Первая Капля

Медленно опустил руки, посмотрел на них. Бледные, но целые. Пальцы слушаются. Запястья без переломов. Я провёл по рёбрам — ни боли, ни хруста. Только тупой отзвук там, где скафандр вминался в тело. Но кожа гладкая, без шрамов. Будто меня и не пытались переварить заживо.

Понял, что очень хочу пить. Горло пересохло так, что каждый вдох отдавался сухим холодом. Я откинул одеяло, спустил ноги на каменный пол — тёплый, что удивительно. Встал. Ожидаемо всё поплыло, но я успел ухватиться за спинку кровати, пережидая головокружение. Сделал шаг, второй. Мышцы дрожали, пока я шёл до столика. Наконец схватил кувшин и прислонился к стене.

Вода была прохладная, с привкусом трав. Она показалась мне лучшей в моей жизни. Я пил так жадно и неаккуратно, что половина вылилась на ночнушку. Тепло разливалось по телу слабой волной.

Поставил кувшин, оглядел себя. Согнул, разогнул пальцы. Надавил на грудь — только синяк заживает. Ни переломов, ни следов. Как это возможно?

Нахмурился, помня, как стены сжимались, как пластины экзоскелета ломались, как трещали мои рёбра. А очнулся — и ничего. Магия какая-то. Я ещё раз мысленно позвал СИМУ.

— Чёрт, — прошептал я. — Что это за место?

Я ощутил покалывание. Слабое, в самом основании черепа. Там, где была СИМА. Я замер, прислушался. Не боль, а лёгкий электрический разряд. Слабый отклик.

— «СИМА? — мысленно позвал я. — Ты здесь?»

Тишина. Но покалывание усилилось на долю секунды, будто она попыталась ответить, но не смогла. Или не хотела.

Я закрыл глаза и сосредоточился:

— «СИМА! Ответь!»

Ничего. Только покалывание спустилось по позвоночнику, как ледяной палец.

Я открыл глаза, выдохнул. Грудь сжалась от разочарования. Если СИМА мертва — то я остался совсем один. Но покалывание не уходило. Видимо, ей нужно время. Но она мне сейчас нужна позарез. Я не понимаю, что произошло, а она ведёт записи.

Пока я размышлял, без стука открылась дверь.

Вошли двое. Огромные шкафы, шире меня в плечах, выше на пол головы, с короткими шеями. Зелёные мундиры без знаков, на поясах дубинки с металлическими набалдашниками. Лица хмурые и одинаково невыразительные. Они встали — один у стола, второй у двери, сложили руки и уставились на меня. Загородили единственное место для отступления. Профи, блин.

Тишина. Пять секунд. Десять. Я стоял, прижимаясь спиной к стене, чувствуя, как выступает пот.

— «Какая же здесь духота,— пришла мысль не вовремя. — Да и мутит всё ещё».

Я не выдержал, раздражённо спросил:

— Вы кто, уважаемые?

Переглянулись, но ничего не ответили. Тот, что у стола, чуть сместился на левую ногу.

Я подождал, сделал шаг вперёд. Ноги дрожали, но я заставил себя:

— Я вас спрашиваю. Где я?

Тот, что у двери, качнулся вперёд, перекрывая путь. Голос низкий и безжизненный:

— Стой где стоишь. А ещё лучше — ляг обратно.

Ни угрозы, ни эмоций. Просто констатация факта.

Я сжал кулаки, но не двинулся. Мы стояли, глядя друг на друга. В затылке снова кольнуло — коротко, словно предупреждение от СИМА. Верно, сейчас я не боец.

Медленно разжал кулаки, отступил и сел на край кровати:

— Хорошо. Я лежу.

Откинулся на спину, глядя в потолок. Амбалы остались стоять, дыша ровно и тяжело.

Я закрыл глаза, пытаясь уйти внутрь себя:

— «СИМА… ты меня слышишь?»

И она пришла. Словно сквозь завесу — её голос, старый добрый синтезированный тембр, но с чем-то новым.

— «Жди… перезагружаюсь… модуль сгорел… ищу альтернативы… идиот…»

Резко открыл глаза, сердце пропустило удар. Я ослышался? Она никогда не говорила так. Никогда не называла меня «идиотом». Всегда — «Роман», «агент», «вы».

— «СИМА? — рявкнул я мысленно. — Это ты? Что значит модуль сгорел? И с каких пор ты называешь меня идиотом?»

Тишина. Только лёгкий разряд по позвоночнику и отголосок.

Я провёл рукой по волосам, пальцы дрожали. В её голосе чудилось что-то почти человеческое.

— «Идиот» — эхом отозвалось в голове. И тишина.

Амбалы подозрительно на меня посмотрели, но дверь открылась снова. Вошёл маленький сухонький старичок в сером халате, с седой бородкой клинышком и круглыми очками, которые то и дело сползали на кончик носа. В зубах — незажжённая трубка, которую он покусывал с привычкой курильщика, не успевшего раскурить. Глаза быстрые, живые, с хитринкой.

Он окинул меня взглядом, крякнул и расплылся в тёплой улыбке:

— Ну-с, проснулся наш голубчик! А я уж грешным делом думал, что ты до вечера проваляешься, эх… — Он махнул рукой амбалам, и те, переглянувшись, вышли, прикрыв дверь. — Меня Фёдором Ильичом кличут. Здешний лекарь я, можно сказать, на все руки мастер. А если не понял чего, так я просто старый человек, который умеет кости править и травы собирать. И, судя по тому, что ты жив и даже глазами моргаешь, умею я это дело неплохо, а? — Он весело подмигнул и поставил на столик потёртый кожаный саквояж.

Пока он расстёгивал ремешки и копался внутри, я разглядывал его. Маленький, безоружный, но в этом мире даже безобидный на вид старик мог оказаться опаснее любого амбала. Помню рассказы коллеги: он видел, как охотится группа местных аборигенов. Кажется, там было что-то про то, что они молнии из рук метали. Мы тогда знатно посмеялись над недотепой, который это рассказывал. Но, может, не врал?

— Ну-ка, сядь-ка ровнее, — скомандовал он, доставая обычный стетоскоп с резиновыми трубками. — Послушаем, что у тебя внутри стучит. Да не бойся, не больно, не съем я тебя, у меня на обед щи.

Я не двинулся, только сжал губы.

— Я хочу знать, где я, — сказал я тихо, но твёрдо.

Фёдор Ильич хмыкнул, водрузил трубку на стол и сел напротив, положив руки на колени.

— Понимаю, голубчик, понимаю. Очутиться незнамо где, да ещё в чужой одежде, да без памяти… — он ухмыльнулся своим мыслям. — Дело невесёлое. Но у нас, знаешь, порядок заведён: сначала врач осматривает, а потом уж на вопросы отвечает. Договорились? А то я без осмотра и сам тебе ничего толком не скажу, только запутаю пуще прежнего.

Голос его был мягким, с лёгкой хрипотцой, но в нём чувствовалось мягкое давление. Я выдохнул, понимая, что спорить бесполезно, тем более что пока я валялся в отрубе, со мной могли сделать всё, что угодно — и не сделали.

— Хорошо, — кивнул я, смирившись.

— Вот и славно, — одобрительно сказал он и подошёл ближе. — Ну-ка, дай на тебя погляжу…

Он взял меня за подбородок, повернул голову в стороны, заглянул в глаза, потом отодвинулся, нахмурился, пожевал трубку и снова наклонился.

— Зрачки вроде ровные, да отлив какой-то странный… как будто там искорка бегает. Не чувствуешь рези, голубчик?

— Только когда встаю, — ответил я. — В глазах темнеет.

— От слабости, это пустяки, — махнул он рукой и, приложив стетоскоп, принялся слушать меня — спереди, сзади, заставляя дышать то глубоко, то часто. — Дыхание чистое, хрипов нет. Сердце медленное, но для твоего состояния это даже хорошо, не надрывается. Так-так… — Он убрал стетоскоп и задумчиво постучал трубкой по столу. — Тело, в общем, целое, вот только…

— Что «только»? — насторожился я.

— Только ты, мил человек, сейчас как пересохший колодец. — Он прищурился, склонив голову набок. — Источник твой — в груди, где дар теплится, — он почти пустой. Такое бывает, когда дар пробуждается с перегрузкой, да ещё настолько сильной, что вся мана выгорает дотла. Обычно в таких случаях или человек умирает, или сходит с ума. А ты, гляди-ка, и жив, и в уме. Чудо, одно слово.

Я нахмурился. Ничего не понимаю.

— Какой дар? Что за источник? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжалось.

Фёдор Ильич выдержал паузу, покрутил трубку в пальцах, а потом вздохнул и положил её на стол.

— Эх, голубчик… Значит, не помнишь ничего? — Он покачал головой, и в глазах его мелькнула жалость. — Ну-ну, бывает. Организм сам блокирует воспоминания, чтобы не сойти с ума от боли. Но я тебе скажу так: ты не просто очнулся в лесу. Ты убил каврагона-матриарха — тварь, что размером с избу, в одиночку. И не просто убил — ты испепелил её изнутри, так, что от неё один скелет остался. А потом ещё и источник свой выжег до нитки, но не разорвал. Похоже, Бог к тебе милостив.

Я сидел, переваривая его слова. Я убил монстра? У меня теперь магия? Бред. В моём мире не было магии, только физика, химия и СИМА. А теперь — дар, источник, каврагоны какие-то. Я не знал, что и думать. С другой стороны, видал я миры и страннее. Эта мысль помогла мне успокоиться.

— И что мне теперь делать с этим… даром? — спросил я хрипло.

— Первым делом — отдыхать, — твёрдо сказал лекарь, застёгивая саквояж. — Организм сам восстанавливается, если ему не мешать. Я оставлю тебе отвар из корня василисника и сушёной медуницы. Пей три раза в день, не пропускай. Через неделю будешь как огурчик, хоть в пляс пускайся.

Он поднялся, взял саквояж и уже направился к двери, но у самого порога остановился, обернулся и, понизив голос, сказал:

— А ещё, голубчик, запомни моё слово: скоро тебя вызовет хозяин поместья, граф Воронцов. Он человек серьёзный, без лишних церемоний. Ты ему отвечай только правду, ничего не утаивай — он ложь чует за версту. И ещё: те люди, что тебя привезли, нашли при тебе занятные вещицы — странные и явно нездешние. Граф их сейчас разглядывает. Коли спросит, откуда они — не молчи. Только честность тебя тут и спасёт, слышишь?

Он строго посмотрел на меня поверх очков, подождал моего кивка, затем хмыкнул, кивнул сам себе и вышел, притворив дверь.

Я остался сидеть на кровати, сжимая край простыни.

Странные дела. Мой скафандр. Мои инструменты. И «честность», которая могла стать оружием или ловушкой.

Поднял голову и уставился на закрытую дверь.

Граф Воронцов, значит?

— Что ж, — прошептал я одними губами. — Посмотрим, что ты за птица.

Даже не успел додумать, что за птица этот граф, как дверь открылась снова. Меня явно держат в напряжении.

На этот раз — не амбалы и не лекарь. Вошла девушка, та самая, что выбежала от меня с кувшином. Она держалась ровнее, хотя глаза всё ещё бегали по сторонам, оценивая обстановку. В руках она несла аккуратно сложенную стопку одежды — тёмную, с медными пуговицами.

Она остановилась у порога, не решаясь войти до конца, и проговорила быстро-быстро, как заученное:

— Вас ожидает его сиятельство граф Воронцов. Прошу одеться. Через десять минут за вами придут.

Она поставила одежду на столик, метнула на меня короткий взгляд и выскользнула за дверь быстрее, чем я успел сказать «спасибо».

Я поднялся с кровати, чувствуя, как мышцы начинают слушаться лучше. Сделал шаг к столику, взял одежду. Ткань была плотной, приятной на ощупь — что-то вроде шерстяного сукна, но мягче. Чёрные брюки, белая рубашка с высоким воротом, тёмно-синий жилет и лёгкий пиджак. Всё по размеру. Словно меня мерили, пока я спал.

Я быстро оделся, несмотря на головокружение, но почувствовал себя неуклюже — пуговицы, завязки, непривычный для агента покрой. Но ткань сидела хорошо, и я впервые за этот долгий день почувствовал себя не голым.

Ровно через десять минут дверь открылась. На пороге стоял лакей — высокий, сухой, с бакенбардами и безупречно прямой спиной. Он посмотрел на меня оценивающе, будто проверял, не перепутал ли я пуговицы, и кивнул.

— Прошу следовать за мной.

Я вышел из комнаты в коридор. И замер.

Это был не коридор. Это была галерея — широкая, с высокими потолками, расписанными фресками, которые изображали сцены охоты и сражений. Стены были увешаны портретами в тяжёлых золочёных рамах. Пол был выложен паркетом тёмного дерева, отполированным до блеска. Вдоль стен — резные колонны и высокие окна, сквозь которые лился солнечный свет.

Я шёл за лакеем, и каждый шаг отдавался эхом под сводами. Мимо проходили слуги — в строгих чёрных платьях и фраках — и все, как один, провожали меня взглядами. Я видел, как они переглядывались. И я слышал их шёпот.

— Кто это?

— Говорят, его нашли в лесу...

— Весь в крови...

Я шёл прямо, не оборачиваясь, стараясь не показывать, что слышу. Лакей впереди шагал с невозмутимым видом, как будто ничего не происходило.

Мы вышли в центральный холл — огромное пространство с мраморной лестницей. В центре холла стояла статуя обнажённого воина с копьём, направленным вверх.

За широкими окнами холла я увидел сад. Огромный, ухоженный, с подстриженными кустами, мраморными беседками и фонтаном в центре.

Но самое поразительное было другим.

На каждом углу, у каждой двери, вдоль стен стояли гвардейцы. В строгой тёмно-синей форме с серебряными нашивками, изображающими ворона, держащего солнце. И у каждого в руках было оружие. Не дубинки. Не карабины. Автоматы. Самые настоящие, на которые я насмотрелся в Куполе. Я не видел их вблизи уже несколько месяцев — и здесь, в этом дворце, они смотрелись чужеродно, что, впрочем, меня не особо-то и смущало.

Я замедлил шаг, разглядывая одного из гвардейцев. Тот перехватил мой взгляд, но ничего не сказал. Только пальцы на цевье чуть дрогнули.

Лакей остановился у массивной дубовой двери, украшенной резьбой. Он повернулся ко мне и тихо сказал:

— Прошу подождать. Я доложу о вас.

Он вошёл внутрь, оставив меня одного перед закрытой дверью.

Я стоял в тишине холла, разглядывая гобелены. Всё здесь дышало богатством и властью.

Где я, чёрт возьми, очутился?

В голове снова кольнуло. СИМА — или то, что от неё осталось — снова напомнила о себе. Коротко, почти незаметно. Когда же она уже очнётся? И очнётся ли вообще?

Лакей открыл дверь и посторонился. Я шагнул внутрь — и замер.

Кабинет оказался просторным, но не вычурным: книжные шкафы, массивный стол, два кресла у камина. За столом сидел мужчина. Среднего роста, с тёмной аккуратной бородкой, в которой уже пробивалась седина. Очки в тонкой металлической оправе. Он поднялся, когда я вошёл, и улыбнулся — слишком ровно, словно репетировал эту улыбку.

— Доброе утро, — сказал он, протягивая руку. — Проходите, садитесь, не стесняйтесь.

Голос — мягкий, чуть хрипловатый, но какой-то… приторный. Слишком гладкий, без запинки. Я пожал его руку — тёплую, сухую, но пальцы чуть дрогнули, когда он отпустил мою ладонь. Очень уж он слащавый.

Я сел в кресло напротив, положил руки на колени. Он тоже опустился, поправил очки и уставился на меня с тем же ровным вниманием.

— Меня зовут Воронцов Сергей Николаевич, я граф, — представился он. — Хозяин этих земель. Прошу прощения, что вызвал вас раньше, чем вы полностью поправитесь — Фёдор Ильич сказал, что вам нужен отдых, но мне не терпелось с вами познакомиться.

Я кивнул, не зная, что ответить. Он смотрел на меня слишком пристально, его взгляд будто проходил сквозь кожу. Я напрягся, но списал это на слабость.

— Вы, наверное, удивлены, — продолжил он, подаваясь чуть вперёд. — Проснуться в незнакомом месте, в чужой одежде, без воспоминаний… Я понимаю ваше замешательство.

— Да, — выдавил я, подыгрывая этому голубку. — Я ничего не помню. Только темноту и боль.

Все мне намекают, что я потерял память. Забавно.

Он кивнул — слишком быстро, словно услышал то, что хотел.

— Естественно. Такое случается, когда дар пробуждается слишком резко. Организм защищает себя, блокируя травматичные моменты.

Я нахмурился, надо бы начать разбираться:

— Дар? Что за дар?

Мужчина чуть прищурился, его пальцы на столешнице на секунду сжались в кулак, но он тут же расслабил их.

— А вы не чувствуете ничего необычного? — спросил он, склонив голову набок. — В груди, например?

Я прислушался к себе. И правда — в груди, глубоко под рёбрами, было странное ощущение. Словно там затаился комок тепла, пульсирующий в такт сердцу.

— Есть… что-то, — признался я осторожно. — Но я не знаю, что это.

— Это ваш источник, — сказал он с нажимом. — То, что делает вас магом. Вы убили каврагона-матриарха, и в тот момент ваш дар пробудился. Вы выжгли его почти дотла, но он есть и сможет расти.

Я молчал, переваривая. Маг? Я? Бред. Но он говорил так уверенно, что я начал сомневаться — может, я и правда что-то забыл? Может, та вспышка в пещере — это и была магия? Да и Фёдор Ильич тоже сказал, что я маг.

— Я… не помню, — повторил я, глядя в сторону. — Всё как в тумане.

Меньше знаешь — крепче спишь. Ничего ему не расскажу. Тем более у меня есть карт-бланш.

Граф снова кивнул, и я заметил, как его пальцы под столом снова сжались. Он явно нервничал, хотя лицо оставалось приветливым.

— Ничего страшного, — сказал он мягко. — Мы поможем вам вспомнить. Но сначала скажите: вы помните, откуда у вас были эти предметы? — Он выложил передо мной мой датчик анализатора, правда сгоревший напрочь. — Странная одежда, механизмы, стеклянные пластины? Мои люди нашли их при вас.

Я вздрогнул. Мой скафандр, мои инструменты. Что ответить? Сказать правду — прямой путь на плаху. Солгать? Но что я могу придумать?

— Я… не знаю, — сказал я, смотря ему в глаза. — Может быть, я их нашёл. Или кто-то дал. Я не помню.

Мужчина склонил голову ещё чуть ниже, словно прислушивался к чему-то неслышному. Его глаза на мгновение остекленели, а на губах появилась лёгкая, почти незаметная ухмылка. Он явно знал больше, чем говорил.

Допрос продолжился. Граф задавал мне вопросы о семье, о доме, о моей работе. Я отвечал так же обтекаемо, но граф не уточнял. Он вообще был странным, как будто его и не интересовал мой ответ.

— Хорошо, — внезапно сказал он, выпрямляясь. — Мы разберёмся. А пока вы останетесь в поместье. Отдыхайте, восстанавливайтесь. Завтра мы продолжим разговор.

Я почувствовал, что он что-то скрывает, но спорить не решился. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. Я поднялся, коротко поклонился, благо видел, как слуга кланялся при входе, и направился к двери.

— Роман, — окликнул он меня, когда я взялся за ручку. Не помню, чтобы я ему представлялся… кажется. Голова всё ещё ватная.

Я обернулся.

Он сидел за столом, сложив руки перед собой, и смотрел на меня с тем же странным, пронизывающим взглядом.

— Я верю, что вы не враг. Но если вы попытаетесь обмануть меня… я узнаю.

Он не угрожал — констатировал факт. И от этого стало не по себе.

Я вышел, не оборачиваясь. И только в коридоре позволил себе выдохнуть. Этот человек меня пугал. Он не задавал лишних вопросов, но его взгляд… казалось, он уже знал всё, что я пытался скрыть. Он знал, что я лгу, но не подал виду. Зачем?

В затылке снова кольнуло. СИМА.

«Ты тоже это заметила?» — мысленно спросил я.

Тишина. Но покалывание стало чуть теплее, как будто она пыталась ответить.

Я остановился у высокого окна, глядя на сад. Солнце уже клонилось к полудню, и тени от деревьев ложились длинными полосами на дорожки. В Куполе я никогда не смотрел на тени, а здесь они казались живыми. Я провёл пальцем по стеклу, чувствуя его прохладу. И подумал: «Если я не пойму правила этой игры, я не выживу». Но на размышления не было времени. Слуга позвал меня за собой.

Почти дойдя до комнаты, из которой вышел, я услышал звук за спиной. Все слуги тут ходят тихо. А этот шёл как хозяин, оповещая всех о своём присутствии.

Я обернулся.

По галерее, уверенно, широко шагая, шёл мужчина. Высокий, массивный, с сединой на висках и пронзительными чёрными глазами, которые смотрели с той же властной прямотой, с какой статуя в холле смотрела на невидимых врагов. На нём был строгий тёмный костюм без всяких украшений, и в каждом его движении чувствовалась сила — физическая и та, которая идёт от положения, от крови, от прирождённого права командовать.

Он остановился рядом со мной, метнул короткий взгляд на лакея, и тот сразу исчез, словно его и не было.

Мы остались вдвоём.

Мужчина посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, который прошёл сквозь кожу до самых костей. И сказал:

— Я — граф Воронцов.

Моё сердце ёкнуло. А тот, с кем я только что говорил, — не граф. Тогда кто он?

— А тот человек? — спросил я. — В кабинете?

— Он — мой Чтец, — ответил граф. — Псионик. Он уже знает всё, что ты скрывал, и я теперь знаю.

Он сделал шаг вперёд, и я невольно отступил. Моя спина упёрлась в стену галереи.

— Вот и познакомились, — сказал я. — Меня убьют?

Логичный вопрос. Если они узнали, что я из другого мира, то и смысла нет меня оставлять — слишком опасно. Но вместо приказа прикончить меня настоящий граф ответил:

— Нет, теперь я хочу пообщаться с вами лично. Без утайки. Иначе вы не покинете моё поместье.

Я смотрел в его чёрные глаза и понимал: маскировка кончилась. Врать не имеет смысла — он уже всё знает. Но если скажу правду… даже не знаю, к чему это приведёт. Может, поживу чуть дольше. А может, чуть меньше.

Глава 3

Значит, тот, с кем я разговаривал, — не граф. Чтец. Псионик. Он читал мои мысли, пока я мямлил про «туман» и «не помню». Удобно. Экономит время. Но насколько глубоко он залез? Видел ли СИМУ? Нет — если бы увидел, задал бы наводящие вопросы. Значит, она скрыта. Или он просто не понял, что это.

Мы шли по галерее. Настоящий граф двигался широко, уверенно, не оглядываясь. Я держался на шаг позади, как учили в Куполе: не лезь вперёд, пока не поймёшь иерархию. Но уже через десять шагов я заметил: он специально ведёт меня длинным путём, мимо открытых дверей, где суетятся слуги, мимо окон, где видно патрульных гвардейцев. Демонстрация силы. Он показывает, что у него здесь всё под контролем. Проверка — замечу ли я это.

Я не подал виду, просто шёл, запоминая расположение постов и выходов.

Граф остановился у неприметной двери в конце коридора. Толкнул её и кивнул на кабинет:

— Заходи.

Я вошёл первым. Комната без окон — два кресла, массивный стол, на стенах карты с пометками. Пахло бумагой и табаком. Штаб. Место для решений. И ещё одна проверка: он закрывает дверь — я должен либо испугаться, либо остаться спокойным.

Граф вошёл следом. Дверь закрылась с металлическим лязгом. Я не вздрогнул, только отметил звук, и показательно глянул на защёлку, мол «увидел». Он хмыкнул и сел в кресло, указав мне на второе. Я опустился, поставив ноги ровно, руки на колени, ладонями вверх. Открытая поза — никаких угроз.

— Итак, — сказал граф, сложив руки на столе, — Чтец подтвердил, что ты из другого мира. Но я хочу услышать это от тебя сам. Кто ты, откуда и как оказался в моём лесу?

Его голос — низкий, хрипловатый, рубленый. Ни капли той приторности, что у Чтеца. Я выдохнул. Этот человек мне более приятен, чем Чтец, хотя и менее понятен.

— Меня зовут Роман Снегирев, ваше сиятельство. — Кажется, так говорила та горничная? — Я из другого мира. Мира без магии, но с технологиями. Я — разведчик-исследователь, прохожу через порталы и собираю образцы.

Граф не перебивал. Но я заметил, как его пальцы на столешнице чуть шевельнулись — и в тот же миг у меня в груди, там, где источник, возникло странное ощущение. Лёгкое сжатие, будто кто-то схватил за сердце. Я внутренне напрягся, но не дрогнул.

Что это? Он что-то делает? Или это мои нервы?

— Порталы, — повторил он с лёгкой усмешкой. — И как часто ты через них ходишь?

— Второй мир за два месяца, — ответил я ровно. — Первый был ядовитым. Ваш — второй.

Он чуть приподнял бровь, и давление в груди ослабло. Проверка на искренность. Он ждал подробностей — я их дал. Прошёл.

— А как ты попал именно в гнездо каврагона? — спросил он, подаваясь вперёд. — Ты знал, что там опасно?

— Не знал, — честно сказал я. — Мне нужны были образцы. Кластеры — так мы их называли. Кости, кристаллы, ткани. Их структура невоспроизводима в моём мире. Вот я и пошёл за ценным кластером.

Граф хмыкнул, и на секунду его глаза блеснули — не то насмешка, не то одобрение.

— Ценный кластер. А ты не думал, что кластер может быть частью живого организма? Что ты шёл в пасть к твари?

— Думал, — сказал я. — Но у меня не было выбора. Если бы я вернулся ни с чем — корпорация закрыла бы проект. А это значило, что я навсегда остался бы в Куполе.

— Куполе, — он повторил слово медленно, будто пробуя на вкус. — Ты уже говорил о нём. Расскажи подробнее. Как ты там жил?

Вопрос — вроде бы простой, но я понял: это ловушка. Он проверяет, не противоречу ли я сам себе, не меняю ли детали. Я рассказал про Купол — кратко, сухо: расписание воздуха, синтетическая еда, бетонные коридоры, корпорация вместо родителей. Граф слушал, не перебивая, но я чувствовал, как его внимание становится тяжелее. Давление в груди вернулось — теперь оно было ощутимее, источник пульсировал, как будто пытался противостоять чему-то.

— Он не просто слушает. Он проверяет меня магией. Чувствует мой источник. Чёрт, он наверняка сильный маг.

— Значит, тебе нечего терять, — сказал граф, когда я закончил. Это был не вопрос — утверждение. Он опять проверял: соглашусь ли я, добавлю ли что-то. Я кивнул.