Строптивая для наследника. Брак по расчету

Мы выпили еще, Вайолет, как всегда, была немногословна, но ее сухие, точные комментарии по поводу идиотизма посетителей заставляли нас смеяться. Лука постепенно расслабился, перестал хмуриться и начал рассказывать анекдоты про Винченцо и его ненависть к смартфонам. Было… нормально. Почти по-семейному. Но даже здесь, с ними, с самыми близкими, оставалась незримая стена. Тот кусок меня, который навсегда остался в пыльном, жарком подвале по ту сторону границы. Его нельзя было показывать, его можно было только глушить.

Когда бутылка опустела наполовину, а внизу забили первые басы и зажглись лазеры, я встала.

— Ладно, дети. Маме нужно идти развлекать толпу и себя заодно.

Лука поднял бровь.

— Ты уверена? Ты уже немало приняла.

— Именно поэтому я и уверена, — ухмыльнулась я, скидывая с плеч пиджак от дорогого костюма, под которым оказалась простая черная футболка и кожаные шорты. Я поправила кольцо в носу перед зеркалом-стеклом, тражение показывало знакомое лицо с слишком яркими глазами.

Спустившись вниз, я растворилась в хаосе. «Серенити» был не таким пафосным, как «Стекло» Моррисси, и не таким безумным, как «Обливион» его братца. Здесь была своя атмосфера — горячая, чувственная, средиземноморская. Много красного, золотого, живых растений, запах кофе, цитрусов и дорогого парфюма. И музыка не давящий техно, а живой, страстный хаус с итальянскими мотивами.

Я прошла к барной стойке, кивнула бармену. Он, не спрашивая, налил мне негрони. Горький, крепкий, идеальный. Я прислонилась к стойке, наблюдая за толпой. Знакомые лица — наши солдаты, несколько легальных бизнесменов, связанных с семьей, красивые девушки и парни, пришедшие за острыми ощущениями от близости к нашему миру. Их восхищенные и пугливые взгляды скользили по мне. Я была здесь королевой и это чувство, хоть и было пустышкой, хоть на время приглушало все остальное.

Первый негрони исчез быстро, за ним последовал второй, потом какие-то шоты, которые подносили знакомые. Алкогольный туман сгущался, делая свет мягче, а звуки приглушеннее. Я начала двигаться в такт музыке, сначала просто покачиваясь на месте, потом все более раскованно. Кто-то пригласил меня танцевать, какой-то знакомый парень из охраны соседнего клуба. Его руки на моей талии были тяжелыми и навязчивыми. Я позволила ему на несколько минут, наслаждаясь простым физическим контактом, а потом оттолкнула с улыбкой и потерялась в толпе.

Мне нужно было больше. Больше шума, больше скорости, больше… забвения.

Еще шот. На этот раз текила, я закусила лаймом, морщась, и поймала чей-то взгляд через барную стойку.

Он был не отсюда, это было видно сразу, не мафиозная кость, не наемник. Одежда дорогая, но не выверенная до мелочей, как у наших. Скорее, модная. Красивое, почти милое лицо, с легкой щетиной и заинтересованным взглядом. Программист? Модель? Богатый наследник, ищущий острых ощущений в «плохих» районах? Не важно.

Наша взгляды встретились. Он открыто улыбнулся, я ответила ему своей самой бесшабашной, вызывающей ухмылкой и подняла бокал в его сторону.

Все произошло быстро и просто, как и всегда в такие ночи. Он подошел и представился — Марко, сказал, что дизайнер, из Милана, в Нью-Йорке по работе. Я солгала, что я Кейт, управляющая клубом. Поговорили ни о чем под грохот музыки, выпили еще, его прикосновения к моей руке были легкими, не претендующими. В этом было что-то освежающее после вечных игр в кошки-мышки, силы и подчинения, которые окружали меня в обычной жизни.

Алкоголь лился рекой, я уже плохо соображала, но инстинкт самосохранения, тот самый, что спас меня когда-то там, был начеку. Я знала, что делаю, я искала именно этого, чего-то простого, без обязательств, телесного отвлечения. Чтобы на несколько часов перестать быть Карлой Орсино с ее шрамами, долгом и ненавистью.

— У тебя есть где-нибудь… тише? — прокричал он мне на ухо, его дыхание пахло мятой и алкоголем.

Я покачала головой, указывая пальцем на него. Пусть ведет, мне было все равно.

Его квартира оказалась в приличном районе Бруклина, недалеко от мостов. Стильная, минималистичная, с видом на город. Стекло, бетон, пара дорогих дизайнерских кресел, безделушки путешественника, совсем не похоже на наши дома, забитые историей и тяжелой роскошью.

Мы почти не разговаривали. Как только дверь закрылась, он притянул меня к себе и поцеловал. Поцелуй был жадным, опытным, но без той хищной агрессии, к которой я привыкла, я ответила с той же яростью, впиваясь пальцами в его волосы, желая раствориться в этом моменте, в простой животной близости.

Он повел меня в спальню. Полутьма, только свет города за окном. Одежда падала на пол. Его рубашка, его брюки, мои брюки. Но когда его пальцы потянулись к краю моей футболки, я поймала его запястье.

— Не надо, — прошептала я, прижимаясь к нему, целуя его шею. — Оставь так.

Он на секунду замер, удивленный. Потом, видимо, списав это на мою странность или скромность (смешно), кивнул. Футболка осталась на мне, просторная, скрывающая спину, бока, живот. Она стала моим последним барьером, моим саваном поверх истории, которую я не хотела показывать чужаку.

Секс был… интенсивным. Я почти агрессивно пыталась выжать из каждого мгновения максимум ощущений, чтобы они вытеснили все остальное. Тело работало на автомате, отвечая на ласки, но разум был где-то далеко. Он плыл в алкогольной мути, цепляясь за физические чувства: тепло его кожи, запах его парфюма, ритм движений, но настоящего погружения, того самого забвения, не наступало.

Даже в самые жаркие моменты, когда он был надо мной, его руки скользили по моей спине поверх ткани, я чувствовала под ней жесткие, неровные рубцы, они будто горели, напоминая о себе.

И в этом была ирония. Я, Карла Орсино, которую все боялись, которая могла хладнокровно выстрелить в наследника вражеской семьи, боялась показать шрамы случайному парню из Милана. Не из-за стыда. Нет. Я не стыдилась их. Они были частью меня, моим знаком отличия, моей броней из плоти. Но объяснять… объяснять, откуда они, что они значат, погружать этого постороннего, чистого человека в тот мир грязи, боли и страха… это было невозможно и ненужно.

После он уснул почти сразу, дыша ровно и глубоко. Я лежала рядом, глядя в потолок, ощущая, как алкогольное опьянение медленно сменяется тяжелой, свинцовой усталостью и пустотой. Тело было удовлетворено, но душа… душа была такой же голой и холодной, как и до этого всего.

Я осторожно выбралась из-под его руки, нашла свою одежду в темноте и быстро надела брюки. Футболка так и осталась на мне. Я вышла в гостиную, к огромному окну. Ночь. Город. Где-то там шла своя жизнь: войны семей, интриги, планы мести. А здесь, в этой стерильной квартире, пахло сексом и одиночеством.

Я прижала лоб к холодному стеклу. Так происходило часто, последние семь лет. Попытки забыться в адреналине, в алкоголе, в чужих руках. И всегда один итог. Пустота, барьер из ткани между мной и миром и осознание, что шрамы у меня не только на коже, но и внутри. И ни один мимолетный партнер, ни одна бутылка не могут их заполнить.

Я достала телефон, было уже за четыре утра. Никаких сообщений от отца или Риккардо, слава богу. Только одно сообщение от Луки, отправленное час назад: «Дома?», я не ответила.

Я посмотрела на спящего Марко в дверном проеме спальни. Красивый, временный побег. Я повернулась и тихо выскользнула из квартиры, не оставив ничего, кроме смятой простыни и, возможно, легкого недоумения в его памяти.

На улице был холодный предрассветный воздух. Я вызвала такси, села на заднее сиденье и, наконец, закрыла глаза. В голове, как назойливая мелодия, крутились слова Луки: «Он будет думать, как прикончить тебя».

Пусть думает, у меня свои демоны и иногда, в ночи вроде этой, кажется, что они куда страшнее, чем любой Ронан Моррисси со всей его холодной яростью, потому что от него можно защититься пулей. А от собственного прошлого… только футболкой из плотной ткани и вечной, изматывающей гонкой за забвением, которое никогда не наступает.

Сознание вернулось не сразу. Оно приползло, как тяжелый, липкий туман, застрявший где-то между басовыми ударами вчерашней музыки и знакомым, тошнотворным ощущением падения.

Сначала я услышала глухой, нарастающий гул, будто кто-то бил в огромный барабан прямо у меня в висках. Потом запах. Застоявшийся воздух, пропитанный алкогольным перегаром, сладковатый аромат вчерашних духов, смешавшийся с кисловатым потом и… пылью. Пылью и потом. Так пахло там, в подвале.

Мое тело сжалось в комок еще до того, как я открыла глаза, спазм прошел от копчика до затылка, заставив все мышцы болезненно напрячься. Я лежала лицом уткнувшись во что-то мягкое и немного шершавое. Бархат. Диван в моем кабинете.

Я не сразу открыла глаз, я ждала, пока внутренний мир, только что разорванный на куски, снова соберется воедино. Картинки еще плыли перед закрытыми веками: не свет ламп в «Серенити», а тусклый, желтый свет одинокой лампочки, подвешенной к балке. Не бархат под щекой, а холодный, сырой цементный пол, впивающийся в голую кожу. И тени. Всегда тени. И голоса, бормочущие на ломаном английском и испанском, смешанные со смехом, который был страшнее криков.

Я никогда не кричала, просыпаясь. Раньше я просыпалась с языком, прикушенным до крови, или с разбитой от собственных же локтей губой. Потом я научилась просыпаться без сильных повреждений, научилась сдерживать этот дикий, животный порыв страха, сжимая челюсти так, что наутро болели все зубы, и впиваясь пальцами в матрас, или, как сейчас, в ткань дивана.

Постепенно, медленно, я заставила себя расслабить челюсти, разжать пальцы, сделать первый поверхностный вдох. Воздух в кабинете был спертым, но он был настоящим, только тогда я открыла глаза.

Передо мной был темно-бордовый бархат дивана, с узором, который я знала наизусть. Свет пробивался из-за закрытых, но не плотных шток на том самом панорамном окне. Было утро, серая, бесцветная субботняя заря окрашивала комнату в тусклые тона.

Головная боль обрушилась на меня следующей волной. Как будто тяжелый, раскаленный шар из свинца, врос мне в череп. Каждый удар сердца отдавался в висках оглушительным, болезненным гулом, заставляя морщиться. Сухость во рту была такой, словно я наелась песка. А желудок… желудок был пустым и подергивающимся, предвестником возможной тошноты.

Я осторожно, с невероятным усилием, перевернулась на спину. Потолок с лепниной поплыл перед глазами. Я закрыла их снова, позволяя реальности зацепиться за физические ощущения. Неприятные, но свои. Грязная, помятая футболка, прилипла к телу, кожа од ней была влажной от холодного пота.

Постепенно, очень постепенно, кошмар отступил, он не исчез, он никогда не исчезал полностью, он просто уполз обратно в ту темную кладовку сознания, откуда выползал по ночам, оставив после себя лишь выжженную землю, головную боль и это гнетущее, знакомое чувство пустоты.

Я подняла руку, провела пальцами по влажному лбу, отодвигая слипшиеся черные волосы. Движение вызвало новый приступ пульсации в висках. Черт побери. Сколько я вчера выпила? Граппа с Вай и Лукой. Потом негрони. Потом шоты… текила. Да, была текила. И еще что-то. И этот Марко… Милан. Дизайнер. Его квартира с видом. Холодное стекло подо лбом.

Обрывки памяти всплывали, нестройные, бессвязные. Его руки. Его поцелуй. Футболка, оставшаяся на мне. Моя настойчивость. Мое бегство на рассвете. Такси. И вот я здесь, на своем диване, с разбитой головой и душой, вывернутой наизнанку очередным ночным визитом в прошлое.

Я попыталась сесть, мир акренился, и я на секунду замерла, упираясь ладонями в диван, пока волна тошноты и головокружения не отступила. Вставать было еще рано, я откинулась на спинку, уставившись в серый потолок.

Раньше, в первые годы после возвращения, такие утра были невыносимы. Я лежала и смотрела в одну точку часами, не в силах пошевелиться, задаваясь одним и тем же вопросом: «Зачем? Зачем я выжила?». Сейчас… сейчас было просто тяжело физически и морально. Пустота стала привычным состоянием, с которым нужно было просто существовать.

Я потянулась к низкому столику, нащупала пачку сигарет и зажигалку. Движения были автоматическими, отработанными. Сигарета в зубах, щелчок зажигалки, первая, долгая, горькая затяжка. Едкий и знакомый дым, заполнил легкие, и на секунду перебил тошноту, это было маленькое, ничтожное облегчение, но я цеплялась за него.

Сигарета дрожала в моих пальцах. Я посмотрела на эту дрожь с холодным любопытством, мои руки могли не дрогнуть, когда я целилась в Ронана Моррисси, они могли хладнокровно перезаряжать пистолет, держать нож, подписывать бумаги, но по утрам, после этих проклятых снов, они предательски тряслись.

Я докурила сигарету до фильтра, затушила ее в переполненной пепельнице вчерашнего вечера. Пора было приводить себя в порядок. Мир не ждал, семья не ждала, отец, наверное, уже звонил, чтобы устроить очередной разбор полетов, Риккардо ждал повода для новой лекции, а где-то там, на своем стеклянном олимпе, Ронан Моррисси строил планы мести за ту пулю.

Мысль о нем почему-то заставила меня нахмуриться сквозь боль, это была конкретная, осязаемая злость, чувство, которое не было пустым. Оно было направленным. Почти живительным после ночного кошмара, он был врагом. Его холодность, его контроль, все это вызывало во мне дикое, иррациональное желание ломать, разрушать, провоцировать. Может, потому что он казался полной противоположностью того хаоса, той потери контроля, которую я пережила и которая до сих пор приходила ко мне по ночам.

С еще одним усилием я поднялась на ноги, мир снова качнулся, но я устояла, опершись о спинку дивана. Нужен был очень холодный душ, чтобы смыть с себя липкий пот, запах вчерашнего и остатки сна, чтобы вернуть телу хоть какую-то иллюзию чистоты.

Я побрела к маленькой душевой, что была в смежной комнате с кабинетом для таких вот ночей. По пути я мельком взглянула на свое отражение в темном стекле окна, смутный силуэт: растрепанные волосы, бледное лицо с темными кругами под глазами, помятая футболка. «Надломленная Карла» в своем самом натуральном виде.

Я вошла в душевую, не включая свет, и, не глядя в зеркало, стянула с себя футболку. Воздух коснулся влажной кожи спины, и я почувствовала, как по телу пробежали мурашки. Сеть грубых, белых и багровых шрамов, карта страданий, я почти не смотрела на них уже много лет. Не специально, просто в этом не было необходимости, они были частью меня, как кости или кровь.

Я включила воду. Сначала теплую, потом все холоднее, пока струи не стали ледяными, я встала под них, зажмурившись, позволяя холодной воде бить по голове, плечам, спине. Боль от холода была резкой, чистой, почти приятной на фоне тупой, похмельной боли. Она заставляла тело проснуться, отвлекала, возвращала в настоящее.

Стоя под ледяным душем, я думала о том, что сегодня будет. Нужно будет встретиться с отцом, обсудить последствия выстрела в Моррисси, выслушать его ворчание, возможно, Риккардо опять начнет свой спич о безрассудстве. А потом… потом вернуться к делам. К управлению клубом, слежке за Ченами, к вечной, холодной войне с Моррисси.

Обычный день с обычной маской сарказма, дерзости и показного бесстрашия на лице, под которой будет скрываться только что пережитый кошмар, головная боль и вечная, никуда не уходящая пустота.

Я выключила воду, завернулась в жесткое, белое полотенце. Холод сделал свое дело, голова прояснилась, тело перестало дрожать. Холодный душ привел мысли в относительный порядок, но головная боль осталась, как тупой, давящий фон, на котором все воспринималось чуть медленнее, чуть дальше.

Я натянула чистые джинсы и черный топик без рукавов с глубоким вырезом, который, по крайней мере, не касался шрамов. В маленьком сейфе в кабинете нашлась запасная пара армейских ботинок и кожаная куртка. Я не стала наносить макияж.

Спускаясь по служебной лестнице в тишину пустого, вымершего после ночи клуба, я наткнулась на одного из ночных охранников, Нико. Он дремал на стуле у черного хода, но вскочил, увидев меня.

— Синьорина Карла. Все спокойно.

— Отлично, Нико. Подбросишь до особняка? Голову колотит, за руль не сяду.

Он кивнул, без лишних слов доставая ключи. Он был одним из старых, помнил меня еще подростком. В его взгляде не было страха, только привычная преданность и легкая озабоченность. Он, наверное, видел, в каком состоянии я иногда уезжала или приезжала, но никогда не комментировал.

Дорога в особняк прошла в тишине. Я прислонилась головой к холодному стеклу, пытаясь унять пульсацию в висках. Город в субботнее утро был сонным, безразличным, я почти задремала, когда машина свернула за знакомые чугунные ворота.

Что-то было не так, я почувствовала это еще до того, как вышла из машины. Обычно в это время у особняка царила ленивая, почти деревенская атмосфера: садовник что-то подрезал, кто-то выносил мусор, из открытых окон кухни доносились запахи кофе и жареного бекона. Сейчас же у ворот стояли двое наших солдат, не просто дежурных, а напряженных, с оружием на виду. Их взгляды были острыми, сканирующими улицу, когда я вышла, они кивнули мне, но их лица были каменными.

Тревога, тупая и неприятная, зашевелилась под грудной клеткой, поверх похмельной тошноты. Что-то случилосьи что-то серьезное.

Я вошла в холл, здесь тоже висело напряжение, густое, как смог, Мэтью, старый дворецкий, обычно невозмутимый, встретил меня не у двери, а в глубине зала, и его лицо было бледным.

— Синьорина Карла. Ваш отец и синьор Риккардо ждут вас в кабинете. Они… очень ждут.

Он сделал ударение на слове «очень». В его голосе звучало нечто, граничащее с паникой. Мой алкогольно-похмельный мозг с трудом обрабатывал информацию. Ждут? Конечно ждут. После выстрела в Моррисси я почти не появлялась дома, отлеживаясь в клубе. Наверное, решили устроить очередной семейный совет с криками и обвинениями.

— Спасибо, Мэтью, — буркнула я, скидывая куртку ему в руки. — Принеси мне крепчайшего кофе и таблетку от головы. Любую.

Я направилась к кабинету отца, все еще пытаясь прогнать туман. Может, Лиам Мррисси предъявил ультиматум? Или Чены что-то учудили? В любом случае, мне было не до сцен. Мне хотелось только темноты, тишины и, желательно, еще часов шесть сна.

Я толкнула дверь кабинета без стука и попала в эпицентр урагана.

Отец стоял за своим массивным столом, опершись на него ладонями, его лицо было багровым, жилы на шее надулись. Риккардо метался по комнате, как тигр в клетке, его обычно безупречный вид был нарушен, волосы всклокочены, галстук развязан. Оба они обернулись ко мне, и их взгляды… их взгляды были полны не просто гнева, в них была ярость, граничащая с ненавистью и животный страх.

Я замерла на пороге, моргая. Головная боль ударила с новой силой от этого визуального шума.

— Ну, доброе утро, — хрипло произнесла я. — Кто умер?

— ТЫ СОВСЕМ ОХУЕЛА?! — ревнул Винченцо, и его голос, обычно такой громкий и властный, сейчас сорвался на визгливый, истеричный крик. Он схватил со стола тяжелую стеклянную пепельницу и швырнул ее в мою сторону, я инстинктивно отпрыгнула, и пепельница с грохотом разбилась о дверной косяк, осыпая осколками пол. — ТЫ ЧТО, БЛЯДЬ, НАДЕЛАЛА?!

Я отшатнулась, ошеломленная, это был не обычный гнев, это была паника.

— О чем ты? — спросила я, и мой собственный голос прозвучал глухо, отстраненно, мозг отказывался складывать картину.

— Не прикидывайся идиоткой! — налетел на меня Риккардо, подойдя так близко, что я почувствовала запах его дорогого одеколона, смешанный с потом, его глаза были дикими. — Склад Моррисси! В порту! Ночью! Двое убитых! Погром! И эта… эта твоя дурацкая, ебаная подпись! «С любовью»! Что с тобой, Карла? У ТЕБЯ СОВСЕМ КРЫША ПОЕХАЛА?!

Слова долетали до меня, как через вату. «Склад Моррисси». «Двое убитых». «Подпись». Что? Я ничего не понимала. Я провела ночь с каким-то Марко, потом на диване в клубе, потом под холодным душем… Какое еще нападение?

— Я… я не… — я попыталась собраться, но голова раскалывалась, и их крики только усугубляли все. — О какой подписи? Я ничего не знаю о каком-то складе.

— ВРИ ЕЩЕ! — заорал отец, ударив кулаком по столу, звук был оглушительным. — ВСЕ УЛИКИ УКАЗЫВАЮТ НА ТЕБЯ! Чистая работа, выстрелы в голову! Это твой почерк! И эта надпись! КРАСНОЙ КРАСКОЙ! На итальянском! «Con affetto, Carla O.»! Кто еще, блять, мог так подписаться? Кто еще такой же ебанутый театральный идиот в этой семье?!

«Con affetto, Carla O.»

Эти слова, произнесенные его перекошенным от ярости ртом, наконец долетели. Они повисли в воздухе, холодные и нелепые. Кто-то напал на склад Моррисси, убил двух человек и оставил… мою подпись. Мою дурацкую, идиотскую, показную фразу, которую я иногда использовала в совершенно других контекстах как издевку.

Кто-то меня подставил. Мысль пронзила алкогольный туман, острая и ясная. Все выглядело так, будто это я.

— Это не я, — сказала я тихо, но твердо, глядя сначала на отца, потом на брата. — Я не была на их складе, я не убивала их людей. Я… я была в клубе. Потом… ушла. У меня есть алиби.

— Алиби?! — захохотал Риккардо, но смех его был горьким, истеричным. — С кем? С каким-то случайным мудаком, которого ты подцепила в баре? Который даже не знает твоего настоящего имени? И который, наверное, уже свалил из города? Это твое алиби, Карла? Серьезно?!

Его слова били точно в цель. У меня не было алиби. Было только смутное воспоминание о парне из Милана, который наверняка уже летел домой, и который знал меня как Кейт. И ночь, проведенная в одиночестве на диване в пустом клубе.

— Кто-то меня подставляет, — повторила я, чувствуя, как холодный пот выступает на спине поверх похмельной испарины. — Чены. Это должны быть Чены. Они хотят стравить нас с Моррисси окончательно.

— ЧЕНЫ?! — отец закатил глаза с таким видом, будто я предложила, что это сделали марсиане. — И они, что, знают твою любимую дурацкую фразу? Знают, как ты любишь красную краску? Знают твой почерк? Это была работа изнутри, Карла! Кто-то из наших продался! Или… или это действительно была ты! В очередном своем ебанутом припадке, решив, что одной пули Моррисси мало! Решив добить их, пока они не опомнились!

Его версия была безумной, но в его глазах я видела, что он в нее поверил. Он смотрел на меня не как на дочь, а как на стихийное бедствие, на неуправляемую силу, которая в любой момент может уничтожить все, что он строил.

— Папа, подумай, — я сделала шаг вперед, игнорируя головокружение. — Зачем мне это? Зачем мне усугублять ситуацию? Я же не идиотка! Я знаю, что сейчас любая провокация на руку Ченам!

— А ты себя обычно ведешь как последняя идиотка! — крикнул Риккардо. — Выстрел в Ронана — это что, по-твоему, было проявлением высшего интеллекта?! Это была истерика! И это… это продолжение той же истерики! Ты не могла остановиться! Тебе мало было просто выстрелить, ты решила устроить им цирк! Чтобы все окончательно поняли, что Карла Орсино — психованная сука, с которой нельзя иметь дела!

Его слова жгли, потому что в них была доля правды, именно так многие и могли подумать, что это я, что мое «безумие» вышло на новый уровень. Да я сама бы подумала также на их месте.

— Я не делала этого, — повторила я снова. Головная боль отступила на второй план перед лицом этой несправедливой атаки. — Кто-то очень умный и очень подлый хочет, чтобы вы именно так и подумали и, судя по всему, у него получилось.

Я посмотрела на отца, его гнев немного схлынул, сменившись тяжелой, изможденной тревогой. Он верил мне? Думаю, не до конца, но зерно сомнения было посеяно.

— Лиам Моррисси звонил, — сказал он глухо, опускаясь в кресло. — Он… вежливый, как всегда. Сказал, что понимает, что это могла быть «личная инициатива», не санкционированная семьей. Намекнул, что если мы не можем контролировать своих, то им придется взять эту задачу на себя. Публично. Или потребовать такой компенсации, что мы будем десятилетиями отдавать долги.

Он закрыл лицо руками.

— Война, Карла. Они теперь имеют полное моральное право начать открытую войну. И все из-за… из-за чего? Из-за твоего характера? Или из-за какой-то подставы, в которую мы все поверили, как последние лохи?

В его голосе звучала беспомощность. Это было хуже крика, Риккардо замер у окна, стиснув кулаки, но уже не рычал. Он смотрел на меня, и в его взгляде была не только злость, но и мучительная попытка понять.

Тишина, наступившая после слов отца, была гуще криков. Она была пропитана отчаянием и предчувствием катастрофы. Я стояла посреди кабинета, чувствуя, как пол уходит из-под ног не из-за похмелья, а из-то того, что на нас свалилось.