Купеческая жена

— Вот, сударыня, принесла.

— Хорошо. Дадим ему, когда проснётся. А пока давайте есть.

Мы поели молча и быстро, без разговоров. Я чувствовала, как силы понемногу возвращаются.

Прошка и Дуняша сильно стеснялись меня, а я на них ноль внимания, так как была погружена в себя и собственные знания, вспоминала всё, что учила и читала.

Эх, знала бы наперёд, что окажусь в таком далёком прошлом, выучила бы всё о травах, как изготовить то или иное лекарство.

Эх, первый антибиотик откроют только в 1928 году. Микробиолог Александр Флеминг совершил настоящую революцию в медицине. И то, массовое производство пениц…..ина было налажено лишь во время Второй мировой войны.

А мне антибиотики нужны прмяо сейчас.

Заняться что ли разведением плесневого гриба?

На чём только выращивать плесень?

Хлеб, дыня, фрукты?

Но стоило учитывать, что работа с плесенью требует строгого соблюдения стерильных условий, которые сложно обеспечить в местных условиях.

Плюс не всякая плесень подойдёт. Ведь может вырасти другой вид, который не производит антибиотик.

Как я узнаю, что это то, что мне нужно?

Только ставить опыты на мышах.

Интересно, в таком случае как быстро меня запишут в ведьмы и отправят на казнь?

Но даже если я опережу Флеминга, концентрация антибиотика в полученном материале будет крайне низкой и недостаточной для лечения инфекций, да и с ним могут вырасти и другие микроорганизмы, в том числе патогенные.

Без нужного оборудования отделить одно от другого просто ручками невозможно.

Чёрт, чёрт, чёрт…

Я пока отбросила все эти мысли, а то накручу себя сейчас до состяния «Мы все умрём!»

— Так, я посплю немного. Разбудите меня через два часа. И следите, чтобы жар не поднялся.

— Слушаюсь, сударыня.

Я опустилась в кресло у кровати и закрыла глаза.

«Ну что, – подумала я. – Не так просто быть медиком в девятнадцатом веке, да?»

И провалилась в тяжёлый сон без сновидений.

Глава 9

* * *

— Анастасия —

До самого позднего вечера я не отходила от кровати Воина.

Это было похоже на бесконечную смену в реанимации, только без капельниц, мониторов и кофе.

Делала компрессы на глаза, меняла их каждые два часа, и промывала отваром ромашки, убирала гной.

Глаза были воспаленными, но уже не такими страшными, как сегодня.

Поила его своей настойкой из чеснока, мёда и «воды» Менделеева.

Воин морщился, отворачивался, но пил, сначала с моей помощью, я вливала ложку за ложкой, а потом, когда жар спал, и он начал приходить в себя, стал пить сам.

Вечером я сделала перевязку на ногах.

Размотала повязки и осмотрела раны. Нарывы, к моей радости, больше не гноились.

Те места, где я вскрывала гнойники, подсохли и покраснение вокруг них уменьшилось.

Отёк спал, и ноги уже не были похожи на брёвна.

— Хорошо, – проговорила сама себе. – Очень хорошо.

Я обработала раны, Воин зашипел, но вытерпел экзекуцию, и я наложила новые повязки, с тем же отваром.

— Неплохо для полевых условий, – пробормотала я, завязывая последний узел.

Дуняша, которая стояла рядом с тазиком и тряпками, спросила:

— Что значит для «полевых условий», сударыня? Мы же в усадьбе.

— Это значит, что я работаю с тем, что есть, а не с тем, что надо, – ответила ей.

Она не совсем поняла, но кивнула.

Самое главное, что жар не возвращался.

Я трогала лоб Воина каждые полчаса. Сначала боялась, что температура подскочит снова, такое часто бывает, когда инфекция притаилась, но лоб был сначала тёплым, теперь всё время оставался прохладным.

Пульс у него был ровный, и дыхание спокойное.

— Держись, – шептала ему постоянно. – Эту ночь переживёшь, значит, всё, мы победили эту гадость, ты будешь поправляться.

Он не отвечал, крепко спал. Иногда метался, что-то бормотал.

Один раз позвал какого-то Георгия, другой раз крикнул «держать строй!»

Видимо, война ему снилась.

Я поила его куриным бульоном, когда он просыпался. По глоточку, по ложке. Он не сопротивлялся, ведь сил не было, послушно открывал рот, как птенец, глотал и снова проваливался в сон.

Я ела здесь же, в кресле у кровати.

Дуняша приносила еду. Прошка тоже сидел в углу, дремал, но на каждый мой оклик вскакивал, как ошпаренный.

— Вы бы спать легли, сударыня, – ворчала Дуняша, глядя на мои красные глаза. – Я постерегу.

— Не могу, – вздохнула я. – Потом. Когда он будет вне опасности.

Дуняша тоже вздохнула и перекрестилась на икону в углу.

И тут за дверью началось.

— Пустите меня! – донёсся знакомый голос, от которого у меня задёргался глаз. – Я требую! Я мать этой неблагодарной!

Клавдию Петровну принесло.

Я закатила глаза.

— Опять она, – проговорила устало.

— Третий раз за день, сударыня, – подтвердил Прошка. – Всё прорваться пытается, даже мужики наши её еле сдерживают.

Я посмотрела на Воина, он крепко спал. Надеюсь, этот бабий ор его не разбудит.

— Ладно, – вздохнула я, вставая. – Придётся выйти, а то она мне все нервы вымотает. А нервы мне ещё пригодятся.

И я вышла в коридор, плотно притворив за собой дверь.

Клавдия Петровна стояла перед двумя здоровенными мужиками, которых Прошка поставил на пост.

Она была красная, как помидор, подбородки тряслись, глаза метали молнии.

— Что здесь происходит? – спросила ледяным тоном.

Она оскалилась и затараторила:

— Дура! Ты позоришь не только себя и графа, но и всех нас! Слуги шепчутся! Слухи пойдут по всей империи! Жена графа, а ведёшь себя как сиделка! Это немыслимо! Позор на наши головы! Нас никто никуда не пригласит!

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри меня закипает злость.

Этой тётки слишком много. Она занимает слишком много места в этом мире – своими подбородками, противным голосом и своей наглостью.

Бедная девочка, которая жила в этом теле до меня. Как она столько лет выдерживала под гнётом этой бешеной мымры?

— Знаете, что, Клавдия Петровна, – сказала я спокойно. – Раз вам так стыдно тут, то скорее собирайтесь и уезжайте.

Она замерла. Рот открылся, но звука не последовало.

— Вот прям сейчас, – добавила я и махнула рукой, таким жестом, каким обычно говорят «убирайтесь вон».

— Ах ты, змея подколодная! – рявкнула она, придя в себя. – Откуда эта гордыня и непотребство в тебе взялись?! Где моя кроткая и милая дочь?!

Я скрестила руки на груди.

— Я вам не дочь.

— Дочь, как есть дочь! – заорала она. – Я тебя вырастила, неблагодарная! Посмотри на себя! Хорошее платье испоганила! Ты знаешь, сколько оно стоило?!

Я усмехнулась.

— Уж вы точно знаете, что и сколько стоит. Я по ситуации с бараниной отлично это осознала.

Клавдия Петровна побагровела.

— Что ты сказала?!

— Так, на этом всё, – заявила я. – Разговор окончен. Валите на все четыре стороны, желательно подальше от меня и моего мужа, и прямо сейчас. Не желаю с вами никаких дел иметь и общения с вами не хочу ни под каким соусом.

Женщина от гнева снова пошла красными пятнами.

Лицо её напоминало географическую карту неизвестного материка, всё в красных разводах.

Мужики, что стояли у двери, едва не заржали. Я заметила, как один отвернулся и затрясся от беззвучного смеха.

— Твой отец желает говорить с тобой, неблагодарная! – рявкнула Клавдия Петровна.

Отец. Да, кстати. А где он? Почему он ни разу не появился? Уж здоров ли?

Или тоже... при смерти?

— Я поговорю с ним, – сказала твёрдо. – Скоро. Так и передайте ему.

— Он желает сейчас!

— А я желаю, чтобы вы исчезли.

Я повысила голос.

— И я очень надеюсь, с моим отцом всё в порядке. Но если вы, Клавдия Петровна, его чем-то кормите или поите, чтобы управлять им, как марионеткой, я это выясню. И тогда вам сильно не поздоровится.

Она побелела. Потом снова покраснела.

Потом открыла рот, закрыла, открыла снова, как рыба, выброшенная на берег.

— Ты... ты... Да ты-ы-ы… – прошипела она.

— Я, как есть я, – хмыкнула в ответ. – А теперь – уходите.

Я повернулась и вошла обратно в комнату, с огромным удовольствием закрыв дверь перед самым носом Клавдии Петровны.

— Дуня, – сказала я, прислоняясь к двери и переводя дух. – Как здоровье моего папеньки?

Дуняша пожала плечами.

— Как-как? Да как всегда, сударыня. Он ничем не интересуется, кроме карт. То пасьянсы раскладывает, то со слугами играет. Иногда на погоду жалуется, что кости у него ноют. А так он жив-здоров.

— Слава богу, – вздохнула я. – Хоть одна хорошая новость.

Я прошла к креслу, рухнула в него. Силы кончались. Я посмотрела на Воина. Задумалась.

Мачехе выгодна смерть Воина. И моя тоже.

Она и отец – единственные наследники, если мы оба умрём.

Чёрт. Мне позарез надо мужа вытащить. И я это сделаю.

* * *

Ночь почти наступила.

В комнате горели свечи, и их свет дрожал, отбрасывая тени на стены.

Я сидела в кресле, дремала, но не спала, каждые полчаса просыпалась, проверяла пульс, трогала лоб.

Воин спал, и жар не возвращался.

И вдруг я услышала:

— Воды...

Тихий, хриплый, но осознанный голос.

Я широко распахнула глаза.

Воин лежал хоть и с мутными и воспаленными глазами, но зато с открытыми.

— Воды, – повторил он.

Я вскочила, и налила из кувшина воды, поднесла к его губам.

Он пил очень жадно.

— Медленно пей, – произнесла я. – Не торопись.

Он отпил половину кружки и тяжело откинулся на подушку.

— Ты... – выдохнул он. – Ты здесь. Зачем?

— А где ж мне быть? – спросила удивлённо. – Я вообще-то твоя жена. В болезни и здравии, или забыл?

Он помолчал, а потом прошептал:

— Ясно.

И закрыл глаза.

— Ты как? – спросила его. – Голова не болит?

— Нет, – ответил он. – Слабость только, и пить очень хочется.

— Пей, – разрешила я. – И поешь.

Он вдруг слабо, едва заметно улыбнулся.

— Ты странная, – заметил он.

— Привыкай.

— Привыкаю, – хмыкнул в ответ, и снова закрыл глаза.

Я сидела рядом, смотрела на него и думала: «Вот это здоровье! Точно медведь! Лежал при смерти и вот уже шутит».

— Спи, – проговорила я. – Завтра будет новый день.

— А ты? – спросил меня, не открывая глаз.

— А я здесь посижу.

— Не убежишь?

Я усмехнулась.

— Никуда от тебя не денусь. Ты мой, а я своих не бросаю.

Он не ответил, только руку протянул, вслепую, наугад, и я взяла его за руку.

— Спи, – повторила я. – Спи, а я рядом.

И он уснул.

* * *

Новый день порадовал меня.

Не солнцем за окном (хотя оно тоже светило, и даже довольно ярко), не пением птиц (хотя они горланили где-то на крыше), и даже не тем, что мачеха на время затаилась и заткнулась.

Новый день порадовал меня тем, что Михайлов Воин Иванович, граф и муж мой, открыл глаза.

Видеть не мог пока что, но зато он уже не в бреду и не в горячке был.

Я положила руку ему на лоб. Кожа была тёплой, но не горячей. Пульс у него ровный, сильный.

— Жара нет, – сказала с улыбкой. – И вообще всё будет хорошо, если будешь делать, что скажу.

Он лишь слегка нахмурился.

Дальше началась утренняя суета.

Воин лежал в постели, и ему требовалось... ну, вы поняли. По делам утренним.

Прошка принёс судно, замялся, посмотрел на меня.

— Чего ждёшь? – спросил Воин.

— Так сударыня же здесь... – пробормотал Прошка, краснея.

— А сударыня – его жена, – напомнила я. – Или ты хочешь, чтобы граф прямо в постель...

— Не кипятись, – перебил Воин меня. – Выйди, пожалуйста. Не хочу, чтобы ты видела…

И Воин покраснел. Я аж глаза протёрла, медведь краснеет? Бывает же такое.

— Боже… Стыдится такого… – вздохнула я.

— Мужчинам не может быть стыдно, – пробурчал он.

— Может, может, – сказала, уже направляясь к двери. – Особенно когда жёны рядом. Так что давай, Прошка, действуй, так и быть, подожду в коридоре.

Я вышла, притворила дверь. Прислонилась к стене, прикрыла глаза.

Дуняша как раз пришла, встала рядом.

Через пять минут Прошка выглянул, сказал, что всё готово. Я вернулась в комнату.

— Простыни сменить надо, – сказала я, осмотрев постель. – Дуня, позови слуг, пусть помогут. Пересадим графа в кресло, пока будем менять бельё.

Воин попытался возразить, но я не дала ему шансов.

Мужики, те самые, что стояли стражей у двери, вошли, помогли поднять графа, пересадили в кресло у камина.

Воин шипел, негромко ругался, но терпел.

— Хорошо, – сказала я, пока слуги меняли простыни. – Теперь давай посмотрим на твои глаза.

Я подошла к нему, наклонилась и внимательно осмотрела. Бельма были те же, но воспаление спадало.

— Прогресс на лицо, – произнесла уверенно. – Промоем сейчас, компресс новый сделаем, и так каждый день.

— Ты, правда, думаешь, что это поможет? – спросил он тихо.

— Я не думаю, – ответила ему, – я знаю.

Он промолчал.

Я отошла к столу, где стояли отвары и настойки. Приготовила свежий раствор для глаз, и для ног сделала тот же состав, но покрепче.

Для питья ту же настойку, которую Воин вскоре возненавидит лютой ненавистью.

— Дуня, – позвала служанку, не оборачиваясь. – Есть ли неподалёку хорошая травница или знахарка?

Дуняша подошла ближе, зашептала:

— Есть, сударыня, она в соседней деревне, бабка Марфа. Её все боятся, но травы у неё хорошие.

— Вот и отлично, – обрадовалась я. – Сходишь к ней?

— Ой, сударыня... – Дуняша замялась. – Боюсь я её...

— Чего это?

— Так ведьма она... говорят, – прошептала Дуняша, и глаза её стали круглыми, как плошки. – А вдруг она меня проклянёт нечаянно или в жабу превратит?

Я повернулась к ней.

— Дуня, – произнесла очень серьёзно. – Если она умеет в жабу превращать, пусть скажет, как это сделать, я с удовольствием применю заклинание на мачехе.

Дуняша хихикнула.

— А про остальное брось, глупости всё. Раз боишься её, значит, женщина в своём деле грамотная. Так что собери корзину съестного… Хлеба там, мяса бараньего кусок, чего найдётся и иди к ней. Скажешь, что от меня, графини Михайловой. И попросишь трав.

Я подошла к столу, взяла лист бумаги, перо.

— Напишу список.

Я задумалась. Что нужно?

Для глаз, иммунитета. Для ног. И для успокоения.

Я начала писать и замерла на середине.

Почерк...

Мой почерк был красивый, какой-то аристократичный

Я писала в прошлой жизни, как курица лапой. Врачебный, быстрый почерк, нечитаемый даже для фармацевтов. А тут истинная каллиграфия.

«Ничего, – подумала я с усмешкой. – Врачебная душа это исправит. Но… А ведь нельзя в этом времени писать некрасиво… Эх…»

Я дописала список и протянула Дуняше.

— Вот, держи.

Дуняша взяла листок, посмотрела на него круглыми глазами, потом длинно и тяжело вздохнула.

— Сударыня, – проговорила она виновато. – Простите меня, но я... слабо обучена грамоте. Читать и писать немного умею, но а вдруг что напутаю и не так прочту?

Я замерла.

— Что?

— Мы, крестьянские, редко грамоту знаем. А про травницу я совсем не знаю. А вдруг она читать не может?

Вот же... засада!

Девятнадцатый век, мать его! Должны были уже все писать и читать, но не-е-ет.

— Вот же... – прошипела я. – Ладно. Список ей всё равно покажешь, вдруг знает грамоту. А ты тогда запомни всё. Ничего не забудь, ладно?

— Хорошо... – Дуняша покраснела, стыдно ей стало.

Я вздохнула, присела к столу, перечислила всё по порядку. Дуняша шевелила губами, повторяла, запоминала.

— Запомнила, – кивнула Дуняша.

— Хорошо. И возьми с собой кого-нибудь, чтобы не бояться.

Я сжала и помассировала виски. Голова раскалывалась.

После трёх дней беспамятства, после бессонной ночи и всей этой возни с мачехой и докторусами, организм требовал отдыха.

Но отдыхать было некогда.

— Ох, вам бы поспать, да поесть нормально, – сказала Дуняша. – И баньку хотели, а оно вон как...

— Баню на сегодня организуй, – попросила я. – Сильно помыться хочу, а то, как бы вши и блохи не завелись.

Дуняша хихикнула.

— А поесть нам с Воином должны уже скоро принести, – добавила я.

— Что ты там шепчешься? – раздался из кресла ворчливый голос Воина. – Меня со слугами обсуждаешь?

Я встала, отпустила Дуняшу к травнице, сама подошла к мужчине.

Взяла его за руки, чуть сжала, чтобы проверить, есть ли сила.

— Конечно, тебя обсуждаю, – сказала я. – Говорю Дуняше, что муж у меня здоровье имеет богатырское. Такой большой, сильный, ну точно медведь. А значит, поправишься вскоре. И про зрение с ногами я тебе честное слово даю: ты будешь видеть и ходить тоже. Просто делай, как скажу, и всё получится.

Он снова нахмурился, но не возразил. Руки не выдернул. Наоборот, чуть погладил мои костяшки своими сильными пальцами.

И вдруг спросил:

— Меня из горячки ты вытянула? Твой голос слышал...

— Я, – ответила ему. – А кто ж ещё? Тут вчера трое «самородков» свои задницы притащили, так они с тобой такое хотели сделать... Поверь, ты бы сейчас не сидел здесь и не говорил. А вот Клавдия Петровна уже бы лезгинку от счастья танцевала...

— Не узнаю я тебя, – произнёс он спустя целую минуту размышлений. – Увидеть бы тебя, а то чувство у меня, что другой человек со мной рядом. Не та Анастасия, на которой женился...

У меня по спине холодок прошёлся.

Он человек военный. Интуиция и логика хорошо развиты.

Если начнёт задавать вопросы, то, что я отвечу?

Что я из будущего?

Что его настоящая жена умерла, а в её тело вселился хирург?

— А я и не та больше, – сказала тихо. – Считай, что переродилась я. Побывала на другой стороне жизни... и смерти... После такого любой бы поменялся. Да и знания мне дали, и чтобы с умом их применять, ума тоже дали. Понимаешь?

— Странно говоришь, – вздохнул он. – Но хорошо. Я ощущаю, что ты дело своё знаешь.

Я выдохнула. Кажется, пронесло.

Глава 10

* * *

— Анастасия —

Воина вернули на кровать.

И еду принесли.

Сегодня было сытно. Каша с маслом, куриный бульон, хлеб, сбитень. Даже кусок мяса, одним словом, барана я для нас добыла.

— Я сам, – сказал Воин, когда я сказала, что покормлю его.

— Ты пока слаб, – вздохнула устало. – Руки трясутся. Разольёшь на чистое бельё. Я тебя покормлю, успокойся.

— Не надо меня жалеть, – проворчал он.

— Жалости нет, и не будет, – сказала резко. – Я тебя не жалею. Я тебя лечу. А лечение включает в себя питание. Открывай послушно рот или привяжу тебя и буду насильно кормить. Выбирай.

Он послушался и открыл.

Я кормила его ложка за ложкой. Он не сопротивлялся, но лицо у него было такое, будто его пытают. Гордый медведь, который не привык, чтобы кто-то о нём заботился.

— Вот, – сказала довольно, когда бульон и мясо были съедены. – А теперь сбитень. Пить сам можешь, или мне тебя поить?

— Сам, – буркнул он и взял кружку.

Я сидела рядом и смотрела на него.

Вдруг Воин резко протянул руку и сильно, но не больно схватил меня за запястье. Я не дёрнулась.

— Ты! – выдохнул он, ощупывая мою руку. – Ты не та.

— Я уже тебе всё рассказала, – ответила спокойно, но страх у меня всё равно появился.

— Ты была пугливая, руки всегда дрожали, и вечно эти слёзы. И двух слов связать не могла, а сейчас ты странная.

Он провёл пальцами по моей ладони, и я почувствовала, как его шершавые пальцы касаются моей кожи.

— Уверенная, – добавил он, – сильная, и руки не дрожат.

— Сейчас не дрожат, а вчера очень даже дрожали. Я сама ещё не отошла от болезни.

— Ты лечила меня, – произнёс он со странной интонацией.

— Лечила, а что не так?

— Зачем?

— Потому что я – твоя жена, – ответила ему. – И потому что ты – мой муж. И потому что ты мне нужен живым и здоровым, а не трупом.

Он хмыкнул.

— Прагматично.

— А вы, граф, от купеческой жены не ожидали прагматичности?

— Не ожидал, – хмыкнул он. – Моя жена всё время плакала, страдала. Я был тебе противен, а сейчас… Тебя, что, подменили?

— Не подменили, – проговорила тихо. – Я просто стала другая. Переосмыслила свою жизнь, пока в беспамятстве была. И тебе, благородие, придётся с этим смириться.

Он молчал. Пальцы его всё ещё сжимали мою руку.

Я не отдёрнула.

Вместо этого я взяла его за запястье другой рукой, нащупала пульс. Посчитала.

— Сила к тебе возвращается, – сказала я. – Сто процентов жить будете, граф Михайлов.

Он улыбнулся.

Криво, одними уголками губ, но улыбнулся.

— Ты стала очень странная, – настаивал он.

Вот же допытливый какой.

Что-то мне подсказывает, что как только он полностью оправится, устроит мне допрос с пристрастием.

Надо будет подумать, что отвечать.

И Дуню ещё поспрашивать надо насчёт жизни моей предшественницы и вообще узнать, что в мире творится.

— Ты это уже говорил, – рассмеялась я.

— Привыкнуть не могу.

— Привыкайте, граф. Я никуда не денусь.

Он отпустил мою руку. Откинул голову на подушки.

— Налей ещё сбитня, – попросил он. — И расскажи свою версию, что тут без меня творилось. А то мне таких страстей рассказали…

— А вы, граф, готовы слушать?

— Не называй меня графом, – сказал он. – Я купцом всегда был. Графом я стал от женитьбы на тебе, забыла? Ты – купеческая жена, Настя. Запомни это.

Да мне как-то вообще параллельно, какая я жена – купеческая или графская. Главное, что мужик хороший, а это сразу видно.

Я налила сбитень в две кружки. Одну протянула ему точно в руку, вторую взяла себе. Села в кровати рядом, вплотную.

— Вот слушай, Воин. Только держись крепче. Потому что новости – дерьмо.

Он хмыкнул.

— Откуда только такие слова знаешь? И как только осмелилась вслух сказать? Но да ладно… А к дерьму мне не привыкать.

— Вот и славно, – проворчала я.

И рассказала ему всё.

Про мачеху и барана, про докторусов с пиявками и клизмой. Про всё, что сама недавно узнала.

Он слушал молча.

— То-то мне странно стало, что письма от моего управляющего не приходили. И уж хочется узнать, а мои-то доходили?

— Думаю, все твои письма у Клавдии Петровны. А управляющий твой, если письма и отправлял… Не удивлюсь, если сия предприимчивая особа их перехватывала… Если управляющий вообще жив.

Воин потемнел лицом, брови сдвинулись, руки в кулаки сжались.

— Эй, тише… – взяла его руку в свою. – Расслабься. Всё, что могло плохого случиться, случилось. Мы всё исправим. Главная наша задача – это поправить твоё здоровье. Слышишь?

— Слышу… – сказал он. – Тогда, жена, давай быстрее поставим меня на ноги и вернём мне зрение, раз ты уверена в себе и высшие силы наградили тебя целительским даром.

— Мгновенно не будет, наберись терпения, медведь.

— Медведь? – удивился он. – Ты назвала меня медведем?

* * *

Дуняша вернулась под вечер.

Лицо у неё было красное. Она вся запыхалась, но сияла, как, как начищенный самовар.

Вместе с помощниками притащила огромную корзину, из которой торчали пучки трав, пузырьки, склянки и какие-то тряпичные мешочки.

— Сударыня! – воскликнула она, без сил рухнув на лавку. И начала обмахиваться фартуком. – Ох, и натерпелась же я страху! Бабка Марфа сначала на меня так глянула, так глянула… Уф! Я уж подумала, всё, пропала ваша служанка…. А потом она корзинку от вас увидала, да так обрадовалась, что не с пустыми руками к ней… Ой, а когда она узнала, что от вас… Так заохала... И давай мне всё это добро вручать!

Я подскочила к корзине, как ребёнок к новогоднему подарку.

— Травы все дала?

— Дала, сударыня, всё по списку. Как просили.

— Она что, читать умеет? – удивилась и обрадовалась я.

— Оказалось, что таки да, умеет, – кивнула Дуняша. – Она из обедневших дворян.

Я уже рылась в корзине, не слушая её.

Бог мой, настоящая очанка!

Трава была сушёная, пахучая и по первому виду, кажется, что это свежий сбор.

Эхинацея – это вообще удача! Здесь на такое растение я могла только во сне рассчитывать.

Ещё она положила арнику, окопник, пустырник, валериану... И это не всё.

Блин, я лично травницу обниму, и руки ей расцелую.

— Дуня, а это что? – я вытащила маленький глиняный горшочек, запечатанный воском.

— А это, сударыня, от головы. Бабка Марфа сказала: «Передай графине, пусть понюхает, когда голова болеть станет и боль в один миг отпустит».

Я открыла горшочек и понюхала.

Мята, лаванда. Отлично! Мигрень, хана тебе!