Купеческая жена

— Рыдала? – скривилась я. – Прямо во время свадьбы?

— Да, сударыня. Свекровь ваша, матушка Михайлова, тогда ещё жива была, но через год померла, но тогда три дня головой трясла и говорила, что такого позорища в их роду ещё не бывало.

Я представила эту картину.

Бедная девочка в красивом белом платье, трясётся вся, лицо в слезах, стоит под венцом, а жених, ну просто огромный медведь с мрачным лицом, смотрит на неё с недоумением и раздражением.

— А в брачную ночь что-то было? – спросила осторожно.

Дуняша замялась и покраснела. Переступила с ноги на ногу.

— Ну, сударыня... я не знаю, что там было иль нет... Но вы утром плакали. Очень-очень сильно. А граф был мрачнее тучи. С тех пор вы в одной спальне не спали. И вообще...

— Что вообще?

— Я сомневаюсь, сударыня, – прошептала Дуняша, – что у вас что-то было в ту ночь.

Я тоже начала сомневаться.

Медведь, конечно, зверь, но не насильник же.

Скорее всего, он увидел рыдающую истеричку, плюнул и ушёл спать в другую комнату.

А потом уехал на войну, чтобы не видеть этого кошмара.

— А когда началась война с западом, – продолжила Дуняша, – Воин Иванович и предположить не мог, что за короткое время чета Шумиловых приберёт его богатство к рукам и разорит его!

— То есть мои папаша и мачеха разорили мужа? – уточнила я.

— Таки да, сударыня, – кивнула Дуняша. – Пока граф воевал, они хозяйничали здесь как у себя дома. Прислугу распустили, добро повывозили, новых долгов набрали. А вы... ох, вы только плакали и не могли ничего сделать.

— Потому что была несчастная, – закончила я за неё.

— Угу.

— А граф об этом знает, что он теперь гол как сокол?

— Знает. Как не знать, – вздохнула Дуняша. – Да и он теперь инвалид, что сделать-то может?

Дуняша вытерла глаза уголком фартука.

— И ещё более он не предполагал, что станет таким... – добавила она тихо. – Никто не предполагал.

Мы помолчали.

Я сидела перед зеркалом, смотрела на свою косу и переваривала информацию.

Бедная девочка. Родилась в богатой семье, потеряла мать, выросла без любви, нормального образования и без какой-либо надежды на светлое будущее.

Её продали за титул, как вещь.

Мужу не нужна. Родственники – хищники. А она просто кукла, которая умеет только плакать.

Класс.

* * *

— Дуняша, – заговорила я шёпотом. – А что, у меня совсем никого не было, кто бы меня любил? Подруга? Няня? Кошка? Хоть хомяк...

Дуняша задумалась.

— Няня ваша, Марфа Степановна, померла два года назад, – сказала она. – Только я и осталась у вас. А больше никого.

— И ты присматривала за мной, – кивнула я. – Спасибо тебе, милая.

— Да что вы, сударыня, – смутилась Дуняша. – Я ж вам как сестра. Я ж за вас... Только сложно было. Вы совсем не ели, всё время в печали, да в печали… Говорить не желали... Судьба у вас... Эх...

Я вздохнула. Мне было жаль мою предшественницу.

Ни характера, ни воли.

А откуда им взяться, раз воспитывали затворницей и клушей?

— Потому и тайну тебе доверила, что ты мне как сестра, Дуня. Хорошая ты, добрая, – бросила ей леща.

Она разулыбалась и кивнула, соглашаясь.

Я повернулась к ней на стуле, взяла её за руки.

— Но слушай меня внимательно. Я больше не та Анастасия, что была раньше. Побывав на грани жизни и смерти, я сильно изменилась, я другими глазами на весь мир теперь смотрю, и больше не умею плакать, да жалеть себя. Я умею действовать, и знаешь, что?

— Не-а, – мотнула она головой.

— Я вытащу этот дом из задн… из ямы. А графа поставлю на ноги, слышишь? Но для этого мне нужна твоя помощь, Дуня. Ты ведь со мной?

Дуняша смотрела на меня круглыми глазами. В них был коктейль из страха, восторга и любопытства.

— Всегда с вами, сударыня, – произнесла она твёрдо. – Куда ж я денусь-то!

— Вот и отлично, – улыбнулась ей. – А теперь давай спать, а то завтра будет тяжёлый день.

Я забралась под одеяло. Перина была мягкой, как облако. Подушки, ух, какие пуховые, и я утонула в них с головой, с удовольствием прикрыла глаза.

Но всё равно привычка – мощная вещь, мне очень хотелось на мой диван. Он всё же удобнее.

— Сударыня? – тихонько позвала меня Дуняша, уже из-за двери.

— М-м-м?

— Неужто правда, высшие силы дали вам знания?

— Правда, Дуня.

— А память? Вы мне не врёте?

Я открыла глаза. В темноте комнаты горел камин и одна свеча, и свет дрожал, отбрасывая тени на стены.

— Не вру, – произнесла я уверенно. – Ничего не помню, лишь имя своё. и то, что я хиру… э-э-э... что теперь я знахарка.

— Странно всё это, – вздохнула Дуняша. – Но я верю вам. Спите, сударыня, утро вечера мудренее.

— Спокойной ночи, Дуня. Завтра ещё тебя поспрашиваю.

— Как пожелаете.

Дверь закрылась, и я осталась одна.

В голове гудело, слишком много информации и слишком много проблем.

Вообще слишком много всего, чёрт побери!

Но я хирург и привыкла спасать людей.

А этот пациент, граф Воин Михайлов, был ещё не самым безнадёжным в моей практике.

Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.

Глава 5

* * *

— Анастасия —

Проснулась от того, что кто-то очень настойчиво долбил изнутри в мою голову.

Нет, не так.

Проснулась от того, что в доме творилось такое, будто по крыше бегало стадо слонов в железных башмаках.

Деревянный дом – это, знаете ли, та ещё акустическая система.

Каждую мышь слышно так, будто это не мышь, а резвый медведь.

А уж когда кто-то ходит, ругается, гремит посудой и орёт дурниной, тут уж не то, что проснёшься, тут из гроба встанешь.

Я открыла глаза.

Потолок с лепниной. Люстра. Бархатные портьеры.

— Ах да, – сказала я потолку. – Я в прошлом. Или в другом мире. Надеюсь, что я просто в дурдоме.

Потолок промолчал. Потолки вообще редко бывают разговорчивыми по утрам.

Я села на кровати.

Тело заныло, запротестовало и даже заскрипело, как старая телега.

Голова кружилась, в глазах плыло, и вообще ощущение было такое, будто я вчера выпила три ведра чего-то очень крепкого.

— Так, – прошептала. – Проверим, на что способно это тело на второй день после «болезни».

Я спустила ноги с кровати и встала. Устояла, что уже хорошо.

Попробовала поприседать. Раз. Два...

— Кхрр... – вырвалось из горла.

На третьем приседе сердце забилось так, будто я бежала стометровку с препятствиями.

Ноги дрожали, как желе.

— Чёрт, не мышцы, а кисель...

Попробовала отжаться.

Раз... и я уже лежала на ковре вниз лицом.

— Ну, Анастасия Аркадьевна, – сказала ковру. – С таким образом жизни ты бы и до сорока не дожила. Ты, милочка, не жила, а медленно умирала.

Ворс ковра противно щекотал нос.

Я кое-как поднялась, отряхнулась и уже хотела позвать Дуняшу, как вдруг...

Где-то в доме раздался такой женский ор, что у меня волосы на голове зашевелились.

— ...Да как вы смеете, мерзавки! Я вас всех на конюшне выпороть прикажу! Ах, твари вы, дряни все!

Голос был пронзительным, как бормашина, и таким же «приятным». Я даже скривилась от неожиданности.

— Это кто там так эмоционально выражается?

Ответа не последовало. Зато последовал топот. Кто-то бежал по коридору, громко рыдая.

Я открыла дверь и буквально столкнулась нос к носу с девушкой лет семнадцати, в фартуке и чепце.

Лицо у неё красное, глаза распухли от слёз, и вся она дрожала, как осиновый лист.

— Ой! – пискнула девушка, увидев меня. – Ой, простите, сударыня...Ради бога! Я не хотела! Я...

Она всхлипнула и побежала дальше, даже не остановившись. Только пятки сверкнули.

Я проводила её взглядом и уже открыла было рот, чтобы крикнуть кого, дабы узнать, что здесь происходит, как из-за угла вылетела Дуняша.

Растрёпанная, раскрасневшаяся и с круглыми глазами.

— Сударыня! – выдохнула она, влетая ко мне в комнату. – Ах, сударыня, хорошо, что вы уже встали! А я уж думала...

— Дуня, – перебила её, затаскивая внутрь и закрывая дверь. – Объясни мне, ради всего святого, что здесь происходит? Кто так орал? И почему та девушка рыдала, будто её только что приговорили к ссылке?

Дуняша перевела дух. Потом ещё раз. Потом икнула.

— Ой, беда-а-а... – протянула она. – Матушка ваша...

— Не матушка она мне, – перебила её, поморщившись. – Мачеха. Называй вещи своими именами, Дуня. Мать – это та, которая родила, вырастила и любила. А эта пришла и всё сожрала.

Дуняша кивнула, соглашаясь.

— Так мачеха ваша, Клавдия Петровна, узнала, что вы поправились, – продолжила она шёпотом. – И как узнала, так разозлилась и дико разоралась. Девки с кухни ей под горячую руку попались. Отругала их ни за что, ни про что. А Степанида, та, что мимо вас пробежала, так та ей слово поперёк сказала, что не виноваты они, что сударыня жива...

— То есть, – медленно сказала я, – моя мачеха расстроена тем, что я жива?

Дуняша замялась.

— Не мне об этом говорить, сударыня...

— Дуня.

— Да расстроена, – выдохнула она. – У неё такие планы были... Если бы вы померли, то...

— Что «то»? – спросила, чувствуя, как где-то в груди закипает ярость.

Дуняша оглянулась по сторонам, будто боялась, что нас подслушивают, и прошептала:

— Государство, сударыня, выплачивает за смерть супруги графа, если она померла и не успела наследников оставить... огромную сумму. Тысяч десять серебром. Ведь это потеря потерь! А если ещё и муж помер бы следом, то наследство всё Шумиловым отошло бы. Поскольку граф Михайлов детей пока не нажил, а родных у него не осталось, а вы, прости господи, без памяти лежали, и докторус сказал, что можете и не очнуться...

Я прислонилась к стене.

— То есть, – проговорила медленно, – моя мачеха за мою смерть рассчитывала получить десять тысяч серебром? Я верно тебя поняла?

— Думаю, да, сударыня, – прошептала Дуняша. – Граф же инвалид, а все его дела в свои руки мачеха ваша взяла. Ох, а если бы и граф преставился, то всё, что у него осталось, отошло бы вашему батюшке. А батюшка ваш, сами уже знаете, под каблуком у Клавдии Петровны наглухо сидит. Вот она и надеялась...

— Что я сдохну, – закончила за неё. – А потом, возможно, и граф того, случайно на ножик упадёт, раз двадцать, или лестница под ним подломится. Или подушка сама собой на его лицо переползёт.

Дуняша перекрестилась.

— Не приведи господь, сударыня. Какие страсти вы говорите.

Я постояла минуту, переваривая информацию.

Десять тысяч серебром. Это сколько в переводе на современные деньги? Миллионы, наверное, получается, целое состояние.

Ради таких денег люди убивали, предавали и продавали родных.

А моя мачеха, оказывается, была не просто стервой, она была стервой с бизнес-планом.

— Дуня, помоги-ка мне собраться.

— Куда собрались, сударыня? – ужаснулась служанка.

— К родственничкам, – усмехнулась я.

Пора с ними познакомиться.

А заодно и к графу наведаюсь. Надо его нормально обследовать.

И вообще, мне нужно понять, где я нахожусь. Какой век? Какая страна? И что здесь с медициной? Есть ли тут хирурги? Или все лечатся заговорами и банными вениками?

— Дуня, а какой сейчас век? – спросила её.

Дуняша посмотрела на меня с недоумением.

— Так девятнадцатый век, сударыня, – произнесла она осторожно. – Тысяча восемьсот... ой, забыла, какой нынче год. А живём мы в Российской Империи.

Родина, что уже хорошо.

— Понятно, теперь давай одеваться.

* * *

Дуняша встрепенулась и выбежала за дверь.

Вернулась она через минуту снова с огромным ворохом ткани, что я испугалась, что меня сейчас в этом закопают.

— Вот, сударыня! – провозгласила она торжественно. – Платье красоты невиданной! Сама мастерица из Московии шила! Граф заказывал, когда вы только поженились, да не успели вы в нём походить, он на войну уехал. А мы его берегли, для особого случая...

Она развернула платье, и я ахнула.

Оно и в правду было прекрасным.

Небесно-голубой шёлк, нежнейшие кружева и вышивка серебряной нитью. У платья была пышная юбка и узкий лиф.

Не просто платье, а платье мечты.

В своей прошлой жизни я ходила лишь в джинсах и медицинской униформе.

— Красиво, – пробормотала я.

— А корсет-то какой! Гляньте! – Дуняша извлекла из-за пазухи кружевное сооружение, напоминающее орудие пыток. – Новый и тоже из Московии!

Я посмотрела на корсет.

— Нет, – отрезала решительно.

— Что «нет»? – не поняла Дуняша.

— Корсет надевать не буду, – заявила твёрдо.

Дуняша выронила корсет на пол. Тот звякнул, отскочил и замер в углу, обиженно сверкая костяными пластинами.

— Как это, не будете, сударыня? – ахнула она. – Это же неприлично! Дамы без корсета – это... Это…

— Срам, стыд, позор, – перечислила я. – Знаю. Дуня, посмотри на меня.

Дуняша посмотрела.

— Я похожа на скелет, обтянутый кожей, – заявила я и провела руками вдоль тела, подчёркивая своё состояние. – Мне мясо наращивать надо, а не становиться соломинкой. Я и так еле стою на ногах, а если ещё и ребра сдавлю этим... пыточным устройством, то я просто упаду и никогда не встану.

— Но, сударыня...

— Я сказала – нет. – Я скрестила руки на груди. – Если хочешь, сама надевай его и ходи, да радуйся красоте невиданной.

Дуняша отшатнулась и за сердце схватилась.

— Ой, что вы, сударыня! Мне по статусу не положено! Я ж горничная! А горничным такой красоты корсеты носить – это...

— Неприлично? – усмехнулась я.

— Не по чину, – вздохнула она. – Ладно, сударыня. Как скажете. Только если кто заметит...

— Никто не заметит, – заверила её. – Платье новое и пышное, под ним ничего не видно. А если и заметят, то скажу, что после болезни кости болят. Это, кстати, чистая правда.

Дуняша с сомнением покачала головой, но спорить не стала.

Мы начали одеваться.

Без корсета это заняло от силы минут пятнадцать.

Панталоны нацепила.

Следом пошла первая рубашка.

Потом вторая рубашка.

Юбка нижняя…

Блин, я уже ненавижу одежду.

Юбка верхняя… А кто там корсеты отменил? И вообще женщин избавил от тысячи слоёв одежды? Коко Шанель?

Само платье надела и я уже дышала, как загнанная лошадь.

Устала только от одевания. Кошмар.

Пуговицы, крючки, тесёмки, бантики.

Я начала звереть.

— Господи, сколько же всего, – пробормотала я, когда девушка закончила. – Дуня, скажи, когда я последний раз баню обещала?

— Ох, давно. Хотите, на вечер устрою, сударыня?

— Хочу. Очень.

— Тогда всё устрою, – пообещала Дуняша. – Истопим, травок добавим, веничком похлещем...

— Веничком не надо, – сказала поспешно. – Я пока ещё нежная. Просто помыться хочу.

Дуняша засмеялась.

Заплела мне косу, толстую, красивую, уложила короной вокруг головы.

В зеркало было приятно смотреть.

Из него на меня глядела не бледная доходяга, а настоящая барышня, ой, то есть барыня (замужняя всё-таки) румяная от одевания, пока ещё не свежая, но молодая, в красивом голубом платье.

В том времени я была старше. Тут совсем молодуха. Но это хорошо. Только здоровье нужно поправить.

— Красавица, – сказала Дуняша с гордостью.

— Почти, – улыбнулась я. – Ладно, я готова.

— А трапезу, куда приказать подать, сударыня? – спросила Дуняша. – В спальни к вам? Или с матуш... с мачехой будете завтракать?

Не приведи господи с этой змеёй кушать!

— С мужем буду завтракать, – произнесла я. – Прикажи туда всё подать.

Дуняша округлила глаза.

— Ох, его превосходительство может не обрадоваться.

— Всё равно подай, – заявила твёрдо. – Скажешь, что я велела, и добавь чего-нибудь сытного. Каши там с маслом, ещё яиц и хлеба. И мясо если есть, его тоже тащи.

— Мяса нет, сударыня, – вздохнула Дуняша. – Последнего барана вчера зарезали. На поминки...

— Ах, да на мои поминки, – вспомнила я. – Знаю. Ладно, будем довольствоваться тем, что есть.

Дуняша кивнула и выбежала выполнять приказания, а я осталась стоять перед зеркалом, разглядывая себя.

Голубое платье мне очень шло. Кожа у меня была уже не такая бледная, щёчки порозовели и глазки блестели.

— Ну что ж, Анастасия Аркадьевна, – сказала своему отражению. – Пойдём-ка знакомиться с уродственничками. А заодно будем кормить меня и медведя.

Отражение кивнуло.

Я поправила кружевной воротник и глубоко вздохнула. Корсета не было и это кайф!

И я вышла в коридор.

В доме снова кто-то орал, но теперь я знала, кто именно.

И у меня было такое предчувствие, что к вечеру орать будет уже не только мачеха.

— Сейчас познакомимся, Клавдия Петровна, – прошипела я, направляясь в сторону криков.

Глава 6

* * *

— Анастасия —

Шла я, значит по коридору, да по сторонам осматривалась.

Дом, надо сказать, был добротным.

Высокие потолки, красивая лепнина и дубовые панели на стенах. Мебель в доме тоже добротная, красивая и резная, сделана из тёмного дерева.

И вроде всё хорошо, но мой глаз быстро нашёл недостатки.

На багетах лежала пыль, в углах паутины было столько, что можно её на пряжу пускать.

Ещё одна картина висела криво, будто кто-то проходил мимо, задел её и не поправил, гад.

Ваза с засохшими цветами на подоконнике возмутила меня. Зачем она тут вообще?

Надо навести порядок, но это всё после, сначала нужно разобраться с тем, откуда шёл этот ужасный звук.

Голос мачехи я узнала бы теперь из тысячи, ведь он был похож на звук работающей бензопилы.

Свернула в коридор, толкнула тяжёлые двери, и попала на кухню.

Остановилась я на пороге и удивлённо подняла брови.

Зрелище, конечно, было эпичным.

Просто дым коромыслом. Всё на кухне было в дыму, в котором словно призраки мелькали фигуры в фартуках.

А в центре этого хаоса разворачивалась трагедия.

На полу, сидя на коленях, рыдала девушка, а перед ней валялась разбитая тарелка и море осколков.

Рядом с ней на корточки присела Дуняша, принялась помогать собрать черепки и начала успокаивать её.

А над ними возвышалась, честное слово, я даже мысленно поперхнулась. Тётка, прости господи, была размером с хорошего быка. Нет, давайте мы не будем оскорблять быков.

Всё-таки бык – это грациозное животное, а вот это было нечто иное. Я бы сказала, что это монументальная гора.

И эта гора стояла, расставив широко ноги, уперев руки в бока, и трясла всем, чем можно трясти.

Тридцать три подбородка колыхались, как студень, брыли были толстые, обвисшие и активно ходили ходуном.

— Ещё одна криворукая на мою голову за одно утро! Вы решили всю посуду перебить, дряни?! – орала она, и голос её заставлял дрожать даже стены. – И тебя тоже выпорю, а потом на казнь, дуру, отправлю! Всё равно никому такая криворучка не нужна! Что смотрите?! Всех урою, я сказала-а-а-а!

Поварихи, помощницы и судомойки, все они стояли по стойке смирно, вжав головы в плечи, и дрожали, как осиновые листочки.

Никто не смел пикнуть и пошевелиться.

Я перевела взгляд на эту... даму.

Клавдия Петровна, мачеха моя ненаглядная.

Внешность у неё была яркая. Это была жгучая брюнетка. Её волосы, чёрные, как смоль, были собраны на затылке в тугой пучок.

Кожа у неё смуглая, будто она всё лето провела на юге, губы полные и алые, то ли от природы, то ли были накрашены.

Нос у неё выдающийся, длинный и с горбинкой. Такой нос мог бы украсить профиль римского патриция.

Глаза у мачехи были огромные и чёрные, как угли.

А брови густые, прегустые, точнее, бровь была одна – монобровь, густая, чёрная и тянулась она через всю переносицу.

У Клавдии Петровны даже темнел пушок усиков над верхней губой.

И одета она была в строгое платье тёмно-изумрудного оттенка.

Я смотрела на неё и не могла понять, красивая она или страшная?

С одной стороны черты крупные, но правильные, а вот с другой... Это выражение лица, мимика, и этот рот, открытый в крике...

«Нет, – решила я, – если ей скинуть килограммов тридцать, убрать монобровь и научить манерам, то точно будет эффектная дама. Но пока что прямо Салтычиха местного разлива, только пока без уголовного дела».

— Быстро убирай всё и вали на конюшню, тварь! Розги тебя, бестолковую уже заждались! – продолжала орать Клавдия Петровна. – Кто ещё хоть что-нибудь разобьёт, попортит, тоже пойдёт под розги! Все всё поняли?!

Девушка зарыдала пуще прежнего, и руки у неё задрожали.

И тут я поняла, что пора вмешаться, потому что, знаете, я хоть и из другого мира, но порядок вещей уловила быстро.

Я замужем за Воином, а он тут, между прочим, хозяин. Значит, я здесь хозяйка.

Не Клавдия Петровна, не папенька, и вообще никто, а именно я – хозяйка. И я, между прочим, имею право голоса.

И я сделала шаг вперёд.

— Я отменяю всякое наказание, – заявила ледяным тоном.

Голос прозвучал негромко, но в этой кухне, где только что орали на весь дом, тишина показалась звенящей.

Все удивлённо замерли.

— Никто никого пороть не станет, – продолжила я. – Это мой приказ, как графини и хозяйки этого дома. Всем всё ясно?

Тишина.

Мне показалось, что даже дым перестал клубиться.

Дуняша поднялась с колен, улыбнулась одними уголками губ и встала за моей спиной, как верный солдат за командиром.

Я почувствовала её надёжное присутствие. Хорошая, всё-таки девка.

А вот Клавдия Петровна медленно развернулась, как танк, который наводит орудие на цель.

Её чёрные и огромные глаза зло сощурились, губы уродливо скривились, и всё её лицо пошло красными пятнами.

— Настька! – выпалила она. – Дура ты безмозглая!

Я удивлённо моргнула.

Она это мне? Графине? Жене графа Михайлова при прислуге?

— Живо вернись в свои комнаты! – продолжала она, набирая обороты. – Не лезь не в своё дело, безумная!

Я даже воздухом поперхнулась.

— Ещё одно негативное слово в мой адрес, – произнесла я тихо, но так, что слышали все, – и вас, Клавдия Петровна, я отправлю под суд.

Она открыла рот и осталась с открытым ртом.

Картина маслом «Мачеха в шоке».

Я отвернулась от неё, как от пустого места, и обратилась к прислуге:

— Порядок здесь наведите и вернитесь к работе. А эту...

Небрежно кивнула в сторону мачехи.

— Сюда больше не впускать, и в дела усадьбы не посвящать. Я здесь хозяйка, а не Клавдия Петровна. Девушки, вы всё уяснили?

Они синхронно закивали. Глаза у всех были круглые, как плошки.

— Уяснили, сударыня, – прошептала одна из поварих.

— Вот и славно.

И тут я вспомнила про баранину.

— Кстати, тут до меня слухи дошли, что на мои «поминки» барана забили. Мясо где?

На кухне повисла пауза.

Главная кухарка, женщина лет сорока, плотная, сильнаяи видно, что с характером, выступила вперёд.

В глазах её читалась такая радость, будто ей только что объявили об оплачиваемом отпуске.

— Так графиня Клавдия Петровна распорядились всего барана псам отдать, – сказала она, и в голосе её звучало едва скрываемое злорадство. – Я могу отправить кого-нибудь, чтобы у мясника спросить, раздал он уже мясо псам, аль нет.

Я скрипнула зубами.

Вы это слышали?

Барана – псам?!

Когда самим жрать нечего?!

А она собакам мясо отдавать?!

— Да, – процедила я. – Сделай, пожалуйста. Надеюсь, он эту глупость не совершил. Если всё хорошо, то возьми мясо под свой контроль и наготовь из баранины всего. Поняла?

— Да-да, сударыня! – обрадовалась кухарка. Глаза её сияли. Наконец-то кто-то эту злыдню Клаву осадил.

— Любаша, отправь Светлану, она самая шустрая, – подала голос Дуняша из-за моей спины.

— Так и сделаю. Светка, подь сюды!

И тут Клавдия Петровна отмерла.

До этого она стояла, как статуя.

Видимо, её мозги перезагружались из-за системной ошибки, которую вызвало моё поведение.

Ошибка была фатальной, ведь я вела себя не по сценарию. В её сценарии размазня Настька должна была лежать в беспамятстве или, на худой конец, плакать в углу, а не раздавать приказы.

— Ты чего это удумала?! – заорала она, придя в себя. – Матушку родную срамить решила?! Да как ты посмела!

— Вы мне не мать, – отрезала я и спросила громко, чтобы слышали все: – Управляющий где?

Дуняша вздохнула.

— Так-с... графиня Клавдия Петровна всех разогнали, в свои руки всё взяли, – сдала Дуня графиню с потрохами.

Ага. Значит, эта дрянь не просто разоряла графа, а ещё и нагло обворовывала.

Управляющего выгнала, бухгалтерию прибрала к рукам... Нехилый такой бизнес устроила «матушка».

— Значит так, Клавдия Петровна, – сказала я, глядя ей прямо в глаза. – Идёмте сейчас же вместе. Бумаги мне все отдадите.