Первая Капля

«Попробовать что?»

«Магию. Начнём с металла. Я должен понять, как это работает».

Она помолчала.

«Хорошо. Но аккуратно. Если я скажу стоп — ты остановишься. Договорились?»

Закрываю глаза и пытаюсь обратиться к источнику. Как им управлять-то? Темнота внутри была давящей. Я чувствовал источник в груди. Он был объёмным и тяжёлым. Заполненным до краёв. Я ощущал маленькие трещинки на его стенах.

«Тяни, — приказал себе. — Просто потяни».

Мне нужен был металл. Кровь я трогать пока боялся. Что удивительно, когда я прислушался к себе, то ощутил, как она пульсирует в венах, отзываясь на близость Источника, требуя выхода. Но нет. Только металл. Только холодное железо.

Я сделал глубокий вдох, представляя, как сила поднимается из сердца, проходит через грудь и устремляется к рукам. В теории это выглядело просто. На практике...

Первый поток маны вышел из источника. И яростно воткнулся в сердце. Я почувствовал лезвие. Между рёбер. Под лопаткой. Я согнулся, хватая ртом воздух. Боль была холодной. Словно по венам пустили жидкий азот.

— Чёрт, — прошептал, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Чёрт, чёрт...

Боль была настолько сильной, что я не реагировал ни на что. Где-то на грани сознания кричала Сима. Сейчас не до неё.

Я не отпустил. Я упал на пол и открыл глаза. В балке надо мной торчал тот самый нож, который метнула Анисья. Мой дар откликнулся, но он был голоден. Он хотел крови, чтобы смазать шестерёнки этого механизма, а я давал ему пустую ману.

Моя кровь начала тянуться к мане.

— Нет, — выдавил из себя с хрипом. — Сейчас не время. Стой.

Я не знал, как отделять дары. И пришлось импровизировать. Сфокусировался на ноже. Вместо того чтобы тянуть из Источника ещё, я попытался использовать то, что уже взял.

Я направил ману в ладонь. Рука вспыхнула. Словно я схватился за раскалённое железо. Нервно дёрнулся. Каналы прорастали как корни в моём теле, только по направлению, куда я направлял ману. Я сжал кулак, а затем разжал его. Каналы проросли к моим пальцам, и из них вырвались пять невидимых нитей. Они хотели крови и метнулись к единственному живому, кто был в комнате. Ко мне.

Сима всё ещё что-то говорила. Что — я не расслышал. Отвёл руку от своего тела и направил её на нож. Нехотя, слишком нехотя, нити развернулись и метнулись к нему.

Звук металла, выходящего из дерева, в этот день запомнится мне надолго. Нож дёрнулся. Он не взлетел, не закружился в воздухе. Но выпал из балки и под собственным балансом полетел в меня остриём вниз. Если бы я не успел дёрнуть головой, этот металлический предмет проткнул бы мой глаз.

Я лежал, пытаясь отдышаться. Грудь горела, как после долгого бега. Внутри всё было перекручено. Нож торчал в сантиметре от уха. Если бы я не дёрнулся — он был бы в глазу.

«Рома? — голос Симы был тихим. — Ты как?»

«Нормально», — соврал я.

На самом деле — нет. Я чувствовал, как источник дрожит. Как что-то внутри изменилось.

«Ты прокусил губу, — сказала она. — И у тебя трясутся руки».

Я посмотрел на ладони. Они дрожали.

«Это нормально?»

«Не знаю, — честно сказала она. — Но в следующий раз...»

«Что?»

«Не смей так делать больше».

«Думаю, у нас нет выбора», — говорю правду, и она это понимает.

Боль медленно отступала, оставляя после себя тупую, ноющую пустоту.

— Анализ, — хриплю я.

Мана снова начинает закручиваться в источнике, но на этот раз не покидает его.

«Непонятно... От сердца, там, где источник. К левой руке у тебя прорезались какие-то новые вены. Или не вены. У них странная двойная структура. Они и материальные, и нематериальные одновременно. Как будто... Да, они такие же, как твой источник. Из той же энергии».

Сука. Непросто же быть магом. Что это за каналы? Каждый раз будет так больно? Может, ну его?

«А источник опустел примерно на четверть. Но, как я вижу, большая часть ушла именно на эти «каналы», — продолжает она, не обращая внимания на то, что я затих. — Пока не пробуй дальше. Дай им закрепиться».

«Знаешь... пока я не горю желанием».

Остаток утра я провёл в тишине. В собственных размышлениях. О прошлом, о будущем, о том, как не сдохнуть в этом мире, и об этой магии. Пока что от неё одни проблемы. А я думал, что стану сильным магом просто пробудившись.

Наконец я смог встать и сделать зарядку — проверил, на что теперь способно моё тело. Результат не разочаровал: на два подхода больше, чем до пробуждения источника. Но левую руку всё ещё заметно трясло.

Пока разминался, глянул на пол. Метательный нож всё ещё торчал. Одним движением достал его и сунул в карман — пригодится. Я уже заканчивал, когда в дверь постучали.

— Господин Годунов, — раздался голос Анисьи. — Вас ожидают в малой гостиной. Фёдор Ильич уже готов приступить к процедуре.

Я сел на полу, чувствуя, как в голове отзывается тихое:

«Ну что, Ромашка? Пойдём превращаться в дворянина?» — я не отвечаю, да и выбора-то у меня нет. Но страшно, блин.

— Анисья, зайди, пожалуйста, — сказал я, поднимаясь с пола и отряхивая штаны. — Я должен извиниться за то, что переборщил в схватке.

Дверь приоткрылась. Анисья стояла на пороге, глядя на меня с лёгким удивлением — видимо, не ожидала, что я буду сидеть на полу и делать зарядку. Её лицо было ровным, безэмоциональным, но в глазах мелькнула тень любопытства.

— Не стоит, — сказала она после короткой паузы. — Я выполняла приказ. Вы защищались. Ничего личного. Но ваш удар поставил меня в неловкое положение перед его сиятельством.

Она помолчала, и я заметил, как её пальцы чуть сжались на дверной ручке.

— Но я ценю жест, — добавила она тише. — И я тоже должна извиниться перед вами. Совсем немного я забылась и билась всерьёз. Скорее, господин, поражает то, что вы смогли выжить.

Я усмехнулся:

— Мы оба хороши. Так что — принимается.

Она чуть приподняла бровь, и на её губах мелькнуло что-то похожее на тень улыбки. Или мне показалось.

— Фёдор Ильич ждёт, — сказала она, возвращаясь к деловому тону. — Процедура займёт около двух часов. Я провожу. Также я отобрала для вас книги. Они будут ждать вас по возвращении в комнате... И, господин, не могли бы вы провести со мной ещё один спарринг? Я заметила, что вы знакомы с ножевым боем. Хотелось бы проверить, что вы можете с оружием.

Она развернулась и пошла по коридору. Я шагнул следом и придержал её.

— Оставила у меня вчера, — сую ей в руку нож и подмигиваю. — Наша бурная ночь щедра на подарки.

Она ничего не ответила и буднично спрятала нож в рукаве. Но, кажется, я заметил у неё на щеках лёгкий румянец. Скрытница, что с неё взять.

***

Малая гостиная оказалась меньше, чем я ожидал. Скорее, бывшая гардеробная, переоборудованная в нечто среднее между лечебницей и алхимической лабораторией. В центре стояло удобное кресло с высокой спинкой и подлокотниками, вокруг него — столики с пузырьками, зеркалами, деревянными шкатулками и какими-то приборами, которые даже я не решился бы назвать «магическими». Скорее уж «странными» или «внушающими лёгкое беспокойство».

Фёдор Ильич уже суетился у одного из столиков, переставляя склянки с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела судьба мира. Услышав мои шаги, он поднял голову, поправил очки и расплылся в доброй, немного смущённой улыбке — той самой, которую я уже видел. Но в ней не было суетливости. Только тепло и какая-то усталая мудрость.

— А, голубчик! — воскликнул он, жестом приглашая меня к креслу. — Проходи, не стесняйся, присаживайся. Я тут всё подготовил. Дело, знаешь ли, нехитрое, но требует сосредоточенности. Косметическая магия, — он произнёс это с лёгкой улыбкой, словно речь шла о наклеивании усов на карнавал, — доступна далеко не каждому. Чтобы поменять цвет волос или оттенок глаз без вреда для организма, надо чувствовать энергию на уровне клеток. Буквально. Просто залить ману в чужой источник — это вандализм. А вот аккуратно перекрасить пигмент, немного скорректировать черты... — он щёлкнул пальцами, и между ними вспыхнула крошечная золотая искра, — это искусство.

Я сел в кресло, чувствуя, как всё внимание Симы обращено на эту искру. Она явно заинтересовалась.

«Он прав, — сказала она с изумлением. — Я вижу, как он структурирует ману. Это не грубое воздействие, а тонкое переплетение. Как ювелир. Та же Анисья делала это гораздо грубее».

— Не думал, что вы умеете такое, — сказал я вслух, наблюдая, как Фёдор Ильич берёт с подноса маленькую стеклянную палочку с шариком на конце. — С вашим-то источником.

— С источником, голубчик, всё плохо, — вздохнул он, не переставая улыбаться. — Я никогда не поднимусь выше Послушника, и объём мой навсегда ограничен. Но контроль... — он поднёс палочку к моему виску, и я почувствовал лёгкое, почти невесомое покалывание, — ...контроль, Рома, это то, что нельзя отнять. Мастерство остаётся. Я тридцать лет был целителем. Тридцать лет вплетал ману в чужие тела, исправлял, восстанавливал, лечил. Даже когда источник треснул, мои руки и моя память никуда не делись.

Он начал водить палочкой вокруг моего лица — медленно, плавно, как художник, наносящий первые штрихи. Но внезапно он остановился и хмуро посмотрел на меня.

— Что ты сделал? Каким образом за ночь у тебя сформировались каналы в левой руке? — удивляется он. — Да ещё и так грубо. Ты что, пытался колдовать? Ты совсем болван? — бьёт он меня по голове этой палкой.

Я смотрю на него с недоумением. Может, расскажет побольше?

— А что такого? Все же твердят, что я маг. Вот и решил попробовать...

— Ты варвар! — ещё один удар. — Ты мог сдохнуть от болевого шока. Ты насильно проложил своей мане путь наружу! НАСИЛЬНО! — повышает он голос.

Потирая лоб, я смотрю на него, не понимая, что в этом такого.

— Так, можете быть немного более последовательным? Я ни черта не понимаю.

— Заткнись. Теперь лечить тебя надо. А потом поговорим, — отрезает он. Видимо, я сделал что-то совсем не так.

Он начинает водить своей палочкой для избиения внуков по моей груди. И причитать:

— Да как так-то? Минимум повреждений, — шепчет он сам себе. — А вот тут подправить надо. — Вижу, как он хмурится. — И тут...

Работа занимает полчаса. Во время неё Фёдор Ильич со мной не разговаривал. Но после я стал чувствовать себя лучше. Рука перестала трястись, и жжение прошло. Наконец он начал говорить:

— Ты глупый. Зачем полез в то, что не понимаешь? Али жизнь не мила? — корит меня. — Удивительно, что ты не потерял сознание. Боль-то там нешуточная. Если бы не направлял ману, каналы пошли бы в разнос, и ты загубил бы своё будущее. — Опять удар по лбу. Я стойко терплю. Сам понимаю, что виноват.

— Да что не так-то? — не выдерживаю.

Фёдор Ильич качает головой. Водит палочкой по моей руке, и там, где она касается, вспыхивает тупая боль.

— Сожми кулак.

Я сжал. Точнее, попытался. Пальцы дрогнули и разъехались под давлением его магии.

— Вот. — Фёдор вздохнул. — Канал до безымянного не дошёл. Ты его порвал, когда ману толкал.

— Насовсем?

— Нет. Моими стараниями, — он перевёл палочку выше. — А ведь могло быть иначе. После пробуждения каналы сами прорастают. За пару недель. Ты бы даже не заметил. А теперь... — он постучал меня по лбу, — теперь ты маг одной руки. И новые делать будешь сам. Через боль. Поздравляю, болван. Нравится?

Я молчал.

— Не нравится, — сказал я наконец.

— И правильно, — Фёдор кивнул. — Значит, не безнадёжен.

Он ещё раз оглядел мою левую руку, покачал головой — то ли осуждающе, то ли просто по привычке, — и убрал палочку в саквояж. Потом достал оттуда другую. Тонкую, с шариком на конце, чуть светящимся изнутри.

— Ладно, — вздохнул он. — С рукой разберёмся потом. Сейчас займёмся тем, зачем пришли. Садись.

Я опустился в кресло. Оно оказалось удобнее, чем выглядело — высокая спинка держала голову, подлокотники подпирали локти. Словно под меня делали.

Фёдор подошёл ближе, поправил очки и поднёс палочку к моему виску. Я напрягся, ожидая боли — после сегодняшнего утра я уже ничему не верил. Но ничего не произошло. Только лёгкое, почти невесомое покалывание.

Он снова начал водить палочкой вокруг моего лица — медленно, плавно, как художник, наносящий первые штрихи. Я чувствовал, как от каждого движения по коже разбегается лёгкое тепло. Не больно. Приятно даже, немного щекотно.

— Вот сейчас я захватываю твой природный пигмент, — подался он в пояснения, чуть прищурившись, — и аккуратно перестраиваю его структуру. Светлые волосы, зелёные глаза... Это не маскировка, внук. Это перестройка на клеточном уровне. Тесты Тайной Палаты не смогут отличить тебя от настоящего Годунова, потому что ты им станешь. По паспорту, по крови... — он усмехнулся, и в его глазах мелькнула хитринка.

«Он на высоте, — подтвердила Сима с ноткой уважения. — Расход маны минимальный, а результативность — сто процентов. У него действительно уникальная техника».

Работали молча, около двух часов. Я не рисковал отвлекать мастера от его дела, всё же не тарелку из глины лепит, а моё лицо.

Я уже хотел спросить, что он чувствует, отдавая внешность своего внука чужому человеку, но Фёдор Ильич вдруг заговорил снова, и в его голосе послышалась та самая смесь грусти и принятия, которую я уже слышал прошлой ночью.

— Знаешь, голубчик, — сказал он, переводя палочку на мою макушку, — от всей силы моего рода осталось, по сути, одно поместье. Сорок километров отсюда, ближе к лесу. Когда-то там кипела жизнь. Дети, гости, приёмы, охота... Сейчас же... — грустно вздыхает. — Дворянской комиссии, знаешь, лишь бы оно было, — он фыркнул, и в этом фырканье послышалась горькая ирония, — неважно в каком состоянии. Главное — числится. Дворянство без поместья — не дворянство. А у меня оно есть. Чуть не разваливается, конечно, но есть.

Он замолчал на секунду, словно и сам не рад, что оно есть, и снова погрузился в свои мысли, сосредоточенно водя палочкой у моего левого глаза. Я чувствовал, как тепло концентрируется вокруг зрачка, и мир на мгновение стал чуть зеленее.

— Гвардейский отряд, — продолжил он, уже тише, выныривая из воспоминаний. — Пять человек. Все до единого — верны роду. Сейчас они несут службу на аномалии, выполняют свои сословные обязательства за меня. Я, старый дурак, не могу им платить достойно, но они остались. — Он покачал головой. — Понимаешь, Роман, когда у тебя нет ничего, кроме чести, а люди всё равно остаются с тобой — это дорогого стоит. Они не ради денег, они ради имени Годуновых, ради моего... Нашего имени.

Он снова замолчал. Я сидел, не открывая рта, чтобы не сбить его концентрацию, чувствуя, как его мана мягко вплетается в мои волосы, меняя их структуру. Наверное, на моей голове сейчас творилось нечто невообразимое — но я ничего не чувствовал, кроме приятного тепла.

— В поместье сейчас всего четверо, — сказал он, и голос его стал совсем тихим. — Две горничные. Одна — бывшая моя нянька, уже старая, но глазастенькая. Вторая — её внучка, смышлёная девчонка. Управляющий, старый солдат, слабый физик, но рукастый, да и к тому же помнит, с какой стороны держать меч. И последний, мастер на все руки — Стёпка, мужик лет под пятьдесят, он же и повар, и плотник, и конюх. Все они остались со мной, когда рухнул род. Ни денег, ни перспектив — а остались.

Он выпрямился, отошёл на шаг, оглядел меня с довольным видом, потом снова наклонился, чтобы поправить что-то у виска.

— Теперь, Роман Борисович, — сказал он, и в голосе его вдруг прозвучала та самая стальная нотка, которую я слышал в кабинете графа, — теперь ты — наследник рода Годуновых. Тебе предстоит принять на себя ответственность за них, за всех тех людей, которые шли со мной до этого момента. Они не будут знать, что ты не настоящий внук. Они будут служить тебе до последнего. Как служили мне до этого.

Он замолчал, и я почувствовал, как его палочка замирает у моего правого глаза.

— Я не прошу тебя любить их. Я не прошу тебя стать святым. Но я прошу тебя — не дай им пропасть. Не дай их верности стать бесполезной. Если ты поднимешь род — они поднимутся с тобой.

Я не нашёл, что ответить. Просто кивнул. Он вернулся к работе, и в тишине я слышал только его дыхание и слабый звон стеклянных колб и приборов, которые он менял время от времени. Сима молчала, всецело погруженная в работу бывшего мастера. Но я знал — она запоминала каждое слово и каждую манипуляцию. Через два часа Фёдор Ильич выпрямился, вытер лоб платком и сказал:

— Всё. Готово. Принимай работу.

Я открыл глаза. На столике передо мной стояло небольшое зеркало — простое, в деревянной оправе, без украшений. Странно это, когда всматриваешься в отражение и понимаешь, что оттуда смотришь не ты.

Вместо привычного бледного лица на меня смотрел парень с длинными платиновыми волосами, свисающими вниз. Светло-зелёные глаза с тем же серебряным ободком, что был на фото, — смотрели с любопытством и лёгкой иронией. Я пригляделся. Да, скулы не мои. Нос тоньше, чем был, кожа светлее, да и выгляжу гораздо моложе. Но ухмылка — та же. Взгляд — мой. И, наверное, я бы выразил свой восторг, но первая это сделала Сима.

«Ты... ты прекрасен... — запинаясь, сказала она, и я почувствовал в её голосе... смущение? — Ты как первый подснежник по весне».

Я медленно поднял руку, коснулся щеки. Кожа была той же, живой. Она ничем не отличалась от той, что была утром. Только цвет.

«Ну что, Ромашка, — шепнула Сима. Голос её снова звучал ровно. — Теперь ты точно дворянин. Осталось доказать, что ты не просто красивая картинка, — с некой томностью сказала она, — а то, что у этой картинки ещё есть зубы».

Я опустил руку, посмотрел на Фёдора Ильича. Он стоял, опираясь на столик, и смотрел на меня с той же смесью тоски и усталости, что и прошлой ночью. Его руки дрожали, и он безуспешно пытался это скрыть.

— Ну что ж, — сказал он и улыбнулся. — Здравствуй, внук.

— Привет, дедушка, — ответил я тихо. — Теперь я всегда буду с тобой.

И это была правда. Теперь он — мой дед, теперь я — часть его рода. А так уж вышло, что своих я не брошу. Дед что-то увидел в моих глазах. Возможно — то самое принятие, возможно — своего внука. Но он подошёл ко мне и обнял, без слов, без слёз. Мне стало безумно жалко старика. Он потерял всё, что имел, а сейчас хоть на минуту, но обрёл своего внука назад.

— Привет, Рома, — сказал он, отстраняясь. — Мне столько нужно было тебе рассказать.

Мы сидели с ним несколько часов. Дед явно увлёкся, когда увидел кого-то родного. Сима не мешала нам. Даже больше — она внимательно слушала все байки, которые рассказывал старик. Заглянула Анисья, увидела, как мы общаемся, и тихонько вышла, вернувшись спустя несколько минут с чайником и закусками. Мимо открытой двери проходил Никита, он с любопытством заглянул, посмотрел на моё новое лицо, кивнув своим мыслям, и пошёл дальше.

Заглянула к нам на беседу и Елизавета Петровна. Мы немного посплетничали, на этот раз без скрытых проверок. По её взгляду я понял: она не часто видела Фёдора Ильича в таком хорошем настроении.

— Фёдор Ильич, — сказала она, — я рада вас видеть. Вы давно не были так веселы.

А дедушка всё не умолкал, да я и не хотел, чтобы он умолкал. Рассказывает он и правда интересно.

— А знаешь, — внезапно говорит он, — ты на него похож. Очень сильно похож. Не лицом, — отмахивается он от своей работы, — характером. Я ведь никогда бы не отдал род в руки какого-нибудь психа или дурака. Хотя сегодня ты меня и удивил. Но благо это решаемо. – с укором сказал он – Я наблюдал за тобой. Это моя идея одобренная графом Воронцовым провести те проверки, — внезапно признаётся он. — Ты, наверное, думаешь, почему он согласился?

Я киваю на его слова, хоть они меня и поразили. Уж от кого-кого, а от Фёдора Ильича не ожидаешь таких многоходовок.

— Я спас Никиту и его мать, когда принимал у неё роды, — огорошивает он меня. — Никита сильный мальчик, и в утробе наглухо присосался к источнику матери. Родился уже крепеньким, здоровым. Но если бы я их не разделил... — погружается он в воспоминания. — В общем, граф был у меня в долгу чести. Жизнь за жизнь. И вот когда я увидел тебя, я подумал: а почему бы и не проверить найдёныша.

— Дедушка, — говорю максимально прямо, за эти несколько часов мы заметно сблизились. — И что же ты увидел?

— Будущее, — с улыбкой в глазах говорит он.

— Я позвоню Стёпке, он приедет за тобой. Возьми Никиту, да прогуляйтесь до нашего поместья, — внезапно говорит он и встаёт. — Иди, позови друга.

— А ты, дедушка, — беру я на себя роль будущего главы рода, — позвони нашим гвардейцам. Пускай возвращаются в поместье. Их служба у аномалий окончена.

Старик удивляется, но кивает и спрашивает:

— А кто за них будет? Сословные обязательства ведь надо исполнять.

— Я... я поеду в сибирскую академию и буду исполнять наши обязанности, — не хотел огорчать старика, но всё равно придётся.

Фёдор Ильич грустно улыбается. Ну да, только обрёл внука, а теперь он уезжает. Нехорошо...

— Но я буду созваниваться с тобой, — честно говорю я. — Или потом куплю там домик. Будешь приезжать.

Дед на радостях от услышанного не отпускает меня ещё с полчаса, усаживая обратно в кресло. Травит истории, рассказывает, каким был гуленой, пока не встретил бабушку Ольгу. И как побеждал врагов рода. В общем, много интересных подробностей, и всё записывала Сима. Пригодится.

***

— Ну и перекосило же тебя, Годунов, — говорит Никита. — Выглядишь как принц из сказки. Даже красивее меня, — фыркает. — Как с дедом посидел? Давно я Фёдора Ильича таким весёлым не видел.

— Чудесно, если честно. Он прекрасный человек. Давно я не получал такого удовольствия от беседы. Всё проверки да проверки.

— Ну что, что делать будем? Не зря же ты ко мне пришёл, — переходит он к делу.

— Одевайся, твоя светлость, прогуляемся до моего поместья. Ты же не против? — уточняю скорее для себя: Никите скучно тут, он не откажет. — Или твои дела слишком важные, чтобы их откладывать?

Никита, наблюдая за тренировкой гвардейцев, отвечает неспешно:

— Знаешь, ты пока ещё не дворянин и, так-то, числишься мёртвым, — напоминает он. — Так может вернуть тебя в землю? Больно ты на язык острый. Ладно, дай пятнадцать минут. И деду своему скажи, чтобы не отправлял сюда Семёна. Зачем туда-обратно таскаться.

Внезапно Никита меняется в лице и рявкает:

— СТАНОВИСЬ! — Небольшая суета, и гвардейцы уже стоят в ровном строю. — Так, ты, — указывает он на первого в шеренге, — дуй за Григорием Алексеевичем и скажи, что я хочу прогуляться. Ты, — поворачивается он к следующему, — передай отцу, что я выйду на пару часов. Остальные, подготовьте кортеж.

Я присвистываю. А Никита-то командир, однако. Вон как быстро всех организовал. Смотрю на него и удивляюсь:

— А ты всегда с десятком солдат выезжаешь?

— Ром, а Ром? Я наследник графа, мне нужно поддерживать имидж, ты пойми. Без охраны ну никак нельзя. Вот когда в академию поеду, тогда да, там даже в поезд сопровождающих нельзя брать, не то что в академию. А тут надо... — отмахивается графёнок. — Самого задолбало с этим цирком выезжать.

— А на чём поедем-то? На лошадях я не умею, — признаюсь честно. — Да и долго это, сорок километров на лошади.

Он недоуменно поворачивается ко мне, в его глазах я вижу притворную панику.

— Ну да... лошадки... на чём же ещё. Мы тут только на них и ездим.

***

Спустя полчаса к воротам поместья подъезжает кортеж из двух броневиков и одного лимузина. Все чернёные, блестят на солнце, словно только сейчас воском намазали. На дверях — герб рода Воронцовых. Лимузин выглядит представительно, а броневики хищно. С пулемётами на крышах. В каждом по пять гвардейцев. Вот что он такой загадочный был. Думал, я машин не видел.

Дверь лимузина открывается, и оттуда выходит седой длинноволосый мужик. В нём сразу чувствуется армейская выправка, его тяжёлый взгляд падает на меня.

— Роман Борисович, — протягивает он. — Наслышан о вас. Меня зовут Григорий Алексеевич Волков. Полковник царской армии в отставке. Ныне служу роду Воронцовых и обучаю этого молодого человека, — указывает он на Никиту, и протягивает мне руку. — Приятно познакомиться.

— И мне приятно, ваше благородие, — посматриваю я на его перстень. Явно родовой. Такие есть у всех аристократов. — Надеюсь, вы знаете о цели нашей поездки? Мы с Никитой... — вижу, как он хмуро на меня посмотрел, — Сергеевичем собираемся прогуляться до моего поместья.

— Знаю, знаю. Сергей Николаевич дал своё разрешение. Ну что же, садитесь тогда, поедем в комфорте.

— И что, — говорит Никита, — никакой реакции? Будто ты часто на таких ездишь. Вот они — твои «лошадки».

— Ой да ну тебя, — отвечаю с упрёком. — Так бы сразу и сказал, что тут и машины есть. Может, и интернет изобрели? Я же память потерял, забыл?

Никита усмехается и, ничего не говоря, запрыгивает в машину. Может, всё же и изобрели?