня такая? Возле неё вот этот, – Ражаббой кивнул на Теша-ака, – нашёл человеческие кости и стал по домам носить, показывать. Я его задержал. Посмотри: может, это кто-нибудь из пропавших, которых мы ищем, а найти не можем.

– Где он?! В машине?! В морге?

– Ну и бестолочь! Я же говорю: кости! Вот, у этого человека в узелке… Теша-ака, покажите ему.

Теша-ака положил узелок на пол и развязал; кости рассыпались. Шавкат-ака почувствовал, будто кабинет наполнился дурным запахом. Может, кто-нибудь переел абрикосов и от волнения… Кости-то ведь не пахнут.

– Что это?.. Зачем ко мне притащил, всю комнату провонял?

– Я тебе, бестолочь, уже сказал: человеческие кости. Тут нечему вонять. Как был неучем, так и остался, ничему не научился: кости не пахнут. Если бы не я, тебя из школы милиции за судебную экспертизу выгнали бы…

– Старого не вороши. Один раз по-человечески поступил, доброе дело сделал, теперь при каждой встрече попрекаешь. Нельзя так, друг. Мой покойный дед говаривал: сделай добро и брось в воду – рыба узнает, не узнает рыба, узнает Творец…

Шавкат-ака помолчал и снова присмотрелся к костям.

– У нас сейчас нераскрытых убийств нет. Вообще, чтобы говорить об убийстве, сначала труп нужен. А вы только сейчас кости нашли. Как же он у нас на учёте стоять мог? Ты дурной, что ли?

Эти слова задели Ражаббоя.

– Значит, теперь будет. Вот труп, точнее, его останки. Осталось убийцу найти, – сказал он, приседая и беря череп. – Могу тебе немного помочь: этого человека убили выстрелом в затылок из револьвера образца 1895 года. Вот, половина резца сломана, ещё при жизни. Других следов повреждений нет.

Шавкат-ака задумчиво посмотрел на обоих. Он не знал, что сказать, какие хлопоты эти кости на него обрушат и чем всё кончится.

– По-моему, лучше их закопать там, где выкопали. Тихо, без лишнего шума, – сказал он наконец. – Давно умер. Никто его не ищет… Ражаббой, друг, сделай так, доброе дело будет. Таскать останки бедняги по улицам – разве это по-мусульмански?.. Ака, вы, видно, многое повидали. Сами скажите: обязательно ли кости, выкопанные на кладбище или ещё где, выставлять напоказ и милиции голову морочить? Разве ислам такое допускает? Этого даже в криминалистике нет.

Теша-ака не ожидал, что здесь с ним будут обращаться как с человеком, и растерялся. Четыре-пять ударов кулаком по физиономии удивили бы его меньше. Нет, видно, он ошибался: и в милиции люди работают. Вот даже об исламе заговорили.

– Мы в законах не очень разбираемся. По-моему, лучше кости на место закопать и уйти, будто ничего не видели. В исламе покойников тревожить не положено.

– Вот! – обрадовался Шавкат-ака. – Слушай, дубовая башка, что понимающие люди говорят… Судебной экспертизой своей козыряешь, а в религии ничего не смыслишь. Иди, закопай на место.

– Что?! Ты с ума сошёл? Завтра-послезавтра комиссия из министерства приедет, услышит – нас же за сокрытие преступления от учёта посадят! Они по уголовному кодексу работают, не по религии. Это тебе милиция, а не мечеть. Нашёлся праведник… На днях говорил: «Если тихонечко “пс-с” сделать, омовение не нарушается», – а теперь речи как у ишана. Я к начальнику пойду. Как скажет, так и будет. За два года до пенсии так рисковать не могу. Тем более задаром.

– Плов в чайхане с меня!

– Без пенсии, на три года в тюрьму – за один плов! Совсем рехнулся. Пойду к начальнику! – Ражаббой был решителен.

Начался спор. Для начальника уголовного розыска ещё одно нераскрытое убийство в районе – дело недопустимое. Обидно, если из-за неизвестно чьих костей ему повесят на шею такое преступление. Они друг за другом направились в кабинет начальника отдела. Ражаббой знаком позвал за собой и Теша-ака. Этот человек – его главное доказательство.

Начальник и без того был не в духе, а тут ещё они со своей историей. Собрался было прикрикнуть раз-другой, да постеснялся: в кабинет вслед за ними вошёл и стоял столбом коротконогий человек с узелком костей в руках, в забрызганной грязью одежде, с закатанными до колен штанами и в кримпленовом пиджаке с истлевшей подкладкой, надетом, несмотря на жару. Регистрировать эти кости как убийство начальнику не хотелось. Внутренний голос подсказывал: это преступление, если его записать в преступления, никогда не раскроют. Он зашёл с другой стороны:

– Ты, Ражаббой, возьми объяснения у тех, кто нашёл кости, и составь коротенький акт.

– Какого содержания? – мягко спросил Ражаббой.

– Так, мол, и так… Возле кладбища обнаружены кости и захоронены повторно.

– Да не возле кладбища, – вмешался до сих пор молчавший Теша-ака и гордо поднял голову: внёс ясность, и он, оказывается, пригодился.

Начальник замялся, раза два сердито глянул на него и продолжил тише:

– Когда-нибудь там, может, кладбище было… Вообще, на земле нет такого места, где не было бы могил. Везде людей хоронили… – Сказав это, начальник что-то вспомнил, заёрзал и вытянул шею. – Слышали такое предание?.. Когда Искандар Зулькарнайн умирал, сын спросил: «Если вы умрёте, что мне делать, когда соскучусь?» А он ответил: «Подойди к моей могиле, позови: “Искандар!” – я выйду». Ну вот, умер он. Через месяц сын соскучился, пришёл на кладбище, зовёт: «Искандар!» Ни звука. Ещё позвал – никто не выходит. Наконец крикнул: «Искандар Зулькарнайн!» – тут отец и появился. «Отец, я вас столько звал, почему не выходили?» – обиделся сын. «Эх, сынок, – сказал Искандар, – тут нас семеро Искандаров лежит. Не знали, которого ты зовёшь». Поняли?

– Поняли, поняли, – закивали оба милиционера.

Бекмуродуп молчал: какой из этой истории вывод, он не понял. Он ведь здесь не работает.

– Черта с два вы поняли… До вас такие вещи долго доходят, – видно, начальник хорошо знал своих подчинённых.

– Нет, поняли, – угодливо сказал Шавкат-ака. – Это предание о любви к близким… Отец и сын…

– Не знаешь – молчи! – рассердился начальник. – Смысл вот в чём: на одном клочке земли только людей по имени Искандар семеро похоронено. А остальных сколько? Ого-го!.. Это значит, земля полна человеческих останков. «О любви к близким»!..

Начальник воодушевился собственными мудрыми словами:

– А вы нашли одного из них и весь район на ноги поднимаете… Идите, составьте акт: обнаружены давние человеческие останки, захоронены на кладбище, – и дело закройте. Тогда никто к нам не прицепится, – распорядился он и, вдруг смягчившись, обратился к Бекмуродупу: – А вы зачем штаны закатали?

Бекмуродуп нагнулся и посмотрел на ноги. Одна штанина была закатана до колена, другая чуть ниже; брызги грязи на худых ногах высохли и висели комочками на редких длинных волосках. Он закатал штаны, когда спустился в арык, чтобы запрудить воду, а из-за всей этой возни с костями забыл.

– Извините, – сказал Бекмуродуп и наклонился, собираясь расправить штанины.

– На улице поправьте, – мягко остановил его начальник. – Грязь осыплется.

На самом деле штаны Бекмуродупа начальника нисколько не интересовали. В какой-то книге о шпионах он прочёл, что собеседнику лучше всего запоминаются последние слова разговора. Вот и не хотел, чтобы этот крестьянин запомнил их служебные речи.

***

Гултепа раскалилась, как тандыр. Ни малейшего ветерка. От безводья пожелтели посевы на огородах, листья на деревьях поникли, скрутились, под слоем пыли потеряли цвет. Поднятая на улицах пыль неподвижно висит в воздухе. За домами, в тени деревьев вдоль пересохших арыков, лежат разморённые жарой коровы и овцы, пережёвывают жвачку. А в воздухе стоит зловоние препарата «БИ-58»: то ли им опрыскивали табак от тли, то ли выжигали сорняки на обочинах.

В деревню въехали кремовые «Жигули». В машине сидели двое мужчин: волосы и бороды отросли, одежда свежая, вид солидный. Расспрашивая мальчишек, они добрались до дома Матлуба-момо. Загорелые ребята с потрескавшимися от солнца лицами ехали по двое на ослах купаться в канал, который называли Новым арыком. Его вырыли ниже по склону, немного выше старого Казан-арыка, засыпав прежнее русло; вода поступала из Зарафшана и потому была тёмной и мутной. По дороге ребята собирались ещё стащить фруктов и овощей с соседских огородов. Дом, который искали приезжие, стоял у холма: ветхая хижина, а вплотную к ней – новое высокое строение со стенами из пяти рядов пахсы, утрамбованной глины.

Оба незнакомца вышли из машины и подошли к ограде, заменявшей ворота: кривые ивовые ветви с ободранной корой, которые отодвигали, чтобы войти. Тот, что был пониже, подал голос:

– Эй, есть кто-нибудь?

– Хоть бы собаки не было, – сказал высокий, светловолосый, с зачёсанными вверх волосами, тревожно оглядываясь.

– Всё никак от этой привычки не избавитесь… Человек добрый, вам к сорока, в таком возрасте собак уже не боятся.

– Я не боюсь. Просто не хочу, чтобы она вдруг – хвать! Ты же знаешь, у меня сердце не в порядке. И потом, брюки тоже не даром достались, дорогие.

Он посмотрел на свои коричневые брюки с широкими штанинами.

– Такие шаровары давно из моды вышли, – сказал низенький, крепкий, смуглый мужчина с чёрными волосами и отросшей бородой, от которой лицо отливало синевой. – Со своей отсталостью вы только людей позорите. Собака, которая эти мешки порвёт, доброе дело сделает.

– Когда я студентом был, все такие носили, – не уступал высокий. – В Ташкенте и сейчас модно.

– Да с тех пор сто лет прошло. Девчонки, которых вы в Ташкенте встречали, теперь старухи, а вы всё о моде… Она каждый год меняется.

– Не сто лет, а пять, – уточнил высокий.

– Вы позовите, у вас голос громче, – сказал низенький, словно давая понять, что нечего здесь попусту болтать.

– Был бы у меня голос, я бы в артисты пошёл. Сам зови.

– Эй, дядя! – крикнул низенький.

– Какой ещё дядя? – удивился высокий.

– А что мне делать, «тётя» кричать? Не стану же я вопить: «Матлуба-момо!» Неловко. Не нравится – зовите сами.

Пока гости спорили, из двора вышел худой, смуглый подросток с узким лицом и нежным, как персиковый пушок, усиком.

– Вам кого? – увидев двух незнакомцев, он остановился.

– Это дом Матлуба-момо?

– Да!

– Мы из Суфикишлака… Как тебя зовут?

– Нурбек, – ответил подросток и, помедлив, подошёл, поздоровался за руку: может, дальние родственники. – Проходите. Бабушка на айване спит.

Раньше из тех мест иногда приезжали какие-то чужие люди с неприятными лицами, гостили и уезжали. Нурбеку они совсем не нравились. А бабушка вокруг них так и хлопочет. Почему – непонятно. Совершенно чужие, даже лица не похожи на здешние. Он, мальчишка, никуда из деревни не выезжал и на всякого, чьё лицо отличалось от привычных, смотрел с подозрением и страхом. А бабушку, которая перед ними расстилалась, хоть убей – не понимал. Думал, что она нашла в этих неприветливых людях, и никак не мог додуматься.

Гости замялись и остались стоять.

– Ну, идите первым, – сказал низенький. – Всё-таки вы старше.

– Может, бабушка сама выйдет? – колебался высокий.

– Я же сказал, она спит. Разбудить? – Нурбек уже сердился, глядя на этих двух непонятливых.

– Нет, мы сами… – сказал высокий. – Только неудобно. Когда она проснётся?

– Других дел у неё нет: то спит, то просыпается, – ответил Нурбек.

– Тогда иди буди, а мы сейчас… – сказал низенький.

– Собак-то у вас нет? – спросил высокий.

– Нет! – Нурбек ушёл во двор.

– Что будем делать? – спросил высокий. – Здесь стоять или войдём?

– Если люди понимающие, старуха проснётся – позовут, – сказал низенький. – А не позовут, сами нагрянем.

Наконец Нурбек вернулся и повёл их внутрь. Матлуба-момо, маленькая, с кулачок, сидела на краю широкого топчана в тени карагача, ниже айвана. В ногах лежало скомканное тонкое одеяло. За спиной – пуховая подушка в пожелтевшем чехле, ещё две подушки смяты у другого края. По трём сторонам топчана разложены тонкие лоскутные матрасики со сбившейся ватой. Шерстяная полосатая ткань, расстеленная во всю длину, местами порвалась, местами прогорела: зимой ею накрывали сандал, столик над углублением с жаркими углями.

Гости почтительно подошли к старухе, наклонились и поздоровались за руку. Она хотела поцеловать их в лоб, но, видно, помутневшие глаза не узнали лиц: передумала и только похлопала по плечам.

– Момо, мы из Суфикишлака, – сказал старший из незваных гостей. – Внуки Иса-бобо. Узнаёте?

– Что-то не узнаю, – ответила она, внимательно вглядываясь. – Глаза плохо видят, уши плохо слышат.

– Отца нашего деда звали Сотим-бобо, он с вашим отцом дружил, – продолжил низенький. – Говорили, ваш покойный муж, да помилует его Бог, нашего деда от смерти спас… Теперь узнали?

– Значит, вы правнуки Сотим-бобо? – старуха закрыла глаза, что-то вспоминая. – Хорошо… Вашего отца не знаю. А дед жив?

– Жив, – ответили оба разом.

– Я видела его мальчиком, лет шести-семи.

– Теперь он подрос, – пошутил высокий. Но старуха шутки не поняла, и он продолжил уже серьёзно: – Часто вас вспоминает, вашего покойного мужа. Говорит: «Им я жизнью обязан».

Старуха расспрашивала о родне. Связь давно прервалась; услышав, что некоторые уже умерли, она огорчалась, а от вестей о свадьбах, внуках и правнуках лицо её светлело. Сетовала, что состарилась, слегла и не может повидаться с близкими, жаловалась на своё житьё, за глаза бранила внука, который не интересуется родственниками.

Наконец гости перешли к делу: они приехали искать могилу муллы Бозора. Старший сын высокого болен, рассказали они, губы и лицо распухли; уже полгода ни врач, ни ишан, ни народный лекарь помочь не могут. Одна гадалка сказала: «Есть человек, которому вы верите. Возьмите землю с его могилы и намажьте лицо – всё пройдёт, будто ничего и не было».

Дед Иса послал их сюда за горстью земли с могилы муллы Бозора. Именно ему старик верил, именно его почитал.

– Я не знаю, где его могила, – удивилась старуха. – Больше пятидесяти лет на кладбище не была. Ничего не помню.

Оба гостя приуныли.

– Может, кто-нибудь знает? – спросил высокий, чувствуя, как рушится последняя надежда.

– Раззок может знать, – сказала старуха и повернулась к правнуку, который стоял у топчана, удивлённо таращась. – Отведи их к Раззок-бобо.

Гости провели ладонями по лицу, завершая молитву, и поднялись. Тут Матлуба-момо, видно, окончательно проснувшись, спохватилась:

– Вы же ни чашки чаю не выпили! Нурбек, ты гостям и дастархан не принёс… Так и отпустим, ничем не угостив?

– Мы ещё не раз приедем, момо…

Нурбек сел с гостями в машину, и они отправились к Раззок-бобо.

Старик дремал у водоёма – на том самом месте, где вчера трое односельчан напугали его человеческими костями. При виде приезжих он встрепенулся. Что ещё случилось? Со вчерашнего дня, как милиция увезла Бекмуродупа, он тревожился и уже решил, что добром это дело не кончится. Нет, человек, проживший свою жизнь, повидавший всё, что ему было суждено, и узнавший всё, что мог узнать, за себя, за свою судьбу не боялся. Ему даже было стыдно, что раньше он слишком дорожил собственной жизнью. Теперь страшило другое: имя, которое останется после него, память, которую унаследует родня, доброе слово о нём. Боялся неосторожным воспоминанием, пустяковой фразой поссорить людей. Не хотел под старость стравить жителей деревни. Он ведь знал всё: что творилось здесь почти сто лет, чей род с кем воевал, за какие дела никто не отомстил. Не очень верилось, что кто-то из-за его слов пойдёт мстить за отца или деда – люди, кажется, понемногу отказывались от гордости и мельчали, – но лишних разговоров он всё равно не хотел.

Вчерашние кости оживили старые воспоминания, и ночью он не мог уснуть. Во сне являлись какие-то странные события, друзья детства, ушедшие ещё молодыми Раим и Комил, Мурод, умерший на войне, когда у него загноилась нога, и Бекмурод, пропавший во время Гражданской войны. Они пугали его: будто в их смерти виноват он один, только Раззок. А днём, хотя воспоминания и были горькими, он думал о детстве, о юности, о минувших днях, о своей беспокойной, хлопотной жизни и хотел убежать в прошлое. Понял: вот она и была, настоящая жизнь. Он столько мучился и сожалел, что весь век прошёл в круговороте забот и невзгод. Но со вчерашнего дня начал думать иначе. Ведь если разобраться, только это и осталось в памяти: то, что он считал горем и бедой. Лишь печаль и тоска прочно засели в сознании, лишь те дни он теперь и мог вспомнить. Сколько было радостных – неизвестно. Они бесследно стёрлись. Проживи он счастливую жизнь, сейчас сидел бы и думал, что вовсе не жил. Выходит, добрые дни, счастье в памяти не остаются. Счастье непрочно, как надпись мелом на школьной доске. А горе и печаль придают жизни смысл и содержание…

Как и многие ровесники, он жаловался на горькую судьбу, мучился, что родился в недоброе время. И только теперь, на исходе жизни, отказывался от этих мыслей. Ведь эта судьба и была его жизнью, им самим; кем бы он был без неё? Он не просто пришёл в мир и не просто проходит через него. Он видел события, достойные памяти на тысячелетия, был их свидетелем, участвовал в них.

Об этом думал Раззок-бобо, когда заметил троих гостей, перелезавших через сетчатую ограду со стороны водоёма.

– Бобо, – сказал Нурбек, подойдя, – эти дяди из Суфикишлака. Ищут могилу какого-то муллы.

– Муллы Бозора. Его ещё Гадой-муллой, муллой-нищим, называли, – уточнил высокий.

Раззок-бобо, словно не слыша, смотрел на Нурбека безучастными глазами, потом вытер рукой слезящиеся веки.

– Это не какой-то мулла, а твой прадед, дед твоего отца, бестолочь! Человек должен знать семь поколений своего рода. Наши деды говорили: кто семи колен не знает – раб. Никого, кроме отца, не знаешь. Разве это дело? – отчитал он Нурбека и повернулся к гостям. – Садитесь… Ну, зачем вам могила муллы?

Нурбек посмотрел на дряблое лицо старика, покрытое тёмными, мертвенными пятнами, на красные глаза, сморщенные руки и почему-то почувствовал отвращение. Юноша ведь только начинал наливаться силой; старики вызывали у него странные чувства.

Гости опустились на колени у края подстилки, туда, где вчера сидел Теша-ака. Нурбек, показывая недовольство, остался стоять.

Низенький объяснил, зачем они приехали.

– Помню ли я… – задумчиво сказал Раззок-бобо. – Много лет на кладбище не был… Кажется, рядом с Султоном-хромым. И могила Нисо-опа неподалёку была…

Он вдруг умолк: что-то шевельнулось в душе, сердце дрогнуло.

– Какие люди ушли, Господи! – неожиданно вырвалось у него.

– Бобо, может, съездите с нами, покажете? На машине отвезём и обратно привезём, – попросил светловолосый гость с зачёсанными вверх волосами.

Раззок-бобо задумался. После прежней рассеянности он уже понемногу приходил в себя.

– Ладно, пойдёмте посмотрим. Может, вспомню, – сказал он, поднимаясь. – Только Малике скажу, а то ещё переполошатся: решат, что я в воду свалился.

Никто не ожидал от старика такой бодрости.

На кладбище Раззок-бобо прочёл молитву из Корана, и на глаза ему навернулись слёзы. Потом указал на почти сравнявшуюся с землёй могилу:

– Вот могила муллы Бозора! Та – Султона-хромого, эта – Нисо-опа, вон та – Раима… Все в одном месте лежат… – Он помолчал и тихо продолжил: – Тихо и спокойно… Вот чем кончается жизнь. И убитый, и убийца в конце концов приходят сюда. Так зачем людям столько ненависти друг к другу? Если конец один – лежать здесь, к чему столько мучений, столько злобы?! Зачем человек так любит создавать другому трудности, превращать чужую жизнь в страдание?! Если последнее пристанище у всех одно, почему не могут поладить?

Старик спрашивал самого себя. Остальные молчали. Он тоже умолк, а потом пробормотал себе в ответ:

– Не знает ведь, что, как ни кружи, всё равно здесь место найдёт. Не думает…

Раззок-бобо сел на пожелтевшую траву, погрузился в тяжёлые мысли. Один из гостей завернул в платок две горсти земли с могилы.

– Поможет ли? – тихо спросил высокий у младшего брата.

– Дед велел. Я-то не знаю. Не сделаете, как сказал, – поедом съест. Посмотрим…

– Вера – спасение, – сказал Раззок-бобо.

Он сидел спокойно и вставать не собирался.

– Бобо, поедем обратно? – спросил низенький. – Как бы вам голову не напекло.

– Езжайте, – задумчиво сказал Раззок-бобо. – Я тут, у знакомых, останусь, поговорю немного. Сколько же лет сюда не приходил, ого-го… Даже забыл, что такие люди жили, а теперь вспомнил. Будто в детство вернулся…