Женщина в голубом. Страна мечты

Эту дочь он любит за трудолюбие, за расторопность, всегда ласково зовёт: «Моя дочка-мамочка». А Миродила, единственного сына, ни за какие богатства не доверит чужим рукам. И об обручении с дочкой Мустафо заговорил, словно намекая: у него тоже есть сын, и он тоже может сына женить. Но не подумал, что разговор, начавшийся шуткой, со временем станет непреложным правилом, законом.

Через три дня Махамат-ака вышел поливать табак. Его участок находился за оврагом, там, где прежде был сад Ойсара-момо. Провести сюда воду очень трудно. Деревенский бригадир велел на три дня закрыть затворы бетонного канала и пустить воду сюда. Сегодня первый день.

Когда-то здесь, как и во всей стране, хозяйство было общим. Табак начали сажать ещё до войны, а к шестидесятым он стал главной культурой района. Но урожаи тогда были невелики: уход тяжёлый, требует много времени, труда, места, растение нежное, и коллективное выращивание себя не оправдывало. У хлопка другой порядок: вырастил в поле, готовый урожай можно прямо на склад отправлять. С табаком иначе: его надо сушить, укладывать в тюки. На это нужны время, постоянное внимание, специальные помещения. Учтя всё это, хотя и вопреки политике того времени, в табаководстве ввели семейный подряд. Землю разделили между людьми и обязали выращивать табак. У начальства стало меньше головной боли: теперь не надо гнать людей на работу, все сами налетают, с детьми, с домочадцами. Каждый отвечает за себя, сам выращивает урожай, сам сдаёт государству. Словом, каждому платят по его труду. Один за другого не отвечает, общего больше нет.

Способ себя оправдал, урожаи выросли. Но у всякого добра есть оборотная сторона: люди заставляли детей работать как рабов, дома и сараи заполнялись готовым урожаем – сухими табачными листьями. В дождливые дни пусть семья с детьми хоть на улице сидит, а туганаки, как называли нанизанные на нить, высушенные и связанные пучки табачных листьев, должны висеть под крышей.

Никто никому не говорит: «Поле запустил, иди работай». Хоть всё лето гуляй – никому дела нет. Но каждый и сам трудится. Все одинаково вцепились в работу, ни детям, ни взрослым покоя нет. В августе-сентябре, когда урожай поспевает, никто не спит больше четырёх-пяти часов. Надо дорожить временем, теплом, солнцем. Не успеешь сорвать созревающие листья, нанизать на нить, высушить в жару – начнутся дожди. И табак растение нежное: первый же заморозок его губит.

Махамат-ака, как и все, за свой табак душой болеет. Последние десять дней вся семья пропалывала заросшие участки, теперь нужна вода: растения иссохли, поникли. Поливать табак – мужское дело, без ссор и драк ведь не обходится. Махамат-ака, у которого в семье одни девочки, это даётся тяжело. Кто-то должен распределять воду по бороздам, кто-то без конца следить за арыком, иначе отведут. Он взял с собой и избалованного сына, Миродила, которому было около десяти лет. Пусть сын смотрит за отводами на поле, а он сам пойдёт за водой. Не приучишь ребёнка с малых лет к работе – потом ему трудно придётся. С ленцой в этих краях не проживёшь.

С утра Махамат-ака получил свою очередь на воду, но едва успел кое-как пустить её по бороздам, как приток иссяк: кто-то отвёл. Он взял кетмень и отправился по арыку. Миродил остался сторожить участок.

– Смотри внимательно, чтобы воду по бороздам не прорвало. Где много пойдёт – сразу убавляй.

– Отец, можно я пойду в овраг, птенца возьму? – спросил Миродил.

– Потом, сынок, потом. Вернусь – посмотрим, – Махамат-ака едва сдержался. У него свои беды, а сын о чём говорит!

По дороге Миродил встретил приятелей Шамси и Бобо, пасших овец. Они сказали: «В овраге птенцов возьмём, спроси отца и приходи». Потому ему и не терпелось. У отвода скучно. Рядом никого, вон там четыре-пять женщин пропалывают, ещё дальше кто-то поливает табак. Все заняты своим делом. А вода тонкой струйкой доходит меньше чем до половины из пятидесяти борозд.

Закатав штаны, мальчик спустился в один из выложенных дёрном отводов, каждый из которых питал по десять борозд, и стал играть, выбрасывая оттуда грязь. Заскучал. Захотел домой. Но отец велел оставаться, уходить нельзя. Поел немного абрикосов и хлеба, завёрнутых в отцовский поясной платок, – не успокоился.

Эти места называют «степью»: деревьев мало, вокруг открытые поля. За табачными участками начинаются зерновые. Богарные! Летом вода туда совсем не доходит. Поля тянутся к далёким деревням и горам. С другой стороны в ложбине проходит овраг, за ним кладбище. И деревня как на ладони: желтоватые дома, сине-зелёные деревья. Мальчику она показалась далёкой. Зато овраг близко. Вон десять-пятнадцать овец пасутся на единственном свободном клочке этих полей, у его края. Овцы приятелей. А сами они, наверное, достают из гнёзд в откосе голых птенцов.

У мальчика сердце затрепетало: пропускает такое интересное! Птенцов из гнёзд в овраге он ещё не доставал, даже не знает, что с ними потом делать, но мальчишки много рассказывают.

Ему было любопытно, как выглядит птенец. Приятели увлечённо рассказывали: весь голый, одно мясо. Интересно. Откуда потом перья растут? Ещё они часто говорили, как заливали водой норы сусликов, ловили выбежавших зверьков и убивали. Миродилу это казалось чем-то волшебным.

Несмотря на запрет отца, решил ненадолго сходить к друзьям. «Быстро вернусь, отец не узнает». С этой мыслью пошёл к оврагу.

Два мальчишки, усевшись вдвоём на осла, бесцельно бродили по ровному дну оврага, усеянному камнями, которые сель скатил с гор, и стреляли из рогатки в порхавших неподалёку воробьёв, майн и удодов.

– Эй, спускайся! – сказал Шамси. – Птенцов возьмём.

– Тут не спуститься!

Сель размыл овраг, и оба берега были отвесными.

Мальчики показали, где можно сойти: ниже, там, где проезжают телеги.

Втроём стали рассматривать гнёзда, вырытые птицами в отвесном берегу. Ни до одного не дотянуться. Встали на осла, пошарили в одном – ничего.

Наконец наметили другое, повыше.

– Там птенцы. Видите, воробей чирикает, хочет внутрь, а нас увидел и не решается. Боится, – сказал Шамси.

Подвели осла ближе.

– Дайте и мне посмотреть, – попросил Миродил.

Мальчики согласились.

– Осторожно, там всякое может быть, – предупредил Бобо, державший осла за недоуздок.

Шамси держал седло и, на всякий случай, ногу Миродила: если осёл тронется, тот может упасть.

Наверху всё ещё кружил и чирикал воробей. Миродил робко сунул правую руку в гнездо. Пальцы словно задели сухую траву, потом что-то гладкое, холодное, твёрдое, странное. На птенца не похоже. Он просунул руку глубже. И тут… Кончик среднего пальца пронзила боль, будто кто-то неожиданно уколол иглой. Растерявшись, мальчик отпрянул, потерял равновесие и упал. Шамси, державший его за ногу, попытался подхватить, но не смог: Миродил выскользнул из рук и с глухим стуком рухнул на камни.

Бобо с недоуздком в руке растерялся. А старый осёл равнодушно стоял на месте; только пошевелился, почувствовав облегчение оттого, что груз больше не давит ему на спину.

– Рука… оса в руку ужалила! – кричал Миродил, лёжа и громко плача. От сильной боли тряс кистью, но, видно, не помогало: лицо всё бледнело. Приятели тоже растерялись. Они больше боялись того, что он упал с осла, чем осы. За это можно и несколько затрещин получить.

Миродила, который криком оглашал весь овраг, усадили на осла и вывезли наверх. Знали, что Махамат-ака где-то рядом, и направились к табачным полям.

– Шамси, может, убежим? – сказал побелевший Бобо, подгоняя осла прутом сзади. – Сейчас отец его нас обоих убьёт… И овцы без присмотра. Зайдут в совхозную люцерну – пожарные угонят.

– А он?

– Сам доедет.

– Он же кричит на весь свет! Вдруг что-нибудь случится?.. А мой осёл?

– Я ухожу. Отец его спросит: «Зачем уронили?» – и точно убьёт. Как хочешь!

Бобо повернул и побежал обратно.

– Тогда и моих овец к себе домой пригони! Потом отделю! – крикнул ему вслед Шамси.

Его обидела трусость приятеля, но сейчас не до спора. Лишь бы скорее отдать Миродила отцу и забрать осла, а потом видно будет.

Миродил кричал так, что всё поле слышало: боль расползалась по телу. К счастью, вдалеке Махамат-ака тоже возвращался к своему участку вдоль оврага, с кетменём на плече. Увидел детей – и кольнуло сердце. Показались знакомыми. Ещё не разобрал, кто они, а уже почуял недоброе. Ускорил шаг.

Шамси оглянулся, заметил Махамат-ака возле оврага и повернул осла к нему.

– Что случилось?! – закричал Махамат-ака, узнав сына. – Что с Миродилом?!

Сердце готово было выскочить изо рта, всё тело задрожало, руки затряслись. Ведь только что мальчик был здоров, бегал, а теперь посинел, глаза закатываются, руки и ноги безвольно обвисли, сознание едва теплится.

Миродил уже почти не кричал, слабел всё больше.

– Что с ним?!

Махамат-ака поспешно взял сына на руки.

Шамси заплакал от страха, как только издали увидел Махамат-ака. И теперь всхлипывал, не зная, что сказать; дыхание застревало в горле.

– Что случилось?! – побледневший, с расширенными глазами, Махамат-ака смотрел то на сына, то на него.

– Оса ужалила, – наконец ответил Шамси, растирая глаза. – Хотел в овраге птенца достать, а в гнезде оса была, она и ужалила.

Махамат-ака посмотрел на протянутую руку сына: два ярко-красных следа, рука до локтя распухла и посинела. Понял, в чём дело. Растерялся: не знал ни как Шамси ругать, ни как сына утешить.

– Что мне делать? – бессильно произнёс он. – Куда идти?!

Так и стоял немного, не зная, что делать, о какую стену головой биться. Растерянность мешала что-нибудь решить. В глазах темнело. И в таком состоянии он понимал, насколько непрочна, насколько хрупка человеческая жизнь. Между жизнью и смертью один шаг, и, чтобы перескочить это расстояние, не нужны ни большая сила, ни усилие. Оттого, что оно одинаково и для молодого, и для старого, в душе стало темно.

«Неужели потеряю этого дорогого сына, этого чистого, невинного ребёнка?» – мелькнула мысль, и он сам её испугался. Горел от несправедливости жизни. Один за другим прошли перед глазами самые сладкие мгновения, от младенчества Миродила до сегодняшнего дня.

Сын был рядом, живой, а он почему-то уже тосковал по нему. Мучился, словно потерял навсегда.

Наконец вспомнил Мустафо и, прижав мальчика к груди, побежал к его дому, задыхаясь. Шамси так и остался смотреть им вслед, разинув рот.

Махамат-ака не помнил, как добрался до приятеля. Голова не работала. Только одно: сыну тяжело, надо как-нибудь спасти ему жизнь. Ничего другого ни подумать, ни вместить в сознание не мог.

– Заводите машину, Мустафо-ака! – закричал он, входя в железные ворота, обходя стоявшую здесь синюю машину. – Мустафо-ака! Где вы?! Скорее! Сын умрёт… Миродила потеряем!!!

Никого не видя, он кричал на весь двор. Ясно понимал: каждая минута дорога, потом эти минуты не вернуть, хоть всё имущество продай, хоть всю жизнь трудись, носом землю рой. Чем больше думал об этом, тем сильнее дрожал от страха, слабел перед собственной беспомощностью.

– Что случилось?! Чего так кричишь?

К счастью, Мустафо был в глубине двора: то ли лишние побеги винограда обрезал, то ли траву скоту косил, словом, возился там, весь в пыли. Быстро подошёл к воротам, увидел на руках Махамат-ака посиневшего, обессилевшего Миродила и сам испугался.

– Что с ним?

– Змея укусила… Заводите машину, в Ургут, в больницу! Скорее, пока не поздно!

Мустафо сразу понял положение и, приговаривая: «Ой-ой, Боже! Прости нас!» – поспешно завёл мотор.

Их сразу направили в реанимацию. Врачи унесли мальчика внутрь. Махамат и Мустафо растерянно ходили по длинному коридору, кричали, что-то говорили; их отвели и вывели наружу. Дверь заперли изнутри. Никто не хотел с ними ни говорить, ни здороваться, на вопросы Махамат-ака не отвечали. Все хлопотали возле мальчика, спешно вводили лекарства.

Минут через десять вышел невысокий, худощавый молодой человек в белом халате.

– Кто отец ребёнка? – спросил он.

– Я! – Внутри у Махамат-ака словно что-то оборвалось, тело похолодело, сердце ушло в пятки. По хмурому лицу врача он решил: случилось то, чего он не хотел, но о чём без конца твердило враждебное сердце. – Неужели, доктор?!

– Сейчас идите в аптеку и быстро принесите эти лекарства. Только не медлите!

Врач протянул клочок жёлтой бумаги. Поняв, что сын ещё жив, несчастный отец заплакал от радости.

– Доктор, Миродил мой единственный сын, – заторопился он. – Он должен жить… Вы за ним смотрите, я всё отдам, сколько скажете, заплачу…

Он хотел ещё многое сказать, но врач слушать не стал. Видно, от таких обещаний давно загрубел; слова измученного отца нисколько его не тронули, и он оборвал:

– Лучше поменьше говорите и принесите лекарства. Это будет самое большое добро, которое вы сейчас можете сделать сыну. Пользы больше, чем от часа разговоров.

Махамат и Мустафо отправились в аптеку.

– Мустафо-ака, как думаете, они нас не обманут? Не переведут Миродила куда-нибудь ещё? – спросил Махамат, не зная, как высказать то, что грызло душу.

– Куда переведут? Что ты выдумываешь? Если переведут, они что, нас боятся?

– Кто их знает…

Махамат-ака мялся. Его мучила мысль: вдруг сын уже умер, а они перенесут его в морг и вскроют? И сам не понимал, чего боится – смерти сына или того, что его тело разрежут. Оказался в таком странном состоянии, что и мысли, и логика стали чужими. Ещё по дороге сюда уверился, что потерял Миродила. Теперь больше тревожился, что врачи разрежут, поругают тело его единственного сына.

Поняв, что Мустафо вовсе не подумал о смерти мальчика, о том, что его тело могут вскрыть, он утешился: значит, тот верит, что Миродил выживет. Значит, сын жив, а ошибается он сам.

Нашли половину назначенных лекарств. Остальных, сказали, в районе нет. В спешке оба вышли без денег, и продавец упёрся: «Не дам», – даже то, что было. Долго спорили: один умолял, другой плакал, всхлипывал – ничего. Продавец понимать не хотел. Наконец оставили водительское удостоверение Мустафо, обещали принести деньги не позже завтрашнего утра и забрали лекарства. А Махамат-ака всё сильнее тревожился, сердце готово было разорваться. Каждая секунда, каждая минута могла решить жизнь сына; его судьба зависела только от этих лекарств. Не принесёт немедленно – опоздает.

Когда они с тысячью тревог вернулись в больницу, в реанимации было тихо. Дверь открыла смуглая медсестра, молча взяла лекарства и снова заперла. На вопросы измученного отца ответила коротко:

– Мы-то стараемся, но вся надежда на Бога!

Махамат-ака остался здесь, а приятеля послал в деревню за деньгами.

– Скорее возвращайтесь. Вдруг что случится, чтобы я один тут не стоял, – попросил он.

Поздней ночью появилась надежда, что мальчик выживет. А утром та же смуглая медсестра вышла и велела принести жидкой еды.

– Кому?! – спросил Махамат-ака, всю ночь не сомкнувший глаз, не веря собственным ушам.

– Ну и чудак вы! Если бы мне, я бы сама пошла поела. Сыну вашему!

Ему захотелось обнять медсестру, крепко-крепко расцеловать её лицо, глаза. Радовался, волновался, не находил себе места. Задыхаясь, улыбаясь, смеясь и здороваясь с каждым встречным, побежал к больничным воротам: если ест, значит, будет жить. Жена сидела там на деревянной скамье, бледная, клевала носом; от плача у неё уже и слёзы иссякли. Она пошла следом, ещё не понимая поведения мужа: радуется он или умом тронулся?

В полдень Махамат-ака отправился в Камаргарон, к ишану, которого семья считала своим духовным наставником, чтобы тот прочёл молитвы за сына и сделал амулет. Слова медсестры – «Вся надежда на Бога» – подействовали: всю ночь он молил Аллаха. Поверил, что сын спасся благодаря молитвам их наставника. Потому хотел принести ишану пожертвование и, если положен какой-нибудь обряд, исполнить его.

– Недобро случилось, – спокойно сказал ишан Собитхон, человек среднего роста, полный, с аккуратно подстриженной бородой, в которой уже появилась седина. Он терпеливо, внимательно выслушал рассказ, прерываемый тяжёлыми вздохами. – Всё это Божья воля. Вот ведь жив остался.

– Я и хотел спросить: какой-нибудь обряд положен?

– Суеверия вне религии, – отчитал его Собитхон.

– Простите… – Махамат-ака растерялся. С ним всегда так: возле ишанов, верующих чувствует себя двоечником на экзамене, будто любое неверное слово они прямо Богу передадут. – Я человек неучёный… У нас так говорят. Я хотел спросить, в шариате есть какие-нибудь правила для тех, кого змея укусила?

– Ничего лишнего не нужно. Хорошо сделали, что к врачу отвезли… Сейчас амулет напишу. Прикрепите к какой-нибудь одежде мальчика, поможет, от бед убережёт. Только пусть всегда при нём будет. И в каждом намазе буду за него молиться, всё пройдёт, будто ничего не было.

– И только это?

– А что ещё нужно? – удивился ишан, не ожидавший такого вопроса. Обычно он пишет амулет, и пришедшие за спасением молча уносят. А этот… Видно, и сам ишан толком не знал, что ещё предписывает шариат при змеином укусе.

– Я так, к слову… – Махамат-ака понял, что опять сказал что-то не то. – Хотел сказать: если велите ещё что-нибудь ради Бога сделать, мы бы с радостью исполнили.

Видно, Махамат-ака добрыми делами хотел сделать Бога своим должником.

Собитхон, кажется, прежде с таким не встречался. Подумал и наконец, будто нашёл выход, поспешно заговорил:

– Есть один путь. Только подойдёт ли вам? По силам ли будет?

– Скажите, постараемся, сколько сможем, – упавшим голосом ответил Махамат-ака. Подумал: видно, ишан тяжёлое условие поставит. Боялся, что не справится.

– Если намерение у вас твёрдое, – продолжил ишан, – хорошо бы посвятить жизнь этого ребёнка религии. Раз Бог вернул ему жизнь, пусть служит на пути истины.

– То есть? Как?

– Я хочу сказать: отдайте к мулле, пусть учится по-старому. Станет муллой, будет призывать людей к вере, к добру… Сами видите, теперь люди другие. Верующих всё меньше, все коммунисты. Мусульманская вера ослабла. Скоро и людей, которые толком знают ислам, не останется.

– Так это же легко! – воскликнул Махамат-ака от радости. – А я думал, что ещё за беда… Конечно, отдам учиться! Что я теряю?

Из дома ишана он вышел лёгкий, как птица.

***

Теша-ака, заложив руки за спину и тяжело дыша, вошёл в старый дом на пологом холме. Говорили, что в начале века эту хижину построил дед Нормурода и Теша – Бекмурод. Дом был дорог и их отцу Нодиру, без вести пропавшему на войне. Нормурод здесь кормил и растил младших братьев, женился, обзавёл их домами, а сам так и не ушёл отсюда.

– Это благодатный дом, – всегда говорил он. – Здесь запах моего деда, моего отца. На каждом камне, на каждом дереве остались следы их рук, на всё это падал их взгляд.

Теша-ака такое преклонение перед предками, такая чувствительность к прошлому казались странными. Он ведь сиротой вырос: слово «отец» для него лишь безучастный звук. За ним нет ни определённого чувства, ни волнения, ни воспоминания.

Позже, после войны, Нормурод-ака собрал людей на хашар, общую помощь, и возле хижины поставил ещё один глинобитный дом. Теперь и тот обветшал.

Двор безлюден, пуст, вокруг беспорядок: разбросаны комья земли, обломки досок, разный мусор. Двери и окна сняты, дом превращён в развалины. В углу айвана с разобранной крышей свалены узлы. На суфе кое-как сложены брёвна и доски – длинные, короткие, толстые, тонкие.