Купеческая жена

Татьяна Михаль

Купеческая жена

Глава 1

* * *

— Анастасия —

— Отсос!

Операция уже шестой час длилась.

Под рёбрами противно ныло и спина окаменела. Да ещё глаза слезились от этой чёртовой лампы, которую вечно никто не может настроить как надо.

— Зажим, – потребовала я, и медсестра Лена, наученная горьким опытом, вложила в мою руку именно зажим, а не ретрактор или скальпель.

Пациент у нас – мужчина пятидесяти трёх лет. И у него разрыв селезёнки после ДТП.

М-да, мой типичный пятничный вечер и моя типичная жизнь.

— Пульс?

— Сто двадцать и давление восемьдесят на сорок.

— Ещё два кубика...

Руки двигались сами. Мышечная память – мощная вещь.

Говорят, пианисты могут сыграть симфонию с закрытыми глазами. А вот хирурги могут зашить селезёнку не только с закрытыми глазами, чисто на ощупь, но ещё под обстрелом и с недосыпа.

Последнее, конечно, это шутка.

Хотя один раз у нас была ночная смена после Нового года, и тогда...

Я поймала себя на мысли, что отвлеклась, а это плохой признак. Значит, пришла усталость. Только не думайте, что это когда просто хочется спать. Ох, нет, нет, и нет.

В моменты подобной усталости мозг начинает вести себя как перегретый процессор, – он тормозит, зависает и выдаёт ошибки там, где их быть не должно.

— Селезёнку частично сохраняем, – проговорила я, больше для себя, чем для ассистента. – Лена, ещё отсос.

Я работала быстро, чётко и без лишних движений.

В этом я была хороша, именно в умении держать в руках чужую жизнь и не выронить её.

А вот в личной жизни всё было по-другому. Я не умела заводить друзей и вечно забывала, когда у моей единственной лучшей подруги день рождения.

Кровь всё ещё сочилась.

Мелкий сосуд, чёрт бы его побрал.

Я наложила зажим, потом ещё один. Прошила и затянула.

— Давление поднимается. Сто сорок на восемьдесят, пульс девяносто.

До облегчения ещё пахать и пахать.

Я зашивала брюшную полость, когда поймала себя на мысли, что пациент, ну-у-у, он просто биоматериал.

Пока он не открыл глаза и не сказал дурацкое «спасибо, доктор», от которого почему-то всегда хочется сбежать, именно до этого момента передо мной лежал просто набор из костей, мышц, сосудов, нервов и органов.

Но если начать думать о том, что у этого набора есть имя, семья, любимая собака и непогашенный кредит, то всё, считай, что приплыли. Твои руки обязательно дрогнут.

А руки хирурга дрожать не имеют никакого права.

— Операция закончена, – произнесла я, отступая на шаг. – Запишите время и переводите в палату интенсивки.

Сняла перчатки, бросила их в контейнер. Халат полетел туда же, и шапочка следом.

Подошла к умывальнику и пустила воду. Хорошо умылась.

В зеркале отразилась женщина, которой я себя не чувствовала.

Мне тридцать два года, а уже такие жуткие тёмные круги под глазами. Волосы, собранные в хвост, торчали во все стороны.

Бледная, худая, – это всё вечная диета хирурга, которая состоит из кофе, печенья и постоянных нервов.

— Анастасия Сергеевна, вы домой? – спросила Леночка, заглядывая в дверь.

— Да, домой, – кивнула ей. – Запишешь в журнале?

— Конечно. Вы хоть поешьте.

— Обязательно.

Я соврала.

У меня в холодильнике был йогурт, срок годности которого истёк три дня назад, и полпачки засохшего творога.

Ещё был чай.

Чёрт.

Заказала доставку еды из ресторана и супермаркета, у меня ещё и туалетная бумага закончилась.

* * *

Всё доставили раньше, чем я приехала домой, заказ оставили у консьержки.

— Настёна, когда будешь есть домашнее? Вот принесу тебе своих пирожков, сразу станешь на человека похожа, а не на привидение!

Я рассмеялась, забрала пакеты и сказала:

— Тёть Маша, ваши пирожки лучше любого лекарства. Не откажусь.

— Всё, договорились!

Квартира встретила меня тишиной.

Я скинула кроссовки, прошлёпала на кухню.

Включила чайник, достала кружку, налила заварки.

Достала из пакетов контейнеры с едой. Курица с толчёной картошкой, салат, вишнёвый пирог.

Я ела и не чувствовала вкуса, потому что спать хотелось так, что глаза слипались, а веки были тяжёлыми.

Поела, выпила чаю, поставила кружку в раковину. Мыть буду завтра.

Пошла в ванную, умылась, почистила зубы механическими движениями, отработанными до автоматизма.

В спальню идти не хотелось, там была кровать, на которой я не спала уже... сколько? Три месяца? Четыре? После того как мы с Димой разбежались, я даже не заводила никого. Некогда, да и некого.

Без сил рухнула на диван в гостиной.

Диван был старым, продавленным, но я любила его именно за это.

Он помнил мою спину и принимал меня такой, какая я есть.

В голове всё ещё гудело.

Операция, кровь, селезенка, пульс, давление.

Я прокручивала каждый свой шаг, проверяя, не ошиблась ли.

Не ошиблась, всё сделала правильно. Пациент будет жить.

Я закрыла глаза.

И тут же, у меня дико разболелась голова, всё случилось резко и внезапно, как будто кто-то воткнул раскалённую спицу прямо в затылок.

Боль была такой сильной, что я даже не успела вскрикнуть.

Мир перед глазами дёрнулся, размылся, превратился в акварельные кляксы.

В ушах зашумело, нет, это был не шум, а какой-то странный гул, будто я стояла под высоковольтной линией.

— Что такое… – прошептала, хватаясь рукой за голову.

Перед глазами ярко и ослепительно вспыхнуло, как будто увидела сварку.

Я зажмурилась, но свет проникал сквозь веки, прожигал сетчатку, лез прямо в мозг.

А потом… пшик!

Темнота и тишина. И никакой боли.

* * *

Я ожидала, что после такой вспышки и боли очнусь на кафельном полу в своей ванной, с разбитой головой.

Или, на худой конец, в реанимации, где добрые коллеги будут ставить мне капельницу и говорить что-то утешительное про профессиональное выгорание и необходимость отдыхать.

Но я лежала на чём-то мягком, даже чересчур мягком для моей спины, привыкшей к жёстким матрасам и продавленным диванам.

Пахло пылью, старым деревом, воском и чем-то сладким, похожим на ладан или очень дорогую, но ужасно вонючую парфюмерию.

Голова болела тупо, монотонно, с противным привкусом тошноты на языке. Я медленно открыла глаза.

Потолок был высоким, да ещё с лепниной. С лепниной? И с огромной люстрой из мутного стекла, которая висела на толстой цепи.

Я удивлённо моргнула.

Люстра никуда не делась, лепнина тоже.

К тому же добавились тяжёлые портьеры бордового бархата на окнах, которых в моей квартире отродясь не было, и стены, обитые какой-то тканью в мелкий цветочек.

— Это галлюцинация? – произнесла вслух.

Голос прозвучал хрипло, слабо, с каким-то странным акцентом, которого я у себя не помнила, будто я не спала трое суток...

Попыталась сесть, и это было ошибкой.

Мир качнулся, и к горлу подкатила мерзкая тошнота.

Я зажмурилась, задышала глубже.

Так, вдох на четыре, выдох на шесть. Вдох и выдох.

— Спокойно, – прошептала я. – Это просто галлюцинации, чёртово переутомление и недостаток магния.

Я открыла глаза.

Люстра всё ещё висела, портьеры тоже, и я всё ещё лежала на кровати, которая была раза в два больше моей гостиной.

— Ладно, – пробормотала я. – Допустим, это галлюцинации, и они очень реалистичные.

Попыталась приподнять руку, чтобы пощупать пульс, это базовый рефлекс любого врача, который находится в непонятном состоянии.

Рука поднялась, и я её рассмотрела.

Это была моя рука, но в то же время и не моя.

Я уставилась на неё в откровенном шоке, и в моём сознании, наконец, заработали шестеренки.

Рука была чересчур худая.

Это не моё спортивное поджарое тело. Это тело было болезненно худым.

Кожа белая, с голубоватой сеткой вен, и ногти бледные без единого признака маникюра.

Медленно перевела взгляд на всю себя.

Я лежала не в своей растянутой футболке, а в длинной и кружевной ночной рубашке.

Ну просто жесть! Это настоящий кошмар!

Под рубашкой находилось истощённое тело.

И начала ощупывать себя.

Божечки, так легко прощупывались рёбра, да и ключицы торчали, как у голодного с Поволжья.

— Я в шоке, – проговорила вслух, обалдев от состояния моего тела.

Моментально включился врачебный рефлекс, и сразу начала прощупывать щитовидку.

Фух, к счастью, она была не увеличена.

Лимфоузлы тоже не прощупывались, но вот пульс был частый.

Так, а что с давлением?

Ага, а вот давление померить нечем, но по ощущениям, оно сейчас ниже плинтуса.

Затем провела руками по телу, потёрла кожу. М-да, кожа у меня была сухая, а это явный признак обезвоживания. Ещё и мышечная масса практически отсутствовала.

Судя по всему, организм давно не видел нормального питания и движения.

— Да здесь конкретная дистрофия, – проговорила я и мой голос дрогнул в лёгкой панике. – Ёлки-палки, похоже, ещё и анемия.

И я нервно сглотнула, ведь это только то, что можно было сходу определить, но могут быть и скрытые состояния.

Отогнав панику, снова попыталась сесть, на этот раз медленнее, и у меня получилось. Мир, правда, опять качнулся, но всё же устоял.

Голова кружилась, в висках стучало, и болело вообще всё, что может болеть. Состояние, как при длительном истощении.

Тело ныло, жаловалось и капризничало. Оно явно не привыкло к нагрузкам.

Моему телу было плевать на недосып и переработки, оно работало, как часы.

Это же было телом человека, который давно себя не кормил и, возможно, мало двигался или вообще не выходил из комнаты.

И тут я заметила огромное и в полный рост зеркало. Оно было в тяжёлой деревянной раме и стояло в углу комнаты.

Я встала.

Ноги дрожали, колени подгибались.

Сделала три шага, держась за спинку кровати, потом за кресло, затем за туалетный столик, заваленный какими-то баночками и флакончиками.

Зеркало было мутноватым, старым, с потемневшей амальгамой, но разглядеть себя в нём можно было.

На меня смотрела я, точнее не я, а кто-то очень похожий.

Те же тёмные волосы, только длинные, ниже поясницы и спутанные, безжизненные, серо-синие глаза, но огромные на исхудавшем лице, обведённые синевой.

И скулы мои, только здесь заострились. И губы были бледные и потрескавшиеся.

Моё лицо, мои черты, но словно я помолодела, но при этом пропустила себя через фильтр «истощение, болезнь и отсутствие ухода».

Я подняла руку к щеке, и отражение повторило движение.

— Это не может быть правдой, – прошептала я зеркалу.

Сжала пальцами край туалетного столика.

Дерево было настоящим, прохладным, гладким и с резьбой, которая ощущалась под пальцами.

Запах здесь тоже стоял настоящий и головная боль, чёрт её возьми, тоже настоящая.

— Это не галлюцинация, – пискнула я, и голос дрогнул.

Потому что галлюцинации так не работают.

Они могут быть яркими, детализированными, но они не создают тактильных ощущений с точностью до структуры древесины.

И не заставляют чувствовать холод в ногах и голод в желудке.

Я закрыла глаза, снова открыла, но ничего не изменилось.

— Нет, – выдохнула я. – Нет, нет, нет... Не может быть…

В панике нет ничего хорошего.

Паника для хирурга, – это враг номер один.

Но когда ты одна, в незнакомой комнате, чужом теле и обстановке, которая кричит о том, что ты оказалась... Где?

Я огляделась.

Комната была большой, с высокими потолками, камином, в котором догорали поленья и тяжёлой мебелью из красного дерева.

На окнах висели гардины с кистями, на полу постелен ковёр явно ручной работы.

Это не было похоже ни на музей, ни декорации к фильму, уж слишком много деталей, и много жизни в этих деталях, потёртости на ручке кресла, ещё и пятно на ковре, да выцветшая ткань на одном из стульев.

Это был чей-то старый, богатый и очень запущенный дом.

Я не знала, где я.

Не знала, что произошло, и как мне вернуться.

И вот тогда меня накрыло.

Сердце заколотилось, воздуха вдруг стало мало.

Комната поплыла, но не от слабости, а от ужаса.

Холодный, липкий, животный страх полностью накрыл меня.

Он выключил мозг и включил древние инстинкты, или беги и прячься, и кричи.

Я хотела закричать. Уже открыла рот, но вместо крика из него вырвался какой-то хриплый всхлип.

Меня затрясло.

Руки дрожали, ноги подкашивались.

Я схватилась за столик, чтобы не упасть, и опрокинула одну из баночек. Та покатилась по полу, звеня, как набат.

— Господи, – прошептала я. – Господи, где я? Что происходит?

В голове билась одна-единственная мысль, что это всё сон. И я сейчас проснусь, открою глаза, и будет моя квартира.

Открылась дверь.

Я вздрогнула так сильно, что чуть не упала.

В проёме стояла девушка.

Она была молодая, лет семнадцати, одета в тёмное платье и белый передник.

Лицо у неё было круглое, румяное, глаза огромные, широко и удивлённо распахнутые.

Я в упор смотрела на неё, потому что не знала эту девушку!

— Сударыня! – выдохнула девушка, и голос её задрожал от... радости?

Она бросилась ко мне, и я инстинктивно отшатнулась, но она не обратила на это внимания.

Она схватила меня за руки, сжала их. У неё были горячие, шершавые ладони.

— Сударыня, жива! Радость-то какая! А мы-то думали, что преставитесь скоро! Ох, какое счастье-то!

Она говорила быстро, сбивчиво, с каким-то странным говором, который я слышала разве что в старых фильмах.

Но слова были понятными, и она была настоящей.

— Подождите, – пробормотала я, и голос мой прозвучал едва слышно. – Кто вы?

Девушка замерла, и посмотрела на меня с удивлением, потом с беспокойством.

— Так Дуняша я, горничная ваша. Ох, вы, верно, от слабости забыли? Так и есть, три дня без памяти лежали, мы уж думали, всё! Матушка ваша давеча к гробовщику ездила… Ой, простите меня, дуру, такое говорить-то!

Она засуетилась, подхватила меня под локоть и повела обратно к кровати.

— Ложитесь, сударыня, ложитесь, вам вставать нельзя! Я сейчас, я мигом! И пить вам принесу, и батюшке с матушкой вашим скажу, они велели сразу доложить, как очнётесь или… нет!

— Каким ещё батюшке и матушке? – спросила я, но Дуняша уже выскочила за дверь.

Я осталась сидеть на краю кровати, с силой сжимала край ночной рубашки, будто реально надеялась, что вот сейчас проснусь.

Горничная Дуняша.

Сударыня.

Я опустила взгляд на свои руки. Они были худые, бледные и с длинными пальцами.

Изнеженные руки девушки, которая никогда не держал скальпель, и тело, которое не знало, что такое шесть часов у операционного стола.

— Ёпрст! Это не сон, – выдохнула тихо.

Страх отступил, и я включила мозг. Снова встала, приблизилась к зеркалу и посмотрела на своё отражение.

Внимательно оглядела бледную и измождённую молодую женщину. Она была моложе меня примерно на десять лет.

— Ладно, – прошептала и ей, и себе. – Разберёмся. В конце концов, я хирург или кто? И я привыкла работать с тем, что есть.

И если это не галлюцинация, если всё правда, то... И я глубоко вздохнула.

— Значит, я в прошлом? – спросила у зеркала. – В теле какой-то дворянки?

Судя по обстановке, не бедной, но запущенной.

Истощение, анемия, вегетативка, возможно, у моей предшественницы имелась длительная болезнь, а я наблюдаю уже её последствия.

Провела рукой по лицу.

Так, первоочередные задачи, нужно восстановить водно-электролитный баланс, ещё нужно нормализовать питание и обязательно исключить инфекционный процесс.

Попутно выяснить, где я, кто я и как мне дальше жить.

— А главное, – добавила тихо, – не сойти с ума.

* * *

В дверь постучали, явно не кулаком, а ногой.

— Войдите, – разрешила я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

Дуняша вошла с подносом. На подносе стояла чашка, от неё шёл дым и приятно запахло травами и мёдом.

— Вот, сударыня, отварчику вам принесла, – отчиталась она, ставя поднос на столик. – Докторус велел поить вас сразу, как очнётесь. Ох, и хорошо, что вы снова с нами.

Она вздохнула и улыбнулась мне.

— Дуняша, а сколько я спала?

— Три дня без памяти были. Мы уж и докторуса вызывали, а он сказал у вас слабость великая, нервы расстроены, покой нужен. А какой покой, когда вы...

Она осеклась и закусила губу.

— Когда я, что? – спросила у неё пытливо.

Дуняша замялась, переступила с ноги на ногу.

— Да будет вам сейчас об этом! Вы поправляйтесь сперва, силы набирайте и...

— Дуняша, говори, – потребовала властно, отчего девушка вытянулась и кивнула.

Заговорила она быстро:

— Да поместье наше, сударыня, совсем разорено! Пока граф на войне был, родитель ваш, Аркадий Петрович, с мачехой вашей, Клавдией Семёновной, всё из дому повывозили, и прислугу распустили, хлеб из амбаров... Ох, горе-то какое! А граф-то Воин Иванович воротился с войны, да не сам...

Она всхлипнула.

— На носилках его привезли. Ноги не ходят, глаза не видят, и такой он страшный, а уж злой... На вас накричал, когда вы рыдать начали. Вы без сил упали и с тех пор вот…

Она замолчала.

Я смотрела на неё, и где-то в глубине сознания щёлкал счётчик. Так, граф, война, разорённое поместье, алчные родственники и муж-инвалид.

— Так я замужем? – обалдела от новостей.

Дуняша уставилась на меня с таким видом, будто я спросила, не летают ли свиньи.

— Так вы, сударыня, почитай, уж два годика, как замужем. За графом Михайловым Воином Ивановичем.

— Воином? – переспросила я. – Его зовут Воин?

Есть такие имена?

— Ну да, сударыня. Имя у них такое. От деда пошло, сказывают, воевода был. А ваше Анастасия Аркадьевна, коли и себя позабыть успели.

Я поднесла чашку с отваром к губам.

— Дуняша, – проговорила я, сделав глоток. – Ты говоришь, граф вернулся с войны с ранениями?

— Да, сударыня.

— Он сейчас здесь? В доме?

— В своих спальнях. Вас к нему водили, как он приехал. Вы плакать горько начали, а он на вас как закричит! А ноги-то у него не ходят, вот он и осерчал пуще прежнего. Вы так плакали, так плакали, а он орёт и орёт. Вот вы и упали, и вот...

— Понятно, – вздохнула я.

Я допила отвар и поставила чашку.

— Дуняша, мне нужно одеться.

— Ох, сударыня, да куда ж вы? Вам лежать надобно!

— Мне нужно увидеть мужа.

Дуняша открыла было рот, чтобы возразить, но я внимательно посмотрела на неё. И девушка замолчала.

— Платье подай, – произнесла я. – И дай что-нибудь, чтобы волосы убрать.

Дуняша кивнула и вышла.

А я осталась сидеть на краю кровати, и думала о том, что только что узнала.

Значит я – Анастасия Михайлова, жена графа, который вернулся с войны калекой.

Поместье разорено, а родственники, похоже, те еще змеи.

И моё новое тело, судя по всему, не просто истощено, оно доведено до ручки.

Но это всё обсудим и увидим потом, а сначала у нас будет осмотр пациента.

Я усмехнулась.

Ну конечно, даже в непонятно, где, непонятно, когда и непонятно в чьём теле, я всё равно остаюсь врачом.

— Граф Михайлов, – пробормотала я, разглядывая свои бледные пальцы. – Сейчас мы с вами познакомимся.

Глава 2

* * *

— Анастасия —

Дуняша явилась не с платьем, а с целым ворохом одежды.

— Зачем так много? – удивилась я.

— Сударыня, к мужу вам надобно подобающе одеться, – прощебетала она, бросая на кровать разноцветные тряпки.

Я посмотрела на этот ворох с ужасом.

— Это всё надо надеть?

Дуняша засмеялась. Очень искренне, как смеются над маленькими глупыми детьми.

— Ох, сударыня, что вы! Это только нижнее. Сейчас мы вас в рубашку, панталоны, юбки и в корсет...

— В корсет? – переспросила я. Голос, кажется, дрогнул.

— Ну как же без корсета, сударыня?

Я хотела сказать, что мои внутренние органы за последнюю смену и так пережили достаточно стресса, чтобы я ещё сдавливала их корсетом.

Но потом вспомнила, что здесь я не совсем я, точнее, вообще теперь другая я.

Дуняша уже развернула первый слой, и спорить было поздно.

— Начинаем, – сказала она с энтузиазмом, от которого у меня заныли зубы.

И понеслось.

Сначала была тонкая и короткая рубашечка на бретельках, к ней шли длинные, кружевные панталоны с завязками на талии.

Я натянула их, чувствуя себя клоуном в нелепом костюме.

Теперь мои ноги напоминали ножки пуделя в юбке.

Следующим слоем пошла рубашка.

Первая. Она была из тонкого льна, длинная, почти до щиколоток, с вышивкой на вороте.

Следом была вторая рубашка, более плотная, с длинными рукавами и манжетами.

— Ещё одна рубаха? – спросила я, чувствуя, что начинаю походить на луковицу.

— А это уже по теплу, сударыня. Весна на дворе, забыли что ль? Пока холодно.

Я не забыла.

Я вообще ничего не помнила, включая то, какой сейчас год, и на какой планете я нахожусь. Но спорить не стала.

Дальше пошёл корсет.

О, этот корсет.

Дуняша подошла ко мне сзади, приложила к спине жесткую конструкцию из китового уса и стальных пластин, а потом начала затягивать шнуровку.

— Осторожнее, – сказала я, когда она сделала первый рывок.

— А вы вдохните поглубже, сударыня!

Я вдохнула и она затянула. А выдохнуть уже не смогла!

— Дуняша, – просипела я. – Ты меня убить хочешь?

— Да что вы, сударыня! Это только на два пальца, ещё на два нужно! Выдохните!

— Если ты затянешь ещё на два, я задохнусь и точно умру… Вот все обрадуются.

Она ахнула от моих слов, но затянула ещё сильнее.

Я почувствовала, как мои внутренности собираются в жалкую кучку где-то под горлом, и глаза сейчас вылезут от орбит.

— Готово! – сказала она радостно.

Я попробовала дышать. Получилось плохо. Дышать тут – переоцененная функция, как выяснилось.

— Теперь наденем юбки, – объявила Дуняша.

Юбок было три. Первая – нижняя, из грубого полотна. Вторая была из хлопка и с оборками. Третья – верхняя, из тяжёлого шёлка, тёмно-синего, почти чёрного и нашлёпкой на зад.

И я стала похожа на утку.

Я стояла, раскинув руки, а Дуняша натягивала на меня эти бесконечные слои, завязывала тесёмки, застёгивала крючки, прикалывала булавки.

— Сколько это весит? – спросила я, когда она наконец закончила.

— Пустое, сударыня. Один пуд, не больше.

Один пуд?

В переводе на нормальные единицы – это килограммов шестнадцать.

— Дуня… я сейчас упаду, – честно призналась я.

— Не упадёте, сударыня. Вы ослабли, но снова привыкнете.

Я посмотрела в зеркало. Из него на меня смотрела женщина в пышном тёмно-синем платье, с кружевным воротником, длинными рукавами и пышным задом из-за нашлёпки.

Волосы Дуняша собрала в пучок на затылке, заколола гребнем.

— Красавица, – сказала она с гордостью.

— Я похожа на многослойный торт, – простонала я.

Дуняша лишь головой покачала.

* * *

Мы вышли из спальни. Коридор был длинным, тёмным, с высокими потолками и картинами на стенах.

Пахло сыростью и старым деревом.

Я шла медленно.

Во-первых, мне дико мешал корсет. Во-вторых, тяжёлые юбки тянули меня к земле. В-третьих, слабость ещё не прошла, и ноги подкашивались после каждого шага.

— Далеко идти? – спросила я.

— Так рядом, сударыня. Спальня графа смежная с вашей. Вам ли не знать?

Я промолчала. Мне ли не знать? Мне вообще ничего не знать. Я здесь как слепой котёнок, которого бросили в незнакомый дом.

Дуняша остановилась перед тяжёлой дубовой дверью. Постучала.

— Кто? – раздался голос. Низкий, грубый.

— Ваше превосходительство, это Дуняша. Супруга ваша пришла.

— Очнулась уже? – услышала я разочарованное. – Пусть уходит. Не желаю её видеть.

Дуняша растерянно посмотрела на меня.

Я кивнула. Она осторожно открыла дверь и посторонилась, пропуская меня вперёд.

— Подожди здесь, – сказала ей шёпотом.

— Ох, сударыня, а вдруг он...

— Не волнуйся.

Дуняша заволновалась, но кивнула и осталась за дверью.

* * *

Комната была большой, с высоким потолком и огромным камином, в котором горели дрова.

Пахло берёзой, дымом, кожей и мужчиной. Хороший запах, которого я не чувствовала уже очень давно.

Граф сидел в кресле у камина вполоборота.

Он был огромный. Даже сидя, он казался выше меня.

Широкие плечи, массивная грудь, руки, которые лежали на подлокотниках, как кувалды на наковальне.