Женщина в голубом. Страна мечты

И оба гостя, и Нурбек удивились. Приезжие посмотрели на юношу, словно спрашивая: «Он у вас не сумасшедший?» Тот пожал плечами.

– Езжайте, – повторил Раззок-бобо. – Сам доберусь. До дома недалеко. Детство вспомню, с друзьями душу отведу…

Сидя здесь, Раззок-бобо вспоминал свои отроческие годы, события той смутной поры, и от этих мыслей сладко щемило в груди. Какими бы страшными, мучительными, ужасными они ни были, эти воспоминания, это прошлое принадлежали ему. В них ведь остались его чистые чувства. В глубине того горестного прошлого хранились мгновения, которые уже никогда не вернутся. Как же вспоминать их без волнения? И как, сколько бы тяжести в них ни было, не тосковать по тем дням?

Всю жизнь он думал о Нисо. Эта женщина оставила в его жизни самые светлые, самые сладкие воспоминания. Лишь однажды ему довелось подержать её за руку. Это привело к её смерти, а его обрекло на мучения до конца дней. Даже о собственной жене, матери его детей, с которой он прожил двадцать лет и которую зарезала их близкая, родная невестка, он так много не думал. Мстя за смерть Нисо, он пошёл на убийство. Муллу Бозора убил не он, но отвечал за это наравне с Комилом и никогда не снимал с себя этой ответственности. Всю жизнь думал, нужно ли было убивать, и так и не пришёл к единому выводу. Мулла Бозор убил женщину, которую Раззок ни на кого в мире не променял бы, – значит, и сам был обречён на смерть. Разве можно было оставить без возмездия смерть кроткой, невинной женщины? Человек – высшее творение, его убийство – величайшее преступление, такое нельзя оставлять без ответа, виновный должен ответить за содеянное! Но ведь, отомстив, Раззок и сам совершил ту же мерзость! Как это оценить?

Этот вопрос всю жизнь не давал ему покоя. Бывало, казалось, он совсем об этом забыл. Но любое тонкое воспоминание о прошлом, о детстве, даже случайно вспомнившийся пустяк неизменно напоминал о преступлении. Он лишил живого человека жизни, а ему за это ничего не было. Комил умер, а ему никто и слова не сказал. Может, он и не виноват?

Теперь он находился у могил женщины и её убийцы и не знал, что делать. Они давно смешались с землёй, но в памяти всё было свежо, словно случилось вчера, чувства оставались такими же острыми, как шестьдесят лет назад, и душа отзывалась на них всё так же полно.

Раззок-бобо мучился от неизвестности, от бессилия. Он не знал, правильно ли тогда поступил.

Если он до сих пор не знает, верен ли был самый важный поступок в его жизни, значит, и вся его жизнь лишена смысла? Неужели прожил её, как вол на току: всё по кругу, по кругу, без смысла и цели?!

– Только смотрите, – сказал высокий, стоявший над ним и уже потерявший терпение. – Чтобы потом без обид. Не ругайте нас за спиной: «Совести у них нет, не подвезли».

– Ничего, – Раззок-бобо, не поднимая головы, махнул рукой: идите, мол. – Как-нибудь доберусь.

Они вышли с кладбища. Нурбек, не зная, уйти или остаться, потоптался и тоже отправился домой. Кладбища он боялся: будто вся нечисть на свете собралась здесь. Всякий раз, проходя мимо, вздрагивал. Оставаться дольше нужного не хотелось.

Раззок-бобо огляделся. Предался горьким мыслям.

Если не считать трёх военных лет, вся его жизнь прошла в этой деревне; даже в Самарканд он никогда не уезжал больше чем на два дня. Он знал историю деревни за последние восемьдесят лет, знал всех, кто здесь жил. Всё помнил. Сидя здесь, убедился: больше не осталось надежды, которая заставляла бы жить, тянуться к жизни. Все близкие здесь. Все спокойно спят. Только он один ещё ходит по земле, всем надоедая. Когда-то и он, как этот Нурбек, боялся кладбища, вздрагивал при каждом взгляде на него. Казалось, лежащие здесь при жизни были страшными чудовищами. Теперь он думал иначе: здесь чувствовал себя свободно. Куда ни посмотри – знакомый; куда ни повернись – в душе пробуждаются светлые и тёмные воспоминания. Что-нибудь да вспоминается. Здесь он многих знает. А среди живых знакомых мало. Его будущее ведь здесь.

К такому выводу пришёл Раззок-бобо.

Ещё он думал, что люди измельчали. Слишком увлеклись мелкими хлопотами, детьми, повседневным житьём. Проклятый табак, эта штука – телевизор – разобщили их; не знают ни предков, ни дедов. Рабы своих желаний. На первый взгляд, прежде было так же: и в его детстве, и в отрочестве, и в молодости люди горели страстями, всех мучили житейские заботы. Даже еда была главной бедой, жить было трудно, в сотни раз тяжелее, чем теперь. Но люди, хоть и голодали постоянно, никогда не забывали себя, свою историю, прошлое, предков. А теперь, когда сыты и одеты, почему-то и нужда в предках, в своей истории исчезла…

Вот многие из тех, кто лежит здесь, совсем недавно были живы. Мулла Бозор, Комил, Мажид-ака – словно ещё вчера они пылили на деревенских улицах. Каждый шумел, кричал, будто никогда не умрёт. А сегодня никто не вспоминает. Даже дети иной раз добрым словом не помянут. Вон, могилы сравнялись с землёй, заросли. Правнук Бозора называет прадеда «каким-то муллой». Есть ли у них с таким отношением будущее?

Старик просидел здесь долго. В какой-то миг со стороны входа на кладбище послышались глухие удары и негромкие голоса. Воспоминания, уносившие мысли далеко-далеко, рассеялись, он очнулся. Удивился, что всё ещё сидит на кладбище. Почему-то от мысли, что скоро и сам обретёт здесь пристанище, на душе стало легче, настроение поднялось. Сердце затрепетало, словно, умерев и придя сюда, он совершит большое дело.

Он встал и пошёл на голоса.

Теша-ака сидел на бугорке с высохшей травой и оценивал, как работает кетменём его средний сын Ботир – худой десятилетний мальчик, вытянувшийся выше сверстников, на лице которого, кроме носа, зубов и огромных глаз, словно ничего не было. Как всякий человек, у которого руки ни к чему не приспособлены, Теша-ака любил давать советы и без конца учил: «Рукоять так не сжимай, слишком высоко не замахивайся, работай как мужчина!» Чуть поодаль лежал тот самый узелок с костями, который вчера завладел мыслями Раззок-бобо.

Они копали могилу.

– Бог в помощь! – сказал Раззок-бобо. – Что это вы, отец с сыном, делаете?

Теша-ака подскочил, оттянул ворот полосатой рубашки и, словно плюя себе за пазуху, произнёс: «Тьфу-тьфу!»

– Испугался? – Раззок-бобо подошёл ближе.

– Это вы? – лицо Теша-ака порозовело. – А я подумал, кто-нибудь ожил и вернулся… Хорошо, вчера вас видел, сразу узнал. Что вы здесь в белых штанах, как привидение, ходите? У какого-нибудь мальчишки сердце разорвётся, насмерть напугаете.

– Осматриваюсь, – засмеялся Раззок-бобо, не обращая внимания на его слова. – А ты что делаешь?

– Вот это похоронить хотели, – Теша-ака указал на узелок.

– Милиция ничего не сказала?

– А что ей говорить? Разобрались. Зато с участковым познакомился. Оказывается, его дед с моим дедом дружил.

– С Бекмурод-ака?

– Да. Остоном его звали. Детям и внукам часто наказывал: «Найдите в Гултепе детей человека по имени Бекмурод, поддерживайте с ними связь».

– Хорошо, – сказал Раззок-бобо. – Я его, выходит, не знал. Может, у басмачей познакомились, может, на купкари.

– Не называйте его басмачом, – обиделся Теша-ака. – Отец говорил, что он в войске служил… в армии… А басмачами их наша власть назвала. Говорят, он никого не грабил. Впрочем, вам виднее. Я не то что деда – и отца толком не знал. Когда я младенцем был, ушёл на войну и не вернулся.

Ботир, усталый, обмякший от бесконечных взмахов кетменём, который был больше него самого, радовался появлению Раззок-бобо и скалил зубы: отец наконец от него отвлёкся.

– Я не знаю, язык проклятый привык так говорить. И тогда-то не разобрался, кто есть кто. В таких вещах я мало понимаю… – Раззок-бобо покраснел, как провинившийся ребёнок. – Здесь не хорони. Бери узелок, сам покажу, куда положить. Пусть этот человек с новыми не смешивается, останется возле своих.

Отец и сын молча пошли за Раззок-бобо. Только Ботир рассердился: он ведь уже немало выкопал.

По дороге Раззок-бобо говорил:

– Человек должен свою историю знать… Вот твой дед, например, в нашу деревню из другого места переселился.

– Что вы говорите! Наш род семь поколений здесь жил, – обиженно возразил Теша-ака.

Старик повернулся к нему. Хотел было поспорить, отчитать, да передумал. Поняв, что упрямец правды не признает и правдивые слова ему не по нраву, заговорил мягче:

– В нашем детстве так говорили… Может, я и ошибаюсь. Там, где сейчас твой брат живёт, прежде голый холм был. Дед твой там дом построил, сад посадил.

– Брат теперь оттуда переезжать хочет, внизу дом построил.

– Ну, как бы там ни было… – Раззок-бобо считал, что люди должны знать свою историю, кто они такие. И сердился, что у них нет к этому интереса. – Дед твой однажды пошёл на базар и пропал. Последним его видел мой друг Комил. Тот тоже вскоре умер. Ни детей после него, ни потомков не осталось… Хотя кто его знает… Был человек по имени Мамат, на войне подорвался, так он на Комила очень, очень похож был. Недавно на улице увидел, у людей спросил: оказалось, у Мустафо есть сын Холвой. Посмотрел – и растерялся: мой друг детства, вылитый… Он ведь ему дед. И этот светловолосый, весь в деда.

Сказав это, старик прикусил язык: что он несёт? Ведь весь род Мамата объявил незаконнорождённым, от любовника! Это же только догадка. Но если слова дойдут до Мустафо, тот в покое не оставит… Однако отец с сыном его не слушали, считая, что у старика ум размяк и он что-то бормочет. Раззок-бобо вовремя спохватился и оборвал разговор: вздумаешь учить людей прошлому – и совершишь большую ошибку.

Они вернулись туда, где недавно сидел старик.

– Его место здесь, – сказал Раззок-бобо, указывая на ровный участок. – Они должны лежать вместе. Вот она, логика жизни: при жизни в огромном мире не уживаются, смотреть друг на друга не могут. За сто шагов увидят – будто съесть готовы… А умрут – и на двух саженях земли всем место найдётся. Ни споров, ни ссор, прах смешивается, сливается. Странное создание человек.

Теша-ака, то ли постеснявшись Раззок-бобо, то ли из уважения к нему, взял кетмень у сына и, кряхтя, выкопал небольшую могилу. А Раззок-бобо тем временем сидел, предавшись своему любимому занятию – размышлениям.

Теша-ака уже хотел опустить кости в яму, но Раззок-бобо остановил его:

– Прочтём джаназу, погребальную молитву… Этот человек ушёл без неё. Хоть и поздно, а исполним долг живых. Омовение у тебя есть?

– Вы ведь всё знаете, да? – усмехнулся Теша-ака. – Вчера спросили, кто он, – не сказали. Сегодня говорите, без молитвы ушёл… Если знаете, скажите: кто это?

– Много слов – ослу поклажа, – сказал Раззок-бобо, положил кости в направлении киблы, в сторону Мекки, и стал готовиться к погребальной молитве.

Теша-ака поневоле встал рядом. Ботир смотрел на них, разинув рот.

***

Махамат-ака вырос у отчима. После гибели отца мать вышла замуж за здешнего жителя, инвалида войны. Человек он был суровый, и Махамат рос без особой ласки и нежности. Когда родились младшие братья от другого отца, он и вовсе стал лишним. Родня со стороны отца его тоже не жаловала: после нового замужества матери отношения охладели.

В начале шестидесятых Махамат женился. У него семь дочерей и один сын – Миродил. Ему идёт восьмой год. Младший сын, продолжатель рода, избалован: что скажет, то и будет, всё по его воле. Его все без конца носили на руках, поэтому ходить он начал поздно, зато язык бойкий.

Махамат хорошо ладит с Мустафо-ака, сыном Мамата, погибшего на войне, хотя они немного разнятся возрастом. Может, потому, что оба росли сиротами и в душе у обоих осталась обида, – друг друга понимают, с детства дружат. Вот и сегодня Махамат собирается на базар, потому и идёт к приятелю. У того «Жигули»; понадобится что-нибудь – он бежит к другу, а Мустафо-ака без всяких обид помогает. Дружба – это не голубей гонять.

– Мустафо-ака, эй, Мустафо-ака! – крикнул он, входя в ворота.

Дом Мустафо-ака стоял внизу деревни, в начале второй улицы. Отцовский дом был выше; его глинобитные стены почти совсем развалились. Когда внизу выделяли землю под огороды, Мустафо одним из первых перебрался сюда и построился. С тех пор прошло лет пятнадцать-двадцать. За это время он встал на ноги. Взялся за выращивание табака, детям передышки не даёт. И теперь мало кто может потягаться с Мустафо-ака, которого прежде ни во что не ставили, даже поздороваться с ним считали зазорным. Ещё совсем недавно за его спиной говорили, что дед у него незаконнорождённый, от любовника, и относились к нему свысока. Но теперь люди понемногу забывали эти разговоры. Те, кто повсюду их разносил, ушли из жизни. Из стариков остался лишь Раззок-бобо, а он никого не злословит.

Денег у Мустафо-ака стало больше, выросло и уважение к нему среди людей. Но он ведь сиротой рос, ласки не знал – никому не верит.

Мустафо-ака, которому перевалило за сорок, со светлым, сморщенным, покрытым морщинами лицом и нелепым пучком отросшей бороды на подбородке, лежал на топчане. Подал голос: «Заходи!» Махамат вошёл, вытирая лоб рукавом старого пиджака.

– Отдыхаете? – Махамат поздоровался за руку с вышедшим ему навстречу хозяином и, собираясь сесть на указанное место, поспешил поделиться новостью: – Слышали, Бекмуродупа милиция забрала?

– Что-то такое слышал, не обратил внимания, – Мустафо-ака пошёл впереди, ведя гостя к суфе.

Они уселись на глиняной площадке у свёрнутого дастархана.

Мустафо-ака развернул красноватый дастархан, к которому пристали соринки, и разложил куски хлеба, сваленные посередине. Абрикосовые косточки, лежавшие внутри, выкинул во двор. «Трудно без женщины в доме», – пробормотал он.

– Не надо, не расстилайте… Не хлопочите, я ненадолго… – сказал Махамат-ака.

– Пусть будет достаток на нашем дастархане, а у людей – совесть! Да убережёт нас Бог от беды огнём, беды водой, беды клеветой и от милицейского гнева. Аминь! – Когда гость уселся, Мустафо-ака раз-другой подал ему знак, но тот не отозвался, и хозяин сам произнёс молитву, провёл ладонями по лицу, затем вернулся к разговору: – Говорят, его уже отпустили.

– Небось денег с него содрали. Этот Ражаббой просто так не отпускает. Попадёшь к нему на бумагу – два года таскать будет, пока всё добро не распродашь.

– С этим Теша иначе и нельзя, – сказал Мустафо-ака. – Совсем распоясался. На днях за водой следил. То ли поток прорвало, то ли мальчишки ради шутки отвели – к нам на огород пошла. За это он стену снизу подкопал, теперь того и гляди рухнет. Отвод засыпал. Я ему: «Сердишься – на себя сердись. Что, деревней теперь тебе, сыну пришлого, верховодить?» А он всё с небес спускаться не хочет. Странные люди, не признают очевидного. «Мои отцы и деды отсюда», – говорит. «Докажи», – говорит.

Мустафо-ака ещё немного побранил Теша-ака, но Махамат заскучал и перебил:

– Оставьте. Каждый сам за свои дела отвечает. Мы с вами люди тихие: скажем спасибо за то, что есть, и живём себе. Ни с кем не сцепляемся. С Теша ссориться – добра не наживёшь… Я вот зачем пришёл: запрягли бы своего конька, съездили на базар.

Мустафо-ака увлёкся, изливал душу; от неожиданного поворота разговора растерялся:

– А, на базар? На машине? Хорошо… Только я сегодня за детский сад. Жена с детьми табак мотыжит, а я за Замирой смотрю. Вон она!

Лишь тут Махамат заметил девочку: пухленькая, с каштановыми волосами, со светлым, как у отца, лицом, она играла чуть поодаль на маленькой земляной площадке, вся в пыли и грязи.

– Это ваша младшенькая? Какая уже большая!

Услышав, что говорят о ней, девочка посмотрела в их сторону, увидела незнакомого дядю и поздоровалась:

– Салам!

– Умная девочка, а? – Махамат-ака рассмеялся, растроганный её словами. – Невесткой мне будешь, дочка?

– Буду, – ответила Замира и стояла, довольно улыбаясь. Смысла сказанного она не поняла, но знала: невеста – это красивые новые наряды.

– Вот и невестка готова, – сказал Махамат-ака. – Далеко искать не придётся.

Уступив настояниям Махамата, Мустафо взял с собой Замиру, так и не переодев её пыльную, грязную одежду, и они поехали в Ургут. Сложив покупки в машину, Махамат-ака почему-то пожалел девочку, которая там играла. Они, двое мужчин, ушли на базар и надолго пропали, а малышка одна сидела себе, играла, не капризничала, не плакала. Такой тихой девочки он ещё не встречал. Решил купить ей одежду. Будто хотел этим отплатить приятелю за всё добро. Ведь понадобится – машина готова, никогда не откажет. Деньги предлагаешь – не берёт, на бензин тоже не просит. Подумав об этом, Махамат-ака зашёл в «Детский мир» и вышел с платьицем, туфлями и куклой.

– Это что ещё? – спросил Мустафо-ака, который уже приготовил машину к дороге и ждал его.

– Мы же вашу дочь с моим сыном обручили. Вот наряд для невестки.

Мустафо-ака хотел возразить, но слов не нашёл. Молча завёл мотор, и они поехали. Сначала остановились у дома Махамата. Когда разгружали сумки, подбежал Миродил. Избалованный мальчик увидел в машине светленькую девочку и куклу у неё в руках – и закапризничал. Стал отнимать игрушку. Отец принялся его унимать.

– Эй, богатырь, что случилось? – сказал он, оттаскивая сына, вцепившегося в дверцу. – Мужчина так себя не ведёт. Мы тебя уже обручили, а ты всё куклами интересуешься. Будешь вести себя тихо – саму девочку тебе в невесты приведём.

– Не невесту, куклу! – заревел Миродил.

Его с трудом оторвали от куклы. Несмотря на настойчивые приглашения, хозяин машины поехал домой. Замира тоже плакала, испугавшись крика надоедливого мальчишки.

Мустафо-ака медленно ехал по каменистой улице, когда увидел у обочины Теша-ака с сыном: они несли кетмень. Ему стало любопытно. Хотелось узнать, чем закончилась вчерашняя история, и он остановил машину. Замира всё ещё не успокоилась, тихонько всхлипывала.

– Ну что, сосед, – спросил Мустафо-ака, высунув голову в окно, – куда путь держите? Домой?

Мустафо зла не держит, обиды быстро забывает. Тяжёлое детство, жизнь без ласки научили его не ждать от других слишком многого, быстро забывать любую неприятность. Если на всех, кто его огорчил, обижаться, так вся жизнь в обиде пройдёт. Привык не принимать близко к сердцу. А Теша-ака другой. Он тоже сиротой вырос, но у него был старший брат, под его защитой и воспитывался. И деды, говорят, были вспыльчивыми. Потому теперь он не понимал, зачем Мустафо вдруг остановился рядом. Не забыл, как десять дней назад они сцепились из-за воды. Слова, сказанные тогда, ещё помнил.

Теша-ака уставился на него, глаза сверкнули. Мустафо даже встревожился: вот-вот обругает. Но Теша-ака помедлил – то ли заставил себя, то ли приветливое лицо Мустафо подействовало, – и посветлел.

– С кладбища… – сказал он, нагнувшись к окну. – Домой идём.

– Садитесь, подвезу. Нечего в такую жару пыль топтать.

Отец сел впереди. Ботир кое-как запихнул в машину кетмень и забрался на заднее сиденье. Замира, всхлипывавшая там с грязными ручонками и лицом, на котором пыль от слёз превратилась в грязь, увидела тёмного, худого мальчика с огромным кетменём и затаила дыхание. Умолкла. Машина завелась, медленно тронулась, но никто не заговорил. Повисло неловкое молчание.

– Что вы на кладбище делали, траву косили? – наконец нарушил тишину хозяин машины.

– Вы что, шутите? – сказал Теша-ака. – Мы с кетменём идём, не видели?

– Нет, видел, – замялся водитель, пытаясь поправиться. – Когда всё спокойно, люди на кладбище траву косить ходят. А что там ещё делать?

По правде, Мустафо-ака хотел спросить: «Какую-нибудь могилу дёрном обложили?» – да побоялся. С собеседником ведь по-человечески не поговоришь: понравится – хорошо, а не понравится – так рявкнет, что сам пожалеешь, зачем рот открыл.

– Вчера на краю деревни, возле дома Абила, кости нашёл. Вот, похоронили.

– А-а… – Мустафо осторожно повернул руль и нахмурился, будто всё понял. – Кстати, вчера слышали, что вас в милицию вызывали. Правда? Сколько запросил?

– Ражаббой сказал: кости на экспертизу, пойдёмте со мной. Я и пошёл. Потом в чайхане поговорили, оказалось, знакомые. Вместо того чтобы сажать, он меня к себе домой повёл, угощал. Жирный петух у него был, зарезал. Когда мой дед к ним приезжал, его дед тоже курицу резал, гостя потчевал.

Водитель удивился. «Обмануть меня хочет. Небось всё, что дома было, продал, чтобы откупиться. Боится, что, если начнёт рассказывать и они услышат, снова посадят», – решил он. Но высказать свои мысли не осмелился.

– Бывает… – сказал недоверчиво. – На этом свете всё бывает.

Замира, которая удивлённо смотрела на вдруг подсевшего к ней мальчика, громко разрыдалась.

– Кто это нашего светленького чертёнка напугал? – Теша-ака повернулся назад, пытаясь приласкать девочку. – Ого, кукла-то больше неё самой!

– Это Махамат купил, – похвастался Мустафо. – Мы детей обручили. Вот он и подарил куклу, да какие наряды!

– Кого? – удивился Теша-ака.

– Младших! Махамату вдруг такая мысль пришла, вот и обручили. Маленькие ещё, конечно, да глазом моргнуть не успеешь – вырастут. Вон, сами будто вчера по садам фрукты воровали, думали, когда же хлеба досыта поедим, а сегодня уже дети на уме. Хотели дружбу родством скрепить…

«Пропади вы оба, дурни, – подумал Теша-ака. – Разве это дело? Если доживёте, когда они ума наберутся, тогда и занимались бы своими глупостями. Ещё неизвестно, какой твоя дочь вырастет, кем его сын станет, а они уже… Болваны».

Не сиди он в его машине, сказал бы Мустафо-ака всё прямо в лицо. Слова смягчать он не умеет. Но сейчас не время. Человек ради него остановился, посадил. Нехорошо поступать как скорпион, укусивший черепаху, которая его везла. Он повернулся к девочке:

– Ваша дочка вся в вас, а? Светленькая-светленькая. Будто кусочек от вас оторвали и прилепили.

– Последыш – последняя крошка с дастархана.

Ботир смотрел на плачущую девочку, то и дело косясь. Почему-то она казалась ему маленькой, милой. Жаль, что у него самого нет такого беленького братишки, – эх, как бы он его на велосипеде катал! Все младшие братья тёмные, как он сам. В деревне такой светлой девочки и нет.

– Не поспеши вы так, мы бы тоже её в невестки взяли, – шутливо сказал Теша-ака. – От такой беленькой девочки и мы бы не отказались.

– Ну, это теперь только разговоры, – ответил Мустафо-ака и свернул к своим воротам. – Здесь выйдете или…

Он начал это говорить лишь из вежливости. Теша-ака молча вышел.

– И за это спасибо! – сказал он, забирая у сына кетмень, и тут же отчитал: – Что же ты девочку из машины вынуть не поможешь? Ну что ты за мальчишка?

Ботир поспешил, наклонился, взял девочку под мышки и опустил на землю. Она пронзительно заплакала, боясь, что он отнимет куклу.

– Не бойся, я твою куклу не трону, – сказал Ботир и, поставив девочку, взял с заднего сиденья новые наряды, собираясь отдать ей.

– Мне дай, – протянул руку вышедший из машины Мустафо-ака. – Она их в пыль уронит, испачкает.

Отец с сыном пошли домой. Мустафо взял дочку за руку и направился к воротам. Жена с детьми уже вернулись с прополки, во дворе стало людно. Услышав машину, дети выбежали навстречу.

Увидев куклу в руках Замиры, старшие сёстры сперва хотели её отнять, а когда малышка не отдала, закапризничали.

– Мне тоже куклу! – громко заплакала десятилетняя Фарида.

Мустафо-ака уговаривал её и так и этак – не помогало. Наконец сказал, что Замиру уже замуж выдал. Тогда Фарида закричала: «Я тоже замуж пойду!» Все рассмеялись.

***

Вернувшись с кладбища, Теша-ака едва держался на ногах. Вся эта история, вчерашняя водка измотали его: устал не только телом, но и душой. Сразу повалился на топчан и велел жене принести миску катыка. Потом прикрикнул на Ботира:

– Чего стоишь, рот разинул? Сходи на огород, посмотри, вода пришла?

В тот день вода так и не дошла. Картошка лежала поникшая, как и три дня назад; грядки растрескались от зноя, от комьев земли поднимался жар. Борозды пожелтели, пересохли, покрылись коркой. Вообще-то Теша-ака прекрасно знал, как обстоят дела, но ведь только шайтан теряет надежду: а вдруг люди недоглядели и огород успел напиться? Нет, совести у них не было.

Пока Ботир возился в глубине двора, отец выпил холодный катык. Так приятно стало, словно водой напоили жаждущую землю, по телу пробежала дрожь. Он остыл, нервы успокоились; совесть кольнула: зря только что так прикрикнул. И он позвал в глубину двора:

– Эй, Ботир, иди сюда! Ладно, не пришла так не пришла. Сейчас вдвоём выйдем, за полчаса всё польём.

Но Ботир всё равно побаивался отца. «Я на улице абрикосов поем», – сказал он и ушёл.

Жена Мадина чем-то занималась у тандыра. Дети тоже разбрелись кто куда. Лёжа на боку на топчане, Теша-ака остался один и стал вспоминать случившееся.

Сперва вспомнил, как они с Тиловом и Бахти выкопали человеческие кости. Где-то в уголке сознания шевельнулась мысль: наверное, рядом было золото, а они не заметили. Он старался восстановить всё в памяти. «С какой стороны мог стоять кувшин с золотом?» Сколько ни силился, подробностей не вспомнил. Где показался череп, где лежали кости, в какую сторону и сколько они копали – всё забылось. Последующие события совсем его ошеломили. Хотел было ненадолго сходить туда и попытать счастья ещё раз. Но устал до смерти: даже надежда найти кувшин золота не смогла сдвинуть его с места.