Строптивая для наследника. Брак по расчету

Его слова били, как молотом, но я уже была готова. Я сделала еще один глоток виски, ощущая, как алкоголь смешивается с адреналином, все еще циркулирующим в крови.

— Войны не будет, — сказала я спокойно. — Ронан жив. Пуля прошла навылет, это не было сообщение.

— Какое, к черту, сообщение?! — взревел Риккардо, отходя от окна. — «Привет, я психопатка»? Это он и так знает!

— Он знал, что мы там будем, Рикки! — огрызнулась я, наконец повышая голос. — Он выследил нашу сделку и пришел отобрать ее у нас под нос! Он смотрел на меня, как на… как на грязь на своем идеальном ботинке! Он должен был понять, что мы не просто грязь! Что мы можем дать сдачи! Даже в отступлении!

— Так это было про твое ущемленное эго? — Риккардо язвительно усмехнулся. — Он плохо на тебя посмотрел, и ты решила устроить стрельбу? Боже, Карла, когда ты повзрослеешь? Мы ведем бизнес, а не детские разборки!

Бизнес. Это слово всегда было его козырем. Прагматизм. Холодный расчет. Все, чего, по его мнению, мне так не хватало.

— Это не детская разборка! — голос мой сорвался, став резким. — Это демонстрация силы! Если мы дадим им спуск каждый раз, когда они нас переигрывают, они совсем обнаглеют! Ты хочешь, чтобы Моррисси думали, что Орсино можно безнаказанно вытирать ноги? Чены уже вовсю стараются! Им только дай повод!

— Повод? — отец перехватил инициативу, его гнев сменился на тяжелое, усталое разочарование. Это было хуже. — Карла, дочь моя. Ты сама дала им прекрасный повод! Лиам теперь имеет моральное право требовать что угодно! Голову виновного! Территорию! Деньги! И он будет требовать, поверь мне. Ты думаешь о демонстрации силы, но все, что ты продемонстрировала — это непредсказуемость и слабость! Слабость к своим эмоциям!

Слова «слабость» и «эмоции» повисли в воздухе, как ядовитый газ. Они всегда нажимали на это. На то, что случилось. На шрамы, которые были не только на спине. На мое «безумие». Я почувствовала, как привычная, леденящая пустота стала заполняться жгучим, черным гневом. Но я не позволила ему вырваться. Я сжала бокал так, что хрусталь мог треснуть.

— Я сделала то, что считала нужным в той ситуации, — проговорила я сквозь стиснутые зубы. — Чтобы сохранить лицо семьи.

— Ты поставила под угрозу всю семью! — папин голос снова стал громовым. — Из-за твоей выходки нам теперь придется отдуваться! Изыскивать дипломатические пути! Унижаться перед этими ирландскими выскочками!

Он тяжело дышал, его лицо покраснело. Риккардо подошел к нему, положил руку на плечо, успокаивающе.

— Папа, успокойся. Доктор говорил о давлении.

Я стояла по другую сторону камина, одинокая в этой роскошной, просторной комнате, с бокалом в руке и ледяной яростью в сердце. Они были вместе. Прагматичный наследник и мудрый патриарх. А я — проблемная дочь, непредсказуемый элемент, «надломленная» Карла, которая только и умеет, что создавать проблемы.

Усталость накатила с новой силой, смешавшись с горечью. Этот разговор был бесполезен. Они никогда не поймут, они не чувствовали этого унижения. Для них это была шахматная партия, где я необдуманно сбила фигуру с доски. Для меня это была… необходимость. Жажда оставить хоть какой-то след в том холодном, контролируемом мире, в котором он существовал.

— Хорошо, — сказала я тихо, ставя недопитый бокал на мраморную столешницу бара. Звук получился громким и окончательным. — Я все поняла. Я безрассудная, эмоциональная истеричка, которая вредит семье. Старая песня, папа. Можно я пойду? Я промокла, я устала, и у меня на спине ноют шрамы от того дерьма, что со мной случилось, пока бизнес шел своим чередом.

Я нарочно бросила последнюю фразу, жесткую, как пощечина. Я видела, как отец вздрогнул, а в глазах Риккардо мелькнуло что-то вроде вины, но оно тут же погасло, сменившись все тем же раздражением.

— Карла… — начал отец, но его голос потерял прежнюю ярость. В нем появилась знакомая нота — мучительная смесь любви, страха и полного непонимания того, что творится у меня в душе.

— Я пойду, — повторила я, уже поворачиваясь к двери. — Не беспокойтесь. Войны не будет. Лиам Моррисси слишком расчетлив для этого. А Ронан… — я на секунду задержалась в дверном проеме, не оборачиваясь. — Ронан теперь знает, что у меня твердая рука. Может, в следующий раз он десять раз подумает, прежде чем смотреть на меня сверху вниз.

Я вышла в холл, не дожидаясь ответа. За спиной повисло тяжелое молчание, более громкое, чем все их крики. Я поднялась по широкой лестнице, держась за резную дубовую перилу. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках.

Они не поняли и никогда не поймут. Для них мир делился на выгоду и риск, на семью и врагов. А для меня… для меня в этом мире еще оставались щели, где жили личные демоны, жажда ответа и потребность иногда стрелять не ради бизнеса, а ради того, чтобы напомнить всем — и им, и ему, и самой себе, что Карла Орсино еще дышит. И пока дышит, способна на многое.

Я дошла до своей комнаты, толкнула дверь и заперла ее на ключ. Только тогда я позволила плечам опуститься, позволила дрожи, которую сдерживала все это время, пробежать по спине. Я подошла к большому зеркалу в золоченой раме. В отражении смотрела на меня женщина с мокрыми, темными волосами, с карими глазами, в которых плясали отблески ярости и усталости, в грязной, мятой одежде.

Я медленно стянула кофту, потом футболку под ней. Повернулась к зеркалу спиной.

В тусклом свете ламп шрамы на моей спине казались еще темнее, еще рельефнее. Сеть грубых, белых и багровых линий. История, написанная болью. История, о которой они предпочитали не говорить, но которая всегда висела между нами.

Я провела пальцами по самому длинному шраму. Холодная кожа, неровная ткань.

Слабость к своим эмоциям.

Возможно, они были правы. Но сегодня, когда я выстрелила, и увидела в его глазах не холод, а огонь… в этот миг я не чувствовала себя слабой.

Я надела халат, погасила свет и подошла к окну. Дождь окончательно прекратился. Где-то там, за рекой, на позолоченном острове Манхэттена, в своем стерильном пентхаусе, сейчас мучился от боли и кипящей ненависти Ронан Моррисси.

И мысль об этом была единственным теплым, почти удовлетворяющим чувством в этой холодной, одинокой комнате.

ГЛАВА 2. РОНАН

Боль горела. Не огненным, яростным шквалом, а тупым, настойчивым, разъедающим пульсирующим жаром, будто под кожу вживили раскаленный уголь. Каждый удар сердца отдавался в разорванных тканях плеча болезненной волной, расползающейся по всей грудной клетке. Я сидел в салоне майбаха, абсолютно прямо, глядя сквозь тонированное стекло на мелькающие огни моста, уводящие нас из грязного, серого мира Бездны в опрятные, холодные кварталы Манхэттена. Доктор, один из наших, уже обработал рану, наложил временную повязку, вколол антибиотик и сильное обезболивающее, которое только приглушило остроту, но не убрало сам факт вторжения. Факт нарушения. Факт пули.

Мысль приходила снова и снова. Карла Орсино. В желтом дождевике. С дикой, вызывающей усмешкой на лице. И с пистолетом в руке, который она подняла так, будто это было не оружие, а кисть, и она собиралась подписать свое имя на моем теле. И подписала.

Я смотрел на отражение в стекле. Мое лицо было бледным, черты заострились, но выражение… выражение я контролировал. Никакой гримасы боли. Никакой дрожи в уголках губ. Только пустота. Пустота, которую я вдавливал в себя поверх кипящей, черной ярости, что клокотала где-то глубоко внутри, в том месте, куда я обычно не смотрел. Ярости не на ситуацию, не на провал. А на нее. Лично. На эту… сумасшедшую итальянскую шлюху, которая осмелилась…

В голове стоял ее голос, пронзительный, звонкий, как разбитое стекло: «Передавай привет папочке, айсберг!»

Айсберг. Так они меня звали. Я знал. И в этом прозвище была своя правда. Девяносто процентов — под поверхностью. Холод, расчет, недвижимая масса, о которую разбиваются корабли. Но сегодня один из этих кораблей, ярко-желтый, истеричный и абсолютно безумный, выстрелил по мне из сигнальной пушки и попал.

Надо было предвидеть. Это было первое, что пришло в голову, когда адреналин схлынул, а доктор ковырялся в ране. Надо было предвидеть, что она не отступит просто так. Я видел это в ее глазах в тот момент, когда она делала вид, что уходит. Видел не разочарование, не злобу поражения. Видел озорной огонек. Вызов. Я счел его бравадой. Ошибка, которая теперь жгла мое плечо.

Она не хотела меня убивать. Это был выстрел не на смерть. Она хотела унизить, оставить свой след и, черт побери, ей это удалось.

Машина бесшумно скользила по мокрым улицам Позолоченных кварталов. Прямые линии небоскребов из синего стекла и хрома, отражение огней в лужах, похожее на рассыпанные алмазы, стерильная чистота тротуаров. Порядок. Контроль. Все, что противоположно хаосу той вонючей щели в Квинсе и хаосу в ее глазах.

Мы подъехали к особняку Моррисси. Не пентхаус в «Блеске» — мое стерильное, минималистичное убежище на вершине мира. А родовое гнездо. Массивный, но элегантный особняк из темного гранита и стекла, скрытый за высокими стенами и воротами с кованым ирландским узором. Здесь жили власть и традиция. Здесь жил Лиам Моррисси. И Шон.

Я вышел из машины, не дав водителю открыть дверь. Левая рука действовала нормально, правая была бережно прижата к телу, пальто накинуто на плечи, чтобы скрыть повязку. Боль пронзила тело при движении, но я лишь стиснул зубы, впустив холодный ночной воздух в легкие.

Старый дворецкий, Мэлоун, встретил меня кивком, его лицо не выражало ничего, но взгляд на мгновение задержался на странном способе, которым я держал плечо.

— Отец и мистер Шон в кабинете, сэр Ронан, — сказал он беззвучно. — Они ждут.

Конечно, ждут. Падре О’Мэлли, тот старый хрыч, уже наверняка прожужжал уши Лиаму. А Лиам, в свою очередь, вызвал Шона. Семейный совет по чрезвычайным ситуациям из-за сумасшедшей девчонки с пистолетом.

Я прошел по длинному, слабо освещенному коридору. На стенах строгие, мрачные пейзажи Ирландии, пара портретов предков с холодными, оценивающими глазами. Наш фамильный алтарь. Мы не выставляли напоказ богатство, мы его излучали и защищали.

Дверь в кабинет отца была приоткрыта. Я толкнул ее плечом и вошел.

Комната была огромной, но аскетичной. Массивный дубовый стол, за которым могло бы разместиться десять человек, но за которым сидел только один. Лиам Моррисси. Мой отец. Ему было за шестьдесят, но время, казалось, не ослабило его, а закалило, как сталь. Седые волосы, коротко стриженные, лицо с резкими, бескомпромиссными чертами, прорезанное морщинами, но не слабости, а концентрации и воли. Его глаза, такие же карие, как мои, но словно покрытые вековым льдом, поднялись на меня. Он не спросил, как я, он смотрел, оценивая ущерб, просчитывая последствия.

Шон стоял у камина, спиной к огню, заложив руки за спину. Старший брат. Тридцать три года, и каждая из них была высечена на его лице в виде шрамов, жестких складок и вечной тени недоверия в глазах. Он был крупнее меня, шире в плечах, воплощение грубой силы. Его стиль — практичная, дорогая тактическая одежда, даже здесь, в особняке. Он повернул голову, и его взгляд, острый, как шило, сразу же впился в мою неестественную позу.

— Ну что, герой, — прохрипел он первым, его голос всегда звучал немного хрипло, будто от вечного невысказанного гнева. — Принес нам новую медаль?

Я проигнорировал его, подойдя к столу. Левой рукой я достал из внутреннего кармана пальто маленькую металлическую флешку и положил её на полированную деревянную поверхность перед отцом.

— Данные по поставкам Ченов. Графики, маршруты, точки перевалки. Все, как и обещали, — сказал я ровным, деловым тоном. Голос не дрогнул, хотя говорить сквозь стиснутые от боли зубы было непросто.

Флешка легла на полированное дерево с тихим, но отчетливым щелчком. Звук был на удивление громким в давящей тишине кабинета. Лиам не потянулся за ней сразу. Его ледяной взгляд скользнул по прямоугольнику, затем медленно, неумолимо поднялся на меня.

– Поставки Ченов, – повторил он. Голос был низким, ровным, как гладь озера перед штормом. – Цель достигнута. Хорошо. А остальное?

Остальное. Он имел в виду инцидент. Ошибку. Пятно на безупречном фасаде.

– Орсино были на месте, – начал я, удерживая спину прямой, плечи расправленными, несмотря на огненный шквал в правой части тела. Каждое слово требовало усилия, контроля над дыханием. – Карла. Она пришла за тем же. У них была засада, но менее подготовленная. Мы действовали быстрее, забрали курьера и груз. Они начали отступать.

– И в этот момент юная синьорина Орсино решила поставить свою подпись? – врезался голос Шона. Он отошел от камина, его тяжелые ботинки глухо ступали по персидскому ковру. Он остановился в метре от меня, рассматривая меня так, будто я был поврежденной единицей вооружения. – Промазала, что ли? Или целилась именно в плечо? Чтобы сделать тебе пирсинг, братец?

В его тоне была привычная едкая насмешка, но под ней кипящая ярость. Не за меня, а за оскорбление. Шон воспринимал все лично, особенно когда дело касалось угрозы семье и особенно когда дело касалось Орсино.

– Она целилась именно в плечо, – ответил я, намеренно глядя не на него, а на отца. – Это был не выстрел на поражение. Это был жест.

– Жест? – Шон фыркнул, и звук был похож на лопнувший глушитель. – Это пиздец какой-то, а не жест! Они что, в подворотне выясняют отношения? Ты – наследник Моррисси. Тебя нельзя просто так… выцеливать! Как последнего солдата на передовой!

Он был прав. И в этом была вся соль унижения. Она снизила уровень, свела холодную, расчетливую игру семей к уличной разборке. И я клюнул. Вернее, не клюнул, а позволил ей это сделать. Потому что не ожидал такого чисто животного, иррационального поступка.

– Она использовала момент, – сказал я, и в собственном голосе впервые за вечер услышал ледяную нотку, граничащую с тем, что клокотало внутри. – Когда мы считали, что они приняли поражение. Я… не учел этот фактор.

– Фактор «сумасшедшей карги», – прошипел Шон. – Ее же все знают! Она же ненормальная! После того, что с ней случилось…

– Шон, – голос Лиама перебил его, как нож. Он произнес это тихо, но Шон замолчал, стиснув челюсти. Отец медленно поднялся из-за стола. Он обошел стол и остановился передо мной, его взгляд скользнул с моего лица на задрапированное пальто плечо.

– Падре О’Мэлли позвонил, – начал он, и каждое слово падало, как капля ледяной воды. – Он, как всегда, озабочен «сохранением хрупкого мира». Он сообщил, что Винченцо Орсино в бешенстве. Но не на нас. На свою дочь. Интересно, да?

Он сделал паузу, давая этой информации осесть.

– Орсино трусят. Они не хотят эскалации, их наследница нахулиганила, и теперь старик боится последствий. – В голосе Лиама прозвучало холодное, почти интеллектуальное удовольствие. Он всегда видел дальше сиюминутной драки, он видел все поле боя. – Это дает нам преимущество. Моральное. Дипломатическое.

– Преимущество? – вырвалось у Шона. – Они в Ронана стреляли! Какое, нахуй, преимущество? Надо ответить! Жестко и быстро! Устроить погром в их клубах, перекрыть пару их каналов! Пусть знают, что с нами так нельзя!

– И начать открытую войну на два фронта? – спросил я, наконец повернув голову к брату. Боль пронзила шею, но я не дрогнул. – Пока Чены трут лапы и ждут, когда мы с Орсино перегрызем друг другу глотки? Ты этого хочешь?

– Я хочу, чтобы они боялись поднять на нас глаз! – Шон ударил кулаком по спинке ближайшего кресла. Мебель аристократично вздрогнула. – А сейчас что? Теперь вся Бездна, все мелкие шавки будут думать, что в Моррисси можно стрелять! Что мы позволяем истеричкам из семейки макаронников себя расстреливать!

Он был прав в своей плоскости. Репутация в нашем мире – это валюта. Кровь, страх, уважение. Пуля, даже не смертельная, но оставшаяся без немедленного, жестокого ответа, могла быть воспринята как слабость. Но Шон мыслил категориями грубой силы. Он был молотом. Инструментом. Мощным, но ограниченным.

– Страх – это не только грубая сила, Шон, – сказал отец, возвращаясь к своему креслу. Он сел, сложив руки перед собой. – Это также знание, когда ударить. И понимание, как превратить удар врага в свое оружие. Винченцо боится войны. Он боится за свою дочь, за своего сына, за свой хаотичный, аморфный бизнес. Мы – нет. У нас порядок, структура и у нас теперь есть это. – Он ткнул пальцем в сторону флешки, а затем указал на мое плечо. – И это.

Я понимал, к чему он клонит. Это была игра более высокого уровня. Не ответный выстрел, а холодный, расчетливый шантаж. Использовать этот инцидент как рычаг, чтобы выжать у Орсино уступки: территорию, долю в порту, часть их легального бизнеса. Заставить их платить за «выходку» их принцессы. Это было умно и прагматично.

Но внутри меня что-то сопротивлялось. Что-то темное и личное, что не имело отношения к бизнесу. Это была ее ухмылка. Ее крик: «Передавай привет папочке, айсберг!». Она не просто нанесла ущерб семье. Она нарушила личный, негласный барьер. Она влезла в мое пространство, в мой контроль, и оставила там свой грязный, яркий след.

– Отец, – произнес я, и мой голос прозвучал странно отчужденно даже в моих ушах. – Эта… истеричка. Карла. Она не действует по шаблону Орсино. Риккардо – да. Винченцо – да. Они предсказуемы. Она – нет. Она опасный фактор непредсказуемости.

– Все сумасшедшие опасны, пока не поймешь, что движет их безумием, – философски заметил Лиам. – Ее движет боль и страх. И желание доказать, что она не сломлена. Она пытается компенсировать слабость показной силой и это делает ее уязвимой.

– Или безрассудной, – добавил Шон мрачно. – А безрассудные дохнут первыми. Может, и к лучшему.

– Нет, – резко сказал я, и оба – и отец, и брат – уставились на меня. Я сам не ожидал такой резкости в тоне. Я смягчил его, добавив прагматики: – Ее смерть сейчас взорвет ситуаци,. Винченцо будет мстить слепо, яростно. Весь их клан поднимется, Чены только этого и ждут.

Я видел, как в глазах отца мелькнуло одобрение. Он думал, что я мыслю стратегически и я мыслю, но не только. Где-то в глубине, под слоями льда и расчета, зрело другое понимание. Она была проблемой. Моей проблемой, она посмела выстрелить в меня. И теперь… теперь я хотел разобраться с ней сам. Не как с пешкой в игре семей, а как с личным вызовом. С угрозой, которая проявила себя в самой дерзкой форме.

– И что ты предлагаешь? – спросил Лиам, изучая меня. – Мы не можем оставить это просто так. Репутация.

– Мы используем это, как ты и сказал, – ответил я, возвращаясь к холодной логике. – Давим на Винченцо дипломатически. Требуем компенсации, но открытого конфликта избегаем. Что касается Карлы… – я сделал едва заметную паузу. – С ней нужно обращаться… аккуратно. Ее безумие нужно направить или изолировать, но это должна быть точная работа, не молоток Шона.

Шон фыркнул, но промолчал. Он знал свою роль, он был темным рыцарем, пугалом. Его вызывали, когда нужен был беспредел и жестокость. Но тонкие манипуляции, игра на нервах – это была не его стихия.

– Хорошо, – кивнул Лиам. – Завтра я позвоню Винченцо. Вежливо, по-соседски. Выражу озабоченность «неконтролируемым поведением» его дочери. Намекну на возможные… последствия для их бизнеса. Посмотрю, что он предложит взамен нашего молчания. – Он откинулся на спинку кресла, и его взгляд стал отстраненным, смотрящим в будущее. – А ты, Ронан, займись флешкой. Выжми из нее все, что можно по Ченам. И… восстановись. Твое плечо теперь не только твоя проблема.

Это был приказ и увольнение. Дело переходило в плоскость переговоров и анализа. Физическая часть инцидента считалась закрытой для них.

– Да, отец, – я кивнул.

– И, Ронан, – добавил Лиам, когда я уже повернулся к выходу. Я остановился. – Контроль. Всегда контроль. Не позволяй эмоциям – гневу или жажде мести – ослепить тебя. Она выстрелила, надеясь вызвать именно это, не дай ей удовлетворения.

Удовлетворение. Да, может быть, она и получила свое сиюминутное наслаждение, но игра только начиналась.

Боль в плече с каждой минутой, кажется, только усиливалась, пропитываясь холодной яростью, которую я не мог выпустить наружу. Я не пошел в свои покои в особняке. Мне нужно было свое пространство и порядок.

Через двадцать минут я был в своем пентхаусе в «Блеске». Лифт поднялся на самый верх без единого звука, дверь открылась в бесшумную, стерильную тишину.

Пространство, залитое холодным светом из панорамных окон, открывающих вид на ночной Манхэттен – море огней, упорядоченное геометрией улиц. Минималистичная мебель из светлого дерева и стали. Ничего лишнего. Ни одной пылинки. Каждая вещь на своем месте. Здесь царил абсолютный контроль. Мой контроль.

Я сбросил пальто на ближайший стул – единственный беспорядок, который я позволил себе сегодня. Под ним рубашка была разрезана доктором, повязка белела грубым пятном на фоне идеальной ткани. Я медленно, преодолевая спазмы, снял пиджак, затем разрезанную рубашку. Остался в брюках, стоя посреди гостиной, глядя на свое отражение в темном стекле окна. Я был бледен. Мускулы на груди и животе напряжены от боли и сдерживаемого гнева. Повязка на плече выглядела чуждо, как признак поражения.

Я подошел к зеркалу в стене, встроенному в шкаф. Пристально посмотрел на свое отражение. На лицо, которое многие называли красивым, но которое я всегда считал просто функциональным – способным выражать только то, что требуется. Сейчас на нем была пустота. Но внутри…

Внутри бушевало. Ее лицо. Ее ухмылка. Ее глаза, полные какого-то дикого, ненормального вызова. Она смотрела на меня не как на врага, не как на соперника. Она смотрела как на объект, на мишень. И это было… невыносимо.

Я всегда презирал Орсино. Их показную, шумную, эмоциональную итальянскую свистопляску. Их неспособность держать себя в руках. Их вечные семейные сцены, которые доносились даже до нас через сплетни и отчеты. Они были хаосом. Антитезой тому, чем были Моррисси. Мы были тишиной перед ударом, льдом, который калечит медленнее, но вернее, чем огонь.

И она, Карла, была самым ярким, самым раздражающим проявлением этого хаоса. Надломленная. Истеричка. Шлюха, если верить слухам, которые ходили после ее возвращения из плена, но сегодня я увидел не только это. Я увидел расчет. Безумный, искаженный, но расчет. Она не стреляла, чтобы убить, она стреляла , чтобы донести мысль. Чтобы доказать что-то себе, мне, всему миру.

И, черт побери, доказала.

Я потянулся левой рукой к мини-бару, налил виски. Выпил залпом, не ощущая вкуса. Алкоголь ударил в пустой желудок, добавив свой жар к пожару в плече.

Контроль. Отец прав. Она хочет, чтобы я потерял контроль. Чтобы я, как они, зарычал, полез в драку, начал войну. Чтобы я опустился до ее уровня.

«Не дай ей удовлетворения».

Я поставил бокал. Звук был идеально чистым в тишине.

Хорошо. Не получит. Она получит кое-что другое. Она хотела внимания? Хотела, чтобы я ее заметил? Что ж, теперь она у меня на радаре. Не как дочь Винченцо, не как проблема семьи Орсино, а как личный вызов. Как аномалию, которую нужно изучить, понять и… обезвредить самым эффективным способом..

Я просто найду ее слабое место. Найду то, что скрывается за этой маской безумия и вызова. И когда найду… я использую это. Не для того, чтобы убить. Нет. Чтобы сломать, чтобы оказать ей, что лед – не просто холодный, он еще и неумолимый. И под его давлением трескается даже самый прочный камень.

Или самое безумное сердце.

Я повернулся от окна, направившись в спальню. Нужно было принять душ. Смыть с себя запах Бездны, пороха и ее дерзости. А завтра… завтра начнется новая игра. И на этот раз правила буду устанавливать я.

ГЛАВА 3. РОНАН

Прошло несколько дней. Неделя, если быть точным. Семь дней, за которые пуля в плече превратилась из огненной вспышки в глухую, навязчивую ноющую боль, которая будила по ночам и напоминала о себе при каждом резком движении. Но боль была лишь фоном, основное действие разворачивалось в другом поле.

Флешка оказалась золотой жилой. Данные были чистыми, не зашифрованными – Чены, видимо, слишком уверовали в свою неуязвимость. За несколько дней наши специалисты по кибербезопасности и логистике, работающие в легальных холдингах, спланировали и провели серию точечных ударов. Не громких и не кровавых, а финансовых.

Были сорваны две ключевые поставки электроники для их легального фасада – контейнеры «случайно» задержали таможенники, получившие анонимные наводки о контрабанде. Были атакованы счета нескольких подставных фирм, через которые шли отмывочные потоки. Не обнулены – это привлекло бы слишком много внимания. Просто «заблудились» на пару дней, создав кассовые разрывы, которые заставили нервничать их партнеров в Гонконге. Чены почувствовали укол. Острую, внезапную боль в ребро. Они знали, что это мы, но доказательств не было. Только холодный, безличный удар там, где они этого не ждали. Идеальная работа.