Строптивая для наследника. Брак по расчету

Отец, как и обещал, созвонился с Винченцо. Я не присутствовал при разговоре, но Лиам пересказал суть за завтраком, с тем же безразличием, с каким обсуждал биржевые сводки.

– Винченцо извинялся, – сказал отец, намазывая масло на тост. – Не напрямую, конечно. Говорил о «недоразумении», о «сложном характере» дочери, о том, что она «действовала без санкции семьи». Предложил в качестве жеста доброй воли небольшую уступку по аренде складов в порту. Три процента от их доли. Я, естественно, намекнул, что этого недостаточно, что репутационный ущерб куда серьезнее. Мы договорились о встрече их и наших юристов на следующей неделе, чтобы обсудить «компенсацию» более детально.

Он откусил тост, тщательно пережевывая.

– Они на крючке, Ронан. Они боятся. И этот страх нам выгоднее, чем труп Карлы Орсино на нейтральной территории. Пока что.

Шон хмыкнул, поглощая яичницу.

– Все равно нужно было ей пальцы переломать. Каждый. Чтобы в следующий раз прицелиться не смогла.

Я молчал, допивая кофе. Встреча юристов. Процент от аренды. Холодная, бездушная сделка. Это был правильный, рациональный ход. Но где-то в глубине, под ребрами, это рациональное решение оставляло странный, металлический привкус. Как будто я позволил кому-то другому распорядиться моей обидой. Превратить личную дерзость в бухгалтерскую проводку. Это бесило, но проявлять это бешенство было нельзя. Контроль.

Сейчас был вечер пятницы. Я стоял в своем пентхаусе, глядя на закат над Центральным парком. Небо пылало алыми и золотыми полосами, отражаясь в бесконечных стеклянных фасадах. Рана под свежей повязкой ныла монотонно, привычно. Я почти не пользовался правой рукой, и это раздражало сильнее самой боли – чувство собственной временной неполноценности.

Я собирался провести вечер за отчетами по атакам на Ченов и планированием следующих шагов. Ничего личного, только бизнес, как вдруг тишину разорвал негромкий, но настойчивый звук – мелодичный перезвон на входной панели управления, который я слышал только от одного человека.

Киран .

Мысль пронеслась с привычной смесью раздражения и легкой досады, что мое уединение нарушено. И одновременно смутного предчувствия, что этот визит хоть как-то разнообразит монотонность боли и расчетов.

Я не ответил, не нажал кнопку домофона. Я знал, что это бесполезно. Через тридцать секунд раздался звук открывающегося лифта. Мягкий щелчок, затем знакомые, уверенные шаги по полированному бетонному полу. Он вошел в гостиную, как всегда без стука, как будто это была его территория.

– Брат! А я уж думал, тебя дома нет. Или ты уже в отключке, наглотавшись обезболивающего. – его голос, бархатный, насмешливый и невероятно жизнерадостный, заполнил пространство, нарушив его акустический баланс.

Я медленно обернулся. Он стоял посреди комнаты, расставив руки в театральном жесте, будто ожидал аплодисментов. Киран. Младший брат. Двадцать восемь лет харизмы, дерзости и показного легкомыслия. Он был одет с той небрежной, безупречной элегантностью, которую только он мог себе позволить: темные, идеально сидящие джинсы, черная водолазка из тончайшего кашемира, небрежно наброшенный спортивный пиджак из серой шерсти на ней, который стоил как небольшой автомобиль. Его светло-русые волосы были слегка растрепаны, будто он только что вышел из-за руля своего астона, который, наверняка, сейчас стоял у подъезда на аварийке. Его темно-зеленые глаза, всегда яркие и насмешливые, сейчас изучали меня с неподдельным интересом.

– Я не звал тебя, – сказал я ровно, возвращаясь к созерцанию заката.

– О, а я и не ждал приглашения! – Он флегматично махнул рукой и направился к моему бару, как к своему. – Услышал от Шона, что ты немножко подстрелен, решил проведать, принести глоток лекарства получше твоих таблеток.

Я слышал, как он наливает два бокала, не спрашивая. Я закрыл глаза на секунду, ощущая, как привычное раздражение поднимается по спине. Он всегда врывается, нарушает границы, ведет себя так, будто весь мир – его личный клуб «Обливион», где он за главного.

– Шону следовало бы поменьше болтать, – пробурчал я.

– Ой, да ладно тебе. Это же семейное дело! – Киран подошел, протягивая мне бокал с темно-янтарной жидкостью. Я взял левой рукой, наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Его руки были теплыми и живыми. Мои холодными. – За твое здоровье. И за меткий глаз синьорины Орсино, надо же, прямо в плечо. Символично, не находишь? Не в сердце, не в голову… а в то, что несет тяжесть. Поэтично, черт возьми.

Он чокнулся со своим бокалом и отпил, не отрывая от меня взгляда. В его словах не было злобы. Было… любопытство. И какое-то пограничное восхищение нахальством поступка. Это бесило еще больше.

– Это было глупо и безрассудно, – отрезал я, делая глоток. Виски было отменным, односолодовым, с дымным послевкусием, он всегда знал, что выбрать. – Она поставила под удар хрупкое перемирие.

– Перемирие? – Киран фыркнул и развалился на моем диване из белой кожи, закинув ногу на ногу, совершенно не заботясь о том, что на нем уличная одежда. – Какое еще перемирие? У нас с этими макаронниками вечная холодная война. А она просто… добавила немного тепла. В прямом смысле. – Он указал на мое плечо своим бокалом. – Признайся, брат, тебя это задело, не только физически.

Он смотрел на меня с той проницательностью, которую всегда тщательно скрывал за маской плейбоя. Иногда мне казалось, что Киран видит людей насквозь и использует это знание исключительно для того, чтобы дразнить их или получать то, что хочет.

– Она нарушила правила, – сказал я, отходя от окна и садясь в кресло напротив него. Позволить себе стоять, пока он развалился, означало дать ему психологическое преимущество. – И за это поплатится.

– Через три процента арендной платы? – Киран засмеялся, и звук был искренним. – Боже, Ронан, только ты и отец можете превратить выстрел в плечо в скучнейшую деловую сделку, я бы с ней по-другому разобрался.

Я почувствовал, как мышцы на лице напряглись. «По-другому» у Кирана означало что-то дерзкое, публичное, эпатажное. То, что принесло бы ему удовольствие и славу бесстрашного задиры, и создало бы мне и отцу кучу дополнительных проблем.

– Не вздумай, – сказал я, и в моем голосе прозвучала сталь, которую он знал хорошо. – Ты не приблизишься к ней и будешь с ней контактировать. Это не игра.

– Все – игра, братец, – парировал он, но в его глазах на секунду мелькнула тень серьезности. – Просто у всех разные правила. У тебя – шахматы, у меня… покер с блефом, а у нее, похоже, русская рулетка. – Он допил виски и поставил бокал на стеклянный столик с небрежным звоном. – Но интересно, да? Карла Орсино. «Надломленная». Все о ней шепчутся, но никто не знает, что там на самом деле. Говорят, после того, как ее мексиканцы вернули, она… изменилась.

– Она стала опасной и непредсказуемой, – заключил я. – И это все, что нам нужно о ней знать.

– Ой, не знаю, не знаю, – Киран покачал головой, и его взгляд стал задумчивым. – Я видел ее пару раз издалека. На открытиях, в «Стекло» заходила однажды, под видом гостя, наверное, разведку делала. Она смотрит на людей так, будто видит их насквозь и ей от этого скучно или смешно. В этом есть что-то… притягательное, как от вида красивой, но ядовитой змеи.

Я слушал его, и внутри что-то холодное и тяжелое сжималось. Его описание было слишком точным и его интерес слишком явным. Киран обожал все опасное, яркое, запретное, а Карла Орсино была воплощением всего этого.

– Забудь о ней, – повторил я, и на этот раз в голосе прозвучала не просьба, а приказ. – Она – проблема. И мы решаем проблемы иначе, чем ты.

– Угу, скучно и прагматично, – вздохнул Киран, но не стал спорить. Он знал границы. Иногда. Он сменил тему, развалившись еще больше. – Кстати, насчет Ченов – хорошая работа. Я слышал, у них сейчас мелкая паника в рядах. Дэвид Чен, тот садист, в ярости, говорят, двух курьеров на днях чуть не забил до смерти за какую-то оплошность. Старик Чен недоволен, они не ожидали такого тихого удара.

– Они ожидали, что мы полезем в лобовую на Орсино, – сказал я, позволяя себе небольшое, холодное удовлетворение. – Мы их разочаровали.

– Всегда радуюсь, когда наши планы сбываются, – ухмыльнулся Киран. Потом его взгляд снова стал изучающим. – А как плечо? Действительно сильно болит?

– Терпимо.

– Пиздишь, я вижу по глазам. Когда ты терпишь боль, у тебя зрачки становятся чуть уже.

Я ничего не ответил. Он снова был прав. Это умение читать людей… если бы он направлял его в нужное русло, а не использовал для собственного развлечения и манипуляций…

– Ладно, не буду тебе нервы трепать, – он вдруг поднялся с дивана, потянулся с грацией большого хищника. – У меня дела. В «Обливионе» сегодня тематическая вечеринка «Забвение в алых тонах». Должно быть жарко. – Он подошел, похлопал меня по здоровому плечу. – Выздоравливай и не закисай тут в одиночестве. Иногда нужно выйти, потанцевать на краю… Осторожно, конечно.

Его слова, его прикосновение, его беспечность – все это вызывало во мне бурю противоречий. Я его любил. Он был моим братом. Единственным человеком в семье, с кем у меня оставалась какая-то… связь, помимо долга и иерархии. Шон был солдатом. Отец – генералом. Киран… Киран был чем-то вроде шута, но шута, который видел короля насквозь и иногда, очень редко, говорил правду, замаскированную под шутку.

Но он же был и моей постоянной головной болью. Его легкомыслие, его любовь к риску, его публичные выходки – все это было непредсказуемым фактором, который мог в любой момент обрушить тщательно выстроенные планы. Как сейчас, с его интересом к Карле.

– Киран, – остановил я его, когда он уже направлялся к лифту. Он обернулся, бровь вопросительно поползла вверх. – Будь осторожен, Чены теперь на взводе, Орсино тоже, не создавай лишних поводов.

Он улыбнулся своей самой ослепительной, беззаботной улыбкой, от которой у женщин подкашивались ноги, а у меня сжимались кулаки.

– Я всегда осторожен, брат. Просто моя осторожность выглядит как полное ее отсутствие. Это и есть лучший блеф. Спокойной ночи.

Я допил свой виски, все еще чувствуя на плече тепло его руки. «Притягательная, как ядовитая змея». Он так сказал о ней и в этом была опасность. Киран мог, движимые любопытством и жаждой острых ощущений, полезть прямо в ее пасть. И что тогда? Она его съест? Или он… приручит ее? Нет, это было невозможно. Она не из тех, кого можно приручить.

Мысль о том, что Киран и Карла могут как-то пересечься в его безумном мире ночных клубов и вечеринок, вызвала во мне странное, холодное чувство. Это было… раздражение от того, что еще один непредсказуемый элемент пытались добавить в и без того сложное уравнение. И предчувствие беды.

«Она – проблема», – сказал я ему. И это была правда. Но проблема, которую я почему-то хотел решать сам. Без легкомысленного вмешательства Кирана, без грубого молота Шона и даже без холодной дипломатии отца.

Я посмотрел на свое отражение в темном стекле. Пустое лицо, но внутри зрело решение. Нужно было больше информации. Не только как о противнике, а как о… явлении. Нужно было понять движущие силы ее безумия. Ее страхи. Ее уязвимости, чтобы, когда придет время действовать, удар был точен и неотразим.

Игры в шахматы, как сказал Киран, были хороши. Но иногда, чтобы выиграть, нужно было понять психологию игрока, сидящего напротив. Даже если этот игрок предпочитал русскую рулетку.

Я отвернулся от окна и направился к своему кабинету. Работа не ждала. А новая, личная задача только что обрела более четкие очертания. Подогретая легкомысленными, но точными словами моего брата.

…

Суббота должна была быть спокойной. День, чтобы проверить обновленные отчеты по безопасности, проследить за колебаниями на рынках, которые мы контролировали, и, возможно, дать плечу хоть немного отдохнуть от постоянного напряжения. Планы рухнули в 8:17 утра.

Звонок разорвал тишину пентхауса не звонком, а резким, непрерывным трезвоном, который означал только одно — экстренную связь по защищенному каналу. Я уже был на ногах, первый глоток кофе так и остался недопитым. Голос в трубке был сдавленным, без эмоций, но в нем слышалось напряжение. Это был Деклан, наш капо, отвечающий за логистику и склады в порту.

— Сэр Ронан. Нападение на склад номер четыре на Бруклинских доках тридцать минут назад.

Холодная струя пробежала по спине, моментально протрезвив.

— Потери?

— Двое наших на входе убиты выстрелами в голову, чистая работа. Охрана внутри оглушены газом. Они не ждали атаки изнутри.

— Что взяли?

Последовала более тяжелая пауза.

— Ничего. Ничего не взяли. Они… устроили погром. Перевернули все, испортили товар, разбили серверную стойку с локальными данными по отгрузкам. И… оставили послание.

Послание. Слово повисло в воздухе, тяжелое и зловещее.

— Какое?

— Краской из баллончика на стене в главном зале… На итальянском.

Я уже знал, что услышу, но это не сделало удар мягче.

— Говори.

— «Con affetto, Carla O.». С любовью, Карла О.

Тишина в трубке гудела. В моих ушах зазвенело. Сначала от ледяного, абсолютного шока, потом шок растаял, обнажив под собой пласт ярости такой чистоты и силы, что на мгновение перехватило дыхание.

Сука. Безумная, истеричная, ебанутая сука.

— Я выезжаю, — выдавил я, бросая трубку. Плечо вспыхнуло новой болью, когда я рывком натянул пиджак на простую черную футболку. Я его игнорировал. Вся боль, все раздражение последних дней сконцентрировалось теперь в одном белом-горячем точке ненависти к ней.

Это было не просто продолжение вражды. Это был плевок в лицо. После выстрела, после переговоров отца, после их уступок и извинений. Она пошла ва-банк. Убила двоих наших, устроила цирк и оставила свою дерзкую, идиотскую подпись. «С любовью». Как будто это была какая-то ебнутая игра.

Я мчался на черном кайенне, водитель выжимал из машины все, прорываясь сквозь субботнее утреннее движение. В голове стучала одна мысль: Она сошла с ума окончательно и ее нужно остановить.

Склад номер четыре был не самым крупным, но стратегическим. Там хранились не столько товары, сколько документация, резервное оборудование для связи, часть бухгалтерии по портовым операциям. Удар был точен, не для грабежа, а для демнстрации, устрашения, чтобы показать, что они могут достать нас даже здесь, даже после всего.

Машина врезалась на территорию доков, миновав уже усиленные кордоны наших людей, перед складом, массивным серым зданием из рифленого металла, уже толпились наши. Двое лежали на земле, накрытые брезентом. Я лишь мельком взглянул на очертания тел, отметив про себя, что добавлю их имена в список долгов перед Орсино. Долг, который быстро перерастал в необходимость кровной расплаты.

Внутри царил хаос. Стеллажи перевернуты, ящики вскрыты и разбросаны, белая порошкообразная субстанция (наркотики, еще не расфасованные) покрывала пол, как грязный снег. В воздухе висела едкая краска. И на дальней стене, прямо напротив входа, сияло свежей, ярко-красной надписью:

CON AFFETTO, CARLA O .

Буквы были кривыми, размашистыми, нанесенными с какой-то истеричной энергией. Это было ее, не быть никто другой. Только она была настолько театральна, настолько безумна и настолько одержима идеей личного противостояния.

Шон уже был здесь. Он стоял посреди разгрома, сжав кулаки, его лицо было багровым от ярости. Увидев меня, он резко повернулся, и его глаза метали молнии.

— Видел? Видел, блядь, эту паскудную надпись?! — его голос гремел под сводами склада, заставляя даже наших людей вздрагивать. — «С любовью»! Я ей эту любовь в глотку запихну, сука!

Я прошел мимо него, холодный, как лед, но внутри все горело. Я осматривал помещение. Чистая работа, как и сказал Деклан. Охранники на входе выстрелы с близкого расстояния, в упор. Значит, подошли близко, возможно, знакомые лица или притворились своими. Газовая атака изнутри значит, был свой человек или они проникли раньше и заложили баллоны. Это говорило о подготовке, о разведке, это не был спонтанный порыв.

— Наши камеры? — спросил я у подбежавшего техника, который возился у разбитой серверной стойки.

— Стерты. Все данные за последние 48 часов — в ноль. — техник мрачно покачал головой. — Кто-то знал пароли и протоколы.

Еще один гвоздь. Предательство? Или просто хорошая хакерская работа? У Орсино была эта тихоня, Вайолет Чжоу. Говорили, она творит чудеса с электроникой, это было похоже на ее почерк.

Шон подошел вплотную.

— Что будем делать, Ронан? А? Опять звонить папе, чтобы он договаривался? Они наших режут! Нас унижают! Над нами смеются! Эта психопатка считает, что может безнаказанно стрелять в тебя, а потом разбрасываться такими… такими посланиями!

Он ткнул пальцем в сторону надписи, словно хотел стереть ее силой взгляда.

— Мы отвечаем. Жестко. Я беру двадцать человек, и мы выжигаем все, что у них есть в этом районе! Их клубы, их кабаки, их машины! Пусть знают!

— И это именно то, чего они хотят! — огрызнулся я, наконец повернувшись к нему. Моя холодность треснула, выпустив наружу клокочущую внутри злость. — Не видишь, кретин? Это провокация! Чистейшей воды! Она хочет, чтобы мы полезли в драку сломя голову! Чтобы началась мясорубка!

— А что, по-твоему, это уже не мясорубка?! — Шон указал на трупы у входа. — Моих людей убили! Это объявление войны!

— Это игра! Ее ебнутая игра! И мы не будем играть по ее правилам!

— Твои правила приводят к тому, что нас держат за лохов! — заорал Шон, и несколько наших людей невольно отпрянули. — Сначала пуля, теперь это! Что дальше? Она придет сюда и нарисует тебе хуй на лбу? Или ты ждешь, пока она тебе в другое плечо не выстрелит? Для баланса!

Его слова били по моему уязвленному самолюбию. Он был груб и прямолинеен, но он был прав в одном — терпеть это дальше было нельзя. Контроль, о котором говорил отец, был хорош, когда противник рационален. Но она… она была иррациональна, как стихийное бедствие. На ураган не действуют дипломатические ноты. Его нужно или переждать в укрытии или попытаться рассеять.

— Мы ответим, — сказал я тише, и мой голос прозвучал зловеще в наступившей тишине. — Но не как дикари. Мы ответим так, чтобы ей было больно. Ей лично.

Шон фыркнул, но немного успокоился, увидев во мне ту же ярость, просто закованную в лед.

— И как ты это сделаешь? Пригласишь ее на чай?

— Я узнаю, что для нее важно. Что скрывается за этим… представлением, а потом лишу ее этого.

В этот момент зазвонил мой телефон. Лиам. Новости, видимо, долетели, я поднес трубку к уху.

— Отец.

— На складе? — его голос был таким же ледяным, как всегда, но в нем чувствовалось напряжение стальной пружины, сжатой до предела.

— Да. Двое убиты. Погром. Надпись.

— Карла Орсино. — Он произнес это не как вопрос, а как приговор. — Я только что говорил с Винченцо. Он клянется, что ничего не знал, что это была ее личная инициатива. Что она «не контролирует себя».

— Врет, — процедил я.

— Без сомнений, но это меняет ситуацию. Их официальная позиция — они не при делах. Значит, мы можем действовать против нее, не объявляя войны клану. Винченцо будет вынужден проглотить это, если хочет сохранить лицо и избежать большой крови.

— Что предлагаешь?

— Публичное унижение. Она любит быть на виду, нужно вытащить ее темное, грязное прошлое на свет. Использовать ее же истеричность против нее. Сделать так, чтобы даже свои от нее отвернулись, а потом… устранить. Как вышедшую из-под контроля бешеную собаку. Без шума, так, чтобы это выглядело как несчастный случай или сведение личных счетов, не связанных с семьями.

План был жестоким. Холодным. Эффективным. Но он снова предполагал игру в тени. Манипуляции. Ожидание.

— Она уже перешла все границы, отец, — сказал я, глядя на кроваво-красную надпись на стене. — Она думает, что может безнаказанно бить нас, и мы будем только составлять планы мести. Она не понимает языка переговоров, она понимает только силу.

— Тогда прояви силу, Ронан, — ответил Лиам, и в его голосе впервые зазвучало нечто, похожее на вызов. — Но прояви ее с умом. Не как Шон, как Моррисси. Найди ее слабость и нанеси один удар. Смертельный. А пока что… увеличь охрану всех объектов и жди. Следующий ход будет за ней, сумасшедшие сегда торопятся.

Он положил трубку. Я простоял еще минуту, глядя на хаос, который она устроила. Ненависть во мне закипала, холодная и густая, как нефть. Она была единственным человеком за последние годы, который мог вывести меня из себя до такой степени. Который мог заставить забыть о контроле, о расчете, и пробудить чисто животное желание ответить ударом на удар.

Но я был Моррисси. Я был айсбергом. И даже самая яростная ненависть должна была быть направлена в нужное русло, заморожена до состояния совершенного, смертоносного оружия.

Я повернулся к Шону, который все еще пылал, как факел.

— Успокой своих людей, усиль охрану. Никаких вылазок, никакого самосуда.

— Ты серьезно?!

— Абсолютно. Она хочет нашей реакции, она ее не получит. Не сейчас. — Я сделал шаг к выходу, но перед этим в последний раз обернулся, чтобы встретиться взглядом с той дурацкой, вызывающей надписью. — Она получит реакцию, когда меньше всего будет этого ожидать и это будет не погром в клубе. Это будет что-то такое, после чего она уже никогда не возьмет в руки баллончик с краской.

Я вышел на холодный, соленый воздух, глубоко вдохнув. Ярость никуда не делась. Она просто ушла внутрь, в самое нутро, кристаллизовалась там, превращаясь в нечто твердое и неумолимое. Я сел в машину.

«Найди ее слабость. И нанеси один удар. Точный. Смертельный.»

Слабость. У нее их должно быть много, под маской безумия всегда скрывается боль. Страх. Детские травмы. Ее плен у мексиканцев… об этом почти ничего не было известно. Только слухи, шепот и эти шрамы, о которых все говорили. В этом было что-то. Глубокая, незаживающая рана, ключ.

И я найду его. Я вскрою ее прошлое, как вскрывают гнойник. Узнаю каждую деталь того, что с ней случилось. И тогда… тогда я решу, что с этим делать. Как использовать, чтобы причинить максимальную боль. Не физическую. Хуже. Чтобы сломать ту самую дерзкую, безумную личность, которая считала, что может бросать вызов Моррисси.

Машина тронулась, увозя меня от места очередного ее триумфа, но в моей голове уже строились холодные и безжалостные планы. Она хотела войны? Она ее получит. Но это будет другая война, где оружием будут не пули, а секреты. Не взрывы, а страх. И где конечной целью будет не территория, а полное и окончательное уничтожение Карлы Орсино. Как личности.

ГЛАВА 4. КАРЛА

10 часов назад

Пятница. Словно глоток воздуха после недели, проведенной в бетонных джунглях, в запахе пороха и ледяных взглядах. Особняк Орсино давил своим показным благополучием, вечными нравоучениями отца и Риккардо. А «Серенити»… «Серенити» был моим убежищем, моим громким и ярким детищем.

Я сидела в своем кабинете на втором этаже клуба. Здесь было темное дерево, бархатные бордовые диваны, полки, заставленные странными безделушками, которые я собирала по всему миру (или которые привозили мне), и огромное окно в пол с зеркальным стеклом, через которое я могла видеть весь танцпол внизу, оставаясь невидимой, сейчас там только настраивали свет и звук, готовясь к вечернему нашествию.

На низком столике стояли три бокала и бутылка дорогого, но крепкого итальянского граппы.

— За провал, который не был провалом, — сказала я, поднимая свой бокал.

Вайолет, устроившаяся в кресле-коконе с ноутбуком на коленях, лишь кивнула, не отрывая глаз от экрана, но ее бокал был пуст ровно на столько же, на сколько и мой. Лука, развалившийся на диване, мрачно хмыкнул.

— За то, что живы, — поправил он, осушая половину стакана залпом. — И за то, что не начали войну из-за твоего… жеста.

— Жест был необходим, — отрезала я, наслаждаясь тем, как граппа обжигает горло и разливается теплом внутри. — Он теперь будет думать дважды, прежде чем смотреть на меня сверху вниз.

— Он будет думать, как прикончить тебя с максимальной эффективностью и минимальными последствиями, — безрадостно констатировал Лука. — Это Ронан Моррисси, Карла. Он не из тех, кто просто затаит обиду, он ее… архивирует и когда-нибудь предъявит счет с процентами.

— Пусть попробует, — я махнула рукой, наливая себе еще. Алкоголь начинал делать свое дело, сглаживать острые углы, приглушать навязчивый шепот в глубине сознания. — А пока… сегодня пятница. И я не собираюсь всю ночь говорить о Моррисси.