Первая Капля

— Ты… — выдохнул Никита, глядя на меня. — Ты жив?

— Пока да. — Голос сорвался на хрип. — Григорий?

— Держится. — Никита оглянулся, прислушался. — Этот был последний. Но мана кончается.

Тут он замечает моё состояние. Видимо, в первый раз видит друзей в таком состоянии.

— Рома? Ты бледный. — он бросает взгляд на кровавую плёнку. — Твою налево. Нам срочно нужен медик. Ты сколько крови потерял?

Никита подбегает ко мне и приваливается на колено. Смотрит на разлегшегося вояку.

— Бинты, быстро. — боевик медлит, но после того как от руки Никиты вылетает шар тьмы, отдаёт свёрток. — Держись, Ром, Григорию удалось пробиться сквозь глушилку. Скоро уже гвардия подъедет.

— Внимательно, — я перебил его, пытаясь приподняться, но тело пронзила боль. — Тут ещё могут быть…

Автоматная очередь разорвала воздух. Никита отшатнулся, покров вспыхнул и погас. Кровь выступила на его плече, попали.

— Беги, — просипел я. — Уходи. Ты не сможешь…

— Заткнись.

Он встал. Просто встал между мной и стрелком. Без покрова. Без защиты.

— Меня твой отец… — кашляю, — придушит… если ты умрёшь.

— Может быть. — Он ухмыльнулся. Кровь на губах. Настоящий Воронцов. — Но я не брошу человека, с которым я сражался на одной стороне. Даже если он гопарь из подворотни.

Я хотел ответить, но не успел. Со стороны поместья донёсся рёв моторов — низкий, уверенный, быстро приближающийся. Земля дрожала под колёсами тяжёлых машин. Я узнал этот звук: так шли «Громы» — бронированные внедорожники гвардии Воронцовых из нашего кортежа. Не меньше пяти машин. Пыль поднялась стеной над дорогой, забивая лес серой мглой.

Последний вражеский отряд тоже услышал. Один из них обернулся на звук. И это стало его последней ошибкой.

Никита бросился вперёд. Короткий замах — и солдат осел на землю, схватившись за перерубленное горло. Меч младшего Воронцова не знал пощады. Остальные даже не стали сопротивляться. Бросили автоматы и сели на колени.

А потом из-за поворота вылетел первый «Гром». За ним второй, третий. Гвардейцы выпрыгивали на ходу, рассыпаясь цепью. Я услышал незнакомый голос. Он орал команды так, что, казалось, лес пригибается.

— Оцепить! Пленных — в машины! Мага — брать живым! Медика к Барину! Проверьте наших! Григорий Алексеевич, заканчивай уже!

Земляной вал, который всё это время давил на Григория, вдруг схлопнулся. «Каменщик» дрогнул — видимо, понял, что дело пахнет керосином. Он попытался отступить, но Григорий не дал. Полковник рванул вперёд, используя передышку, и я краем глаза увидел, как он вбивает кулак в землю. Каменная стена, которую строил вражеский маг, пошла трещинами — и рухнула на своего создателя, огненный вихрь снёс её напрочь.

Григорий выпрямился. Левый рукав его пиджака отсутствовал, лицо было в копоти и крови, но он стоял. Почти целый.

Ко мне подбежали двое гвардейцев. Один — молодой, с погонами младшего сержанта, второй — пожилой, с нашивками медика.

— Живой? — Медик наклонился, ощупывая меня быстрыми, привычными движениями. — Так, бок, плечо. Кровопотеря серьёзная, но не смертельная. Держись, парень.

— Григорий Алексеевич! — крикнул кто-то. — Мага взяли! Каменщик — готов!

Я закрыл глаза. Силы кончились. Всё, что осталось — лежать, слушать и надеяться, что я пережил эту войнушку.

Через минуту всё было кончено. Я почувствовал, как чьи-то руки поднимают меня, как голос Григория рявкает команды, как Никита что-то мне объясняет, сбиваясь и повторяясь.

— Живой? — Полковник наклонился надо мной. Лицо в крови, глаз заплыл, но взгляд ясный. — Держись, парень. Сейчас твой дед подойдёт.

Я хотел ответить, что дед мог бы и поторопиться. Но язык не слушался. Мир качнулся и поплыл. Последнее, что я услышал, прежде чем отключиться, — как Сима тихо прошептала прямо на ушко:

«Мы выжили, Рома. Слышишь? Мы выжили. Ты молодец».

***

Я очнулся от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо. Голова ясная. И на том спасибо.

— Ром. Ром, очнись. Срочно.

Голос Никиты. Напряженный, будто он только что узнал то, чего он не должен был знать.

Я разлепил глаза. Потолок кровати. Незнакомый. Шторы балдахина прикрывают от яркого света. Лазарет? Нет, слишком богато для лазарета. Чья-то комната.

— Что… — язык ворочался с трудом. — Где мы? Ты как Никита?

— Я в порядке. Ты тоже, потерял много крови, но Федор Ильич все зарастил. Скоро он подойдет. Мы в твоем поместье. Тебя привезли два часа назад. — он наклонился ближе. На его плече была повязка, но глаза горели. — Слушай. Тут такое…

Он замолчал, будто не решаясь сказать.

— Ну?

— Пленного допросили. — Никита сглотнул. — Он знал, кто их нанял, но мы выходили только на подставных лиц. Там длинная цепочка, но разведка тоже не зря есть хлеб. Это Песковы, точнее один из их слуг. И знаешь, что ещё?

Я молчал. В голове всё плыло, но что-то внутри уже напряглось.

— Он сказал, что целью был не я, — Никита посмотрел мне прямо в глаза. — Целью был ты, Рома. Точнее твое прошлое амплуа. Их отряды дежурили на всех дорогах от моего дома.

За дверью послышались шаги. Тяжёлые. Много. Злой голос Сергея Николаевича, который проходит мимо:

— Где Никита? И почему на моих землях сидят вражеские отряды, а я только сейчас об это узнаю? — ему что-то тихо отвечают — Да знаю я, что это Песковы. Я спрашиваю, почему наемники так нагло…

Шаги удаляются, и продолжения я не слышу. Сима в моей голове выдохнула одно слово:

«Начинается».

Глава 11

Я лежал на спине, глядя в потолок. Тёмные балки, покрытые лаком, пересекались в ровном ритме. Пахло воском и старой пылью. Где-то внизу, сквозь толщу камня, глухо гудели голоса — кто-то отдавал приказы, кто-то отвечал. Поместье жило своей ночной жизнью. Никита сидел рядом, читая что-то в газете. Наш с ним разговор выдался немного скомканным. Он всё просил подождать его отца.

Тело болело привычно, не в первый раз ранен. Бок, куда вошла пуля, саднил. Плечо, задетое осколком, дёргало при каждом движении. Впрочем, сам я был полностью цел, не считая синяков, — видно работу мастера, дедушка хорошо постарался. Сима отказывалась разговаривать со мной. А источник медленно накапливал резерв обратно. Живём потихоньку.

«Сима, — мысленно позвал я, не открывая глаз. — Ты обиделась?»

Тишина. Потом — лёгкое, частое покалывание в затылке. Она слышала, но отвечать не стала.

Прислушался к себе. Мана восстановилась на треть. После боя, после использования струн, после того как я вытянул кровь из мёртвого солдата и направил её в глотку его командиру. Она наполнялась довольно медленно, но верно.

«Сколько у нас маны то? И как там мои раны?»

«Процентов тридцать, — отозвалась она раздражённо. — Может, двадцать пять. А про ранения спроси у своего деда».

Я усмехнулся. Точно обиделась.

В коридоре послышались шаги. Уверенные, но не быстрые. Не гвардейцы — те ходили чётче. И не слуги — те ступали почти неслышно.

Дверь открылась, и в комнату вошёл Фёдор Ильич. Дед выглядел как обычно, всё с той же незажжённой трубкой в зубах, с теми же расторопными движениями, но в глазах его была профессиональная опаска, с которой он осматривал меня после первого пробуждения. Целитель, тем более такого уровня, всегда сначала видит пациента, а потом человека. Он быстро оглядел меня — лежащего, бледного, с перевязанным плечом и рукой на груди, — и его губы сжались в тонкую линию.

— Ну что, голубчик? — сказал он с усмешкой, но в голосе не было веселья. — Повоевать решил? Даже каналы не до конца прорезались, а уже ману используешь?

Он прошёл к кровати, опустился в кресло у изголовья — не спрашивая разрешения. Поставил саквояж на колени, расстегнул ремешки, но не открыл. Просто положил руки поверх него и уставился на меня.

Я смотрел в потолок. Слова давались с трудом, потому что я устал. Устал от того, что нужно объяснять, почему я не сдох. Сначала Никите, теперь деду, потом ещё и графу поди объяснять надо.

— Дедушка, а у меня разве был выбор? — сказал я наконец. — Если бы я не «повоевал», и меня, и Никиту бы просто убили.

Пауза. Я слышал, как он дышит. Спокойно, но с лёгкой хрипотцой, которая бывает у стариков, привыкших к табаку.

— Считаешь, надо было сидеть в машине и смотреть, как Григория Алексеевича убивают?

Он молчал. Долго. Я тоже.

Потом вздох — тяжёлый, на всю грудь. Так вздыхают люди, которые смиряются с чужой правотой.

— Нет, голубчик, — сказал он тихо. — Ты всё сделал правильно.

Я повернул голову. В его глазах не было укора. Только усталость. И ещё, может, гордость, может, страх.

— Но и доводить себя до такого состояния… — он покачал головой, и голос его стал жёстче. — Глупо.

— Так я и не знаю, как вести себя не «глупо», — я не отвёл взгляда. — Дед, ты слишком много от меня хочешь.

Он фыркнул. Как будто я сказал что-то обидное, но, по сути, верное.

— Много, — согласился он. — А кто сказал, что будет мало? Ты без пяти минут глава рода. А лезешь в открытый проигрышный бой.

— Так выиграли же, — сказал я возбуждённо. Ну правда, за что винить-то?

— Слава богу, что выиграли. Везение, не иначе. — Он посмотрел мне в глаза. — Но и, должен признать, нехило ты их разделал. Одного гвардейца Воронцовых аж вывернуло, когда он захлебнувшегося увидел. — И вдруг переключился: — Ты умеешь думать и импровизировать, но хватит тебе самому всё постигать. Не ровен час, когда ты по случайности свой источник сожжёшь.

— Как будто у меня есть где учиться… — Я увидел его усмешку и замолчал.

— Есть, есть. Поместье хоть и разваливается, но что-то сохранить удалось.

Он наконец открыл саквояж и достал знакомую палочку — тонкую, с шариком на конце. Ту самую, которой он избивал меня по лбу, когда отчитывал, что я «варварски» прокладывал каналы.

— Давай руку, — сказал он. — Левую.

Я протянул. Он взял её осторожно, как берут хрупкий инструмент, и поднёс палочку к запястью. По коже разлилось тепло — ровное, глубокое, без боли. Он водил палочкой вдоль вен, и я чувствовал, как что-то внутри меня отзывается на его ману — не источник, а те самые каналы, которые я прорвал той ночью.

— Ты знаешь, что мог умереть? — спросил он, не поднимая глаз.

— Догадываюсь.

— Не догадываешься, — отрезал он. — Ты не догадываешься. Ты просто не думаешь. Ману пустил куда не следует, тело до предела довёл, ещё и в бой полез. — Он постучал палочкой по моему предплечью — не больно, скорее укоризненно. — Если бы не твоё направление… тебя бы уже отпевали.

— Но не отпели же.

— Не отпели, — согласился он. И вдруг улыбнулся: — Ты упрямый, Роман. Весь в Ольгу. Она тоже любила доводить себя до края, а потом удивлялась, чего это все волнуются. Ну, это дела минувшего, — тяжело вздохнул он.

Я не знал, что ответить. Старик говорил о своей жене так, будто она была жива. Но при этом признавал, что та мертва. Хорошо, что так, — видимо, знание о возможном воскрешении не оставляет его.

— Проведи немного маны по каналам. Посмотри, есть ли повреждения, — приказал он.

Я провёл каплю маны, но не стал её выпускать. Он работал молча. Минуты текли медленно. Палочка скользила по моей руке, и там, где она касалась, каналы будто просыпались — согревались, расширялись, наполнялись чем-то живым. Я чувствовал, как уходит ноющая боль, как выравнивается дыхание. Источник по-прежнему оставался полупустым, но тело становилось легче.

Никита давно отвлёкся от своей газеты и наблюдал за нашей перепалкой. Ну и ладно. Тут скрываться незачем.

— Каналы заживают, — сказал дедушка наконец, убирая палочку. — Даже больше, они укрепились. У магов такое часто. Когда напрягаешь каналы, они укрепляются. Но сейчас даже не смей колдовать. Перенапряжёшь и порвёшь их напрочь. Лучше сосредоточься на открытии новых.

— Завтра, — продолжил дед, закрывая саквояж, — прогуляешься по нашему поместью. Пора тебе увидеть, что ты унаследовал. И заодно познакомишься с людьми, которые остались верны роду.

Никита, до этого сидевший молча, вдруг заговорил:

— Фёдор Ильич, а можно я с Ромой прогуляюсь? Всё же он не до конца поправился. Вдруг упадёт где?

Дед остановился у порога и обернулся:

— Что ж, Никита Сергеевич, вы мальчик ответственный. Можете и прогуляться. — Он повернулся ко мне: — Рома, а ты смотри, Никите можно везде, кроме оружейной и библиотеки. Туда только с нашими людьми. Понял?

— Понял, дедушка. А поесть-то можно? — задал я волнующий меня вопрос.

— Скоро принесут, заодно и с Антониной познакомишься, — отмахнулся он. — А на её реакцию внимания не обращай. — Он прервался на мгновение. — И… ты молодец. Хорошо справился. Твои трофеи прибыли. Они будут разделены между тобой и Никитой. Граф решил отдать нам один из броневиков. Будет на чём ездить в город.

Он вышел, прикрыв за собой дверь.

— Нечасто я вижу Фёдора Ильича в таком настроении. Он обычно более… мягок. А сегодня прям расстроенный какой-то. А насчёт трофеев не переживай. Отец тебе ещё что-нибудь отдаст за то, что не струсил, — он залился весёлым смехом. — Но на многое не рассчитывай.

С Никитой приятно проводить время. Около получаса мы общались на разные темы. Слухи об Академии, об оружии — я посмотрел его меч, прикольная штука, проводит ману и становится крепче и острее. По словам Никиты, когда он станет посильнее, там и другие фишки откроются.

О и конечно же о девушках. Оказывается, у Никиты уже есть невеста. А его старший двоюродный брат уже обзавёлся двумя. Когда я начал рассказывать о своих похождениях, Сима ревниво прокашлялась и снова затихла. Да что это с ней?

Прервала нас весьма мускулистая женщина, в длинном чёрно-белом платье, с пучком карих волос и морщинками у глаз. Выглядела она грозно: два метра роста, чуть ли не полтора в плечах. Но как только увидела меня, я залюбовался всем спектром её эмоций. От безумной радости до невероятной обеспокоенности. Она подбежала ко мне, чуть не оттолкнув Никиту, и довольно нежным голоском проговорила:

— Молодой господин, это вы, это точно вы. Как вы? Что с вами было? Мы уж, грешным делом, думали, что больше вас не увидим. Боже, вас привезли таким израненным. Как вы себя чувствуете. — протараторила она. — Что же вы молчите? Это же я, Антонина. Я вас растила, пока не случился тот ужасный случай.

Я здраво опешил от подобной заботы. Не каждый день тебя пытаются допросить столь бодрая и угрожающая женщина. Так вот о чём дедушка говорил. Впрочем, через пару секунд я пришёл в себя.

— Антонина… А как вас по отчеству? Простите, я совсем ничего не помню из того времени. Говорят, я из аномалии спасся, и вот что было до — всё забыл, — виновато оправдывался я.

— Божечки мои, какое горе-то. Ну ничего, мы вас тут всегда ждали. Откормим, отпоим. Баньку запарим. А то вон как исхудали… — она мило продолжила ворковать. Но Никита прервал её.

— Антонина Геннадьевна, — проговорил он, глядя на меня, явно сообщая её отчество. — Роме нужен отдых и еда. Вы же за этим пришли?

Спасибо, друг. Антонина женщина милая, но поесть мне и правда стоит.

— Ой, и правда, сейчас, сейчас. — Она метнулась за дверь и мигом закатила огромную тележку с едой. И я не шучу, тележка была двухъярусная и буквально ломилась от еды. Какие-то горшочки, сало, тарелки с супами, пироги, графины с напитками, тарелки с горячим и соленьями. Запах еды распространился такой, что у нас с Никитой почти одновременно заурчали животы.

— Вот, — гордо и радостно пролепетала она. — Тут всё, что вы любили в детстве. Кушайте, кушайте, и друга своего угощайте. Вот тут у нас… — Она начала подносить к нам каждое блюдо, и ни от одного мы с Никитой не посмели отказаться. Ели мы, наверное, часа полтора и по итогу не смогли даже подняться. Зато полный отказ от передвижения компенсировался настолько вкусным обедом, что мы были и не против.

Всё это время Антонина бегала вокруг меня и мило щебетала о детстве и о том, как грустно стало в поместье без меня. И я видел, что она не врёт, её радость была настоящей. Когда мы закончили обед, я сказал:

— Антонина Геннадьевна, вы, кажется, что-то говорили про баню? Нам бы с Никитой Сергеевичем не помешало бы помыться и погреться.

Она мило ойкнула, как будто забыла самое важное, и, резко поменявшись в голосе, гаркнула так, что, кажется, поместье затряслось:

— СОФИЯ! ГОСПОДИН ИЗВОЛИТ МЫТЬСЯ! ЗАТОПИ БАНЮ!

От её рыка у меня и Никиты заложило уши. Впрочем, откуда-то снизу ей вторил более милый девичий голос.

— Уже бегу, ба. Пятнадцать минут. — Через открытое окно я услышал, как хлопнула дверь.

— Пятнадцать минут, господин, и баня будет готова. Только я совсем забыла, его сиятельство просил вас посетить его до его отъезда. Вас проводить? — извиняющимся тоном сказала она.

— Да, это можно. Не думаю, что разговор займёт много времени. — Тем более я не намерен долго разговаривать. Устал. Сегодня бы отдохнуть. — Тогда сообщи ему, что мы с Никитой сейчас подойдём. Я пока оденусь.

Антонина коротко поклонилась, из той же тележки достала просторную белую рубаху и тёмные брюки. В комнате уже стояли крепкие тактические ботинки. Хотя Антонина и достала туфли, но я предпочёл не их. Затем вышла, и мы остались с Никитой наедине.

— Женщина она, конечно, — огонь. Такую трудно забыть, — бубнил он. — Но что мне нравится у тебя в поместье, так это то, что тут всегда весело.

— Мда, это я уже заметил. Ну и отлично, пока всё выглядит довольно мило, — ответил ему с ленцой. — Сейчас соберусь и пойдём.

Встать получилось довольно легко. Тело всё ещё ныло, но и двигаться не мешало. Быстро оделся прямо перед Никитой, хотя он смутился, но мне было всё равно, не красна девица. Пока одевался, подумал о Симе: чего это она на меня обиделась? Но разберусь чуть позже.

Сейчас — дела. Вышли с Никитой из комнаты. И перед нами предстал широкий дубовый коридор. Лампы и люстры по краям, обветшалые портреты и пейзажи, гвардейцы Воронцовых, расхаживающие по моему дому. Я нахмурился.

— Никита, а что они тут делают? Почему ходят по моему дому с оружием? Кто позволил? — спросил с раздражением. — Ты не пойми неправильно, но вооружённые люди… вызывают напряжение.

Он виновато улыбнулся и попытался оправдаться:

— Фёдор Ильич разрешил, точнее отец настоял. — Он отвёл глаза. — Я говорил ему, что тебе это не понравится. Но давай решим всё уже на месте, втроём.

Идя по коридору, моё настроение всё ухудшалось, а раздражение нарастало. Я даже перестал обращать внимание на убранство поместья. Мой дом заполнен чужими людьми, и каждый мой шаг провожался их настороженными взглядами. В моём доме!

Через пять минут мы дошли до массивной деревянной двери, на которой был изображён дуб, обвивающий корнями чашу. Герб. И судя по тому, что это дом Годуновых, этот герб теперь мой. Я не стал стучаться. Просто надавил на створки, и они беззвучно открылись. Первым делом оглядел помещение.

Одна стена была полностью заставлена книгами. Пахло старой бумагой, чернилами и табаком. Посередине кабинета стоял журнальный столик. Вокруг него два добротных кожаных дивана и кресло. Далее массивный дубовый стол, на котором аккуратными стопочками стояли бумаги. Пара книг и чернильница с механическим пером. Сергей Николаевич, благо, сидел не за столом. А то я бы не сдержался.

Приветствую графа и прохожу мимо, садясь за рабочее место. Никита садится в кресло напротив меня, по левую руку от отца. Прошу Антонину, которую не сразу заметил, принести нам чаю и закусок. И наконец перехожу к делу:

— Ваше сиятельство. Я прошу вас убрать ваших людей из моего дома. — Да, именно прошу, слишком я пока слаб, чтобы требовать. — Мне кажется, их присутствие внутри дома излишне. Если хотите, можете расположить их на территории поместья, но вне стен дома.

Граф хмуро смотрит на меня, поднимает одну бровь, но продолжает молчать.

— Отец, — Никита подаёт голос, — давай…

— Тихо. — Сергей Николаевич бросает одно слово, и Никита замолкает.

— Ты просишь. — Смотрит он уже на меня. — Это хорошо, что не требуешь. В чём причина твоего беспокойства? На тебя недавно напали. На вас, точнее, — поправляется он. — Почему же моим вооружённым людям нельзя тут находиться?

— Потому что я хочу, чтобы к моему дому проявили немного уважения. Присутствие ваших людей в самом доме бессмысленно, это лишь показывает вашу власть надо мной. Именно поэтому я и прошу ваших людей покинуть стены моего дома.

— Верно мыслишь. Думал преподать тебе урок, но вижу, этого не требуется. Никита захотел остаться у тебя погостить. Я не против. — Граф отличный игрок, меняет темы так, чтобы я не замечал мелочей. — Люди останутся на территории, но не в доме. — Граф поднялся, прошёлся к окну. — Это всё?

— Нет. — Я не двинулся с места. — Вы знали, что на нас нападут. Знали, кто. И не сказали.

— С чего ты взял? — сказал он холодно.

— Вы слишком спокойны, хоть и узнали, что на вашего сына напали наёмники. Вы просто… приняли это к сведению. — Я выдержал его взгляд. — Вы знали, что будет нападение. И позволили ему случиться?

Граф хмыкает, и его губы поднимаются в злой ухмылке.

— Знал? Нет. Но я догадывался, что ради моего уничтожения они что-то предпримут. Я полтора года воюю с ними за рудники в Иркутске и уже успел изучить их тактику. Это не война. Это осада. Взаимная. Они ждут, когда у меня кончатся ресурсы. Я жду того же. — Он вернулся к столу, но не сел. — Не думал я, что они ударят по кортежу. Тем более из-за тебя.

— Я им нужен живой, — отмахнулся я от его предостережения. — Я доказательство. Которое можно предъявить кому-то, кто может на вас надавить.

Граф молчал.

— Тайная Палата? — предположил я.

— Не угадал, — сказал он. — Но близко. Большего я не скажу. Рано тебе лезть в такие высоты.

Я поднимаю взгляд и смотрю на Никиту. В его глазах читается уважение, впрочем, как и в глазах Воронцова старшего. Он произносит:

— Заказчики — Песковы, — сказал граф. — Точнее, один из их слуг. Он уже мёртв. А голова его катится к этим крысам как напоминание. Да и головы тех наёмников тоже. — холодно произнёс граф.

— Они же нападут снова? Так просто они не остановятся.

Граф долго на меня посмотрел. Потом сказал:

— Нападут. Однажды. Но не сейчас. Они потеряли людей, потеряли время. Им нужно перегруппироваться. — Он помолчал. — Да и моя претензия займёт их надолго.

Минуту мы молчим, каждый рассуждая о своём. Их дрязги дадут мне немного больше времени. Никакая из сторон не станет рисковать под следствием. Это хорошо, смогу к тому времени убраться в академию. Никита внезапно напоминает:

— Отец, Роман достоин награды за помощь. Без него мы бы не выжили в том налёте, — просит за меня он.

Сергей Николаевич тяжко вздыхает и кивает его словам:

— Да, ты прав, сын. Роман, что бы ты хотел в качестве награды за помощь в защите моего сына? — Он останавливается на секунду, но продолжает, когда понимает, что я не знаю, чего просить. — Могу предложить тебе несколько «Громов», хорошие боевые машины для твоей гвардии.

Я молча обдумываю и решаю уточнить у Симы, что она думает:

— «Сима, хватит дуться, я потом перед тобой извинюсь. — Хотя не знаю за что, эх, женщины. — Что думаешь о его предложении?»

Несмотря на обиду, я слышу тяжёлый вдох и её ответ:

— «Предложение в целом хорошее, — отвечает она, явно дуясь. — Но смысл? Громы вроде как хороши, но кого на них сажать? Лучше попросить что-то, что даст немедленное усиление».

Она права, я сам думал об этом, но что я могу запросить… Мой взгляд падает на меч Никиты. Он так и не снимал его с того боя. Я помню, как этот меч проводил мою ману. Довольно сильное оружие. Но меч не выгоден мне как магу металла. Может…

— Ваше сиятельство. А не могли бы вы в качестве награды предоставить мне комплект метательных ножей, из того же материала, что и меч вашего сына. Примерно сантиметров двадцать в каждом. — Вдруг опомнился и решил уточнить: — Не слишком ли дорогая просьба?

Граф задумчиво отпивает чай, Никита сидит смирно, взгляд его показывает непонимание, но мне всё равно.

— Рома, ты уверен? «Громы» — хорошее приобретение, — останавливает меня Никита, но я не отвечаю.

— В целом просьба трудная, — расстраивает меня граф, видя, что решение я не поменяю, — но выполнимая. Три подобных клинка как раз будут стоить примерно как три «Грома». Миллионов в десять, думаю, уложимся. Ты хорошо подумал?

Меня сильно поразила ценность подобного оружия: три двадцатисантиметровых ножа, стоимостью в три броневика. Но я не знаю здешних цен, возможно, и мой род зарабатывает столько, что эти десять миллионов — копейки.

— Да, я полностью решил. Это будет хорошим подспорьем в академии. — По крайней мере, я так думаю. Всё же не на курорт едем.

— Тогда решено. Завтра приедет оружейник, с ним и обсудишь детали. На этом всё. Я отправляюсь домой. Людей отзову. — резюмирует он, но добавляет: — Григорий останется тут, не заставляй старого воина жить на улице. Всего хорошего, Роман, позаботься о Никите.